Как бабочки укротили клыки и когти

День стоял тёплый, солнечный. Лес встречал её щебетом птиц и шелестом листвы. И странное дело — за весь этот долгий путь она ни разу не вспомнила о Дискорде. Ни когда перешагивала через корягу, которую в прошлый раз обходила со страхом. Ни когда проходила мимо того места на тропе. Ни когда в кустах зашуршала белка. Мысли были заняты другим: Энджел, хижина, засохшие цветы на подоконнике, которые надо полить, и зелёный чай с мятой, который она заварит, как только вернётся. И это было славно. Освобождающе. Впервые за двое суток она чувствовала почти покой. Лес начал редеть. Сквозь стволы уже виднелась крыша её дома, заросшая плющом. Флаттершай ускорила шаг — захотелось скорее сбросить обувь, пройти босиком по траве, открыть окна и впустить внутрь ветер. --- Она подошла к двери. Достала ключ из сумки. Вставила в замок. Щёлк. Повернула ручку, толкнула дверь — и замерла на пороге. Мир внутри её дома перестал существовать. Всё было перевёрнуто. Стулья, которые она вчера так аккуратно расставляла у стола, валялись на боку, спинками вниз, будто их кто-то пнул в приступе ярости. Любимый плетёный коврик, подаренный матушкой, висел на стене — почему-то вверх ногами, и ворс его странно колыхался без ветра. Глиняные миски и кружки, которыми она так дорожила, разбиты вдребезги — острые черепки усеивали пол, поблёскивая в скудном свете. А её одежда... Флаттершай не поверила своим глазам. Её платья, юбки, вязаные кардиганы — всё, что она так бережно складывала в сундук, — парило под потолком. Белое хлопковое мелькнуло над её головой, за ним — салатовое, розовое, жёлтое. Они кружились в медленном, зловещем хороводе, как призраки повешенных. А в центре этой картины, на том самом месте, где она обычно молилась перед сном, стоял Он. В своём истином облике: лохматый, рогатый, когтистый, с горящими янтарными глазами и этой вечной ухмылкой во всю пасть. Он не прятался, не сидел в тени — он красовался, раскинувшись в её кресле, будто был здесь хозяином. Флаттершай не могла вымолвить ни слова. Дыхание перехватило. В горле встал ком, а к глазам подступили слёзы — не только от страха, но от какой-то щемящей, детской обиды. Она же ничего ему не сделала. За что? — Ну, здравствуй, моя дорогая, — голос Дискорда прозвучал непривычно ласково, отчего стало ещё страшнее. Он лениво поднялся из кресла, сделал шаг вперёд, змеиный хвост волочился по разбитым черепкам с хрустом. — Как тебе мой порядок? Он сказал это с таким самодовольством, что Флаттершай на мгновение забыла о страхе. В груди что-то горячо всколыхнулось. — Т-ты... — голос её сорвался. Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё — «зачем», «уходи», «ты чудовище», — но слова запутались в комке слёз. Вместо этого она просто смотрела на разбитую посуду, на перевёрнутые стулья, на парящие в воздухе платья... и молчала. Энджел в корзинке забился в истерике. Кролика трясло, зубы стучали как кастаньеты. Дискорд наклонил голову набок, будто разглядывал коллекцию бабочек. — Что же ты молчишь? — спросил он с притворным удивлением. — Я думал, ты обрадуешься гостю. Немного оживил твою унылую берлогу. Он щёлкнул пальцами — и её кружка, самая любимая, с нарисованным ромашками, взлетела с полки и с глухим звоном разбилась о стену в двух дюймах от её головы. Флаттершай вздрогнула, но не сдвинулась с места. Только сжала ручку корзинки так, что побелели костяшки. И тогда, глядя на её побелевшее лицо и дрожащие губы, Дискорд вдруг остановился. Перестал улыбаться. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не раскаяние, нет, скорее... любопытство. — Ты не плачешь, — констатировал он. — Почему? Я ломаю твои вещи, я врываюсь в твой дом, я пугаю тебя до смерти... а ты не плачешь. — Потому... — Флаттершай наконец нашла голос. Тихий, хриплый, но не сломленный. — Потому что слёзы... это то, чего ты хочешь. Дискорд замер. И в тишине, нарушаемой только стуком кроличьих зубов, они смотрели друг на друга — сквозь хаос, сквозь разбитую посуду и парящие платья. — Какая же ты... — начал он, но не закончил. Отвернулся. Щёлкнул пальцами — и вся мебель с грохотом встала на места. Черепки собрались в миски и кружки, будто склеенные невидимым клеем. Одежда мягко опустилась в сундук. В доме снова стало чисто и тихо. — Ты скучная, — бросил он через плечо, пряча глаза. — Я пожалел, что пришёл. И прежде чем Флаттершай успела ответить, он растаял в воздухе, оставив после себя лишь запах озона и чужой тоски. Флаттершай постояла посреди комнаты. Перевела дыхание. Поставила корзинку с Энджелом на пол. Кролик тут же выскочил, обежал дом по периметру, всё обнюхал — и, убедившись, что опасность миновала, забрался на свою лежанку и обиженно замер, будто говорил: «Я не для таких стрессов создан». Девушка медленно опустилась на колени. Подобрала с пола одну маленькую глиняную ромашку — от той самой разбитой кружки. Провела пальцем по шероховатому краю. — Зачем ты приходил? — прошептала она в пустоту. В ответ — тишина. Но ей показалось, или за печью что-то едва слышно вздохнуло? ______