Как бабочки укротили клыки и когти

После вчерашнего происшествия, доставившего Флаттершай немало забот, она проснулась разбитой. Тело ныло, веки тяжелели при малейшем движении, и единственное, чего ей хотелось — ничего не делать. Она решила провести этот день в покое: сидеть перед камином, попивать чай с мятой и гладить Энджела, свернувшегося клубочком у неё на коленях. Мысль о прогулке в деревню даже не возникла — слишком далеко, слишком много людей, слишком много сил, которых у неё сейчас не было. — Надо предупредить родителей, — вспомнила она. Флаттершай написала короткую весточку: «Матушка, батюшка, со мной всё хорошо, я просто отдыхаю. Не волнуйтесь. Целую. Ваша Флатти». Свернула бумажку трубочкой, привязала к лапке почтового голубя и выпустила в окно. Птица взмыла в небо и скрылась за верхушками сосен. День тянулся мягко и неторопливо. Огонь в камине потрескивал, чай в кружке остывал, Энджел посапывал, иногда шевеля розовым носиком во сне. Флаттершай прикрыла глаза, откинувшись в кресле, поджав под себя босые ноги. Она не заметила, как уснула. Сколько прошло времени — час или два, — она не знала. Разбудило её странное ощущение: кто-то щекотал ей нос. Щекотно, остро и мягко одновременно. Она задергала носом, сморщилась и медленно открыла глаза. Прямо перед ней, склонившись почти вплотную, висело перевёрнутое лицо Дискорда — козлиная бородка, кустистые брови, янтарные глаза с вертикальными зрачками и хищная улыбка. Его хвост лениво извивался в воздухе, а орлиная лапа застыла в дюйме от её носа — видимо, он только что отдернул коготь. — Привет, моя спящая красавица! — громко и насмешливо поприветствовал он. Флаттершай вскочила с кресла, как ошпаренная. Сердце ухнуло куда-то вниз. — Опять ты здесь! Что тебе ещё нужно? — воскликнула она, встав на сиденье кресла (так было выше, безопаснее). Дискорд лениво пожал плечами: — Мне — ничего. Просто зашёл проведать тебя. — Извини, конечно, но я тебя не приглашала. — Цыц, — он мягко, но настойчиво опустил её на пол с помощью львиной лапы, поставив прямо перед собой. — Невежливо так встречать гостя. А я, между прочим, старше тебя в миллиарды раз. — Пф, — буркнула она себе под нос, отвернувшись. — Тоже мне, «гость». — Но-но-но, я всё слышу! — из его впалой щеки внезапно выросла человеческая рука с длинными бледными пальцами и указала на ухо. Жест получился подчёркнуто театральным, почти оскорбительным. Флаттершай закричала — от неожиданности, от того, как неправильно, неестественно выглядела эта рука на его зверином лице — и вывалилась из кресла, грохнувшись на пол. — Какая же ты растяпа! — усмехнулся Дискорд, а потом добавил, будто это всё объясняло: — Ну, привыкай. К моим странностям. — Ты с ума сошёл? — прошептала она, поднимаясь с пола. — Я и так сумасшедший, детка! — его зрачки вдруг превратились в спирали и начали вращаться с жутковатой быстротой. Она закатила глаза. Он договорил за неё: — Сумасшедший? Да, знаю. — На его довольной морде было написано искреннее удовольствие. Флаттершай ничего не ответила. Только скрестила руки на груди. И вдруг Дискорд переменился. Поник, выпятил нижнюю губу, и в его голосе зазвучала такая обида, будто ей лет пять и ей не купили игрушку: — Какая-то ты негостеприимная, Флаттершай! Нет, чтобы предложить гостю поесть, выпить чаю, воды холодной, усадить его на уютное местечко... Она смотрела на него и не понимала. Только что рычал и скалился, как зверь, — теперь капризничает как дитя. Вчера крушил её дом — сегодня жалуется на негостеприимность. «Я, кажется, обречена жить с этим психом», — подумала она. И сама удивилась слову «жить». — О чём задумалась? — немедленно оживился он. — Обо мне? О-оу, я, конечно, безупречен, но чтобы настолько... Он не договорил — шевельнул когтем орлиной лапы, и Флаттершай оказалась сидящей за столом. Перед ней дымились две чашки чая и стояла целая тарелка печенья с шоколадной крошкой. — Откуда... — начала она, но он перебил: — Раз ты была не в состоянии обслужить меня, я не стал утруждать тебя. — Он с театральным скрипом отодвинул для себя стул и сел напротив. Флаттершай взяла ложечку, принялась машинально помешивать чай. Потом подняла глаза и посмотрела на него настороженно. — Ты ведь ничего туда не подсыпал? — Как ты можешь не верить мне, о милая! — развёл он лапами. — А как я должна верить? Ты две ночи подряд пугал меня чуть ли не до смерти. В первый раз тебе это особенно хорошо удалось. — До чего же мнительная, — вздохнул он. — Вот! Он отпил из своей чашки. Сделал большой глоток, демонстративно, даже причмокнул. Флаттершай подождала секунду — ничего не случилось. Ни извержения огня, ни превращения в лягушку. Тогда она тоже сделала глоток. Чай оказался обыкновенным — мятным, чуть сладковатым, приятно согревающим. Печенье хрустело, рассыпалось шоколадной крошкой и тоже не таило в себе ни яда, ни магии. Дискорд улыбнулся — на этот раз почти добродушно — и быстро осушил свою чашку. Когда Флаттершай потянулась к его кружке, чтобы унести её в раковину, он щёлкнул пальцами, и посуда сама вымылась и встала на полку. — Ох... извини меня, Дискорд, — сказала она, переминаясь с ноги на ногу. Странное чувство вины шевельнулось в груди. — Извиняться не стоит, — ответил он небрежно. — Меня твои ужимки никак не задели. И это, как ни странно, её успокоило. Не полностью — доверия пока не было, — но она вдруг поняла, что те нехорошие мысли, что крутились в голове, уже почти улеглись. — Что ж, — сказала она, снимая с крючка у двери шляпу с жёлтой лентой. — Прогуляемся? Он чуть склонил голову, будто удивившись предложению. — С радостью. --- Они вышли из хижины вдвоём — страшный, причудливый драконикус и она, светловолосая девушка в белом платье. Контраст был таким сильным, что даже птицы в ветвях замолчали, провожая их взглядами. Вскоре лес расступился, и перед ними открылось поле. Бескрайнее, усеянное лютиками. Жёлтые цветы тянулись до самого горизонта, сливаясь с солнцем настолько, что непонятно было, где земля, а где небо. Ветер гнал по траве мягкие волны, и от этого поле дышало, жило. Флаттершай остановилась на краю, вдохнула полной грудью — запах мёда, пыльцы и свободы. — Давай в догонялки, — сказала она и легонько, почти невесомо толкнула Дискорда в грудь. Для неё это было просто движение. Но для него... Прикосновение её ладони через ткань платья отозвалось там, где у него должно было быть сердце, — как взмах крыла бабочки. Лёгкий, щекотный, невыносимо приятный. Он замер. А она уже отбежала на несколько шагов, обернулась, засмеялась: — Ха-ха, ты водишь! Ветер подхватил жёлтую ленту её шляпы, растрепал светлые волосы. Она стояла посреди лютиков — белое платье, соломенные пряди, шляпа, вот-вот готовая слететь, — и вся она казалась сотканной из света. Дискорд не мог сдвинуться с места. Смотрел. Молчал. Такая бесконечно далёкая от его хаоса. Такая живая. — Дискорд! — крикнула она. — Что ты стоишь как истукан? Води уже! Он не ответил. Тогда она сама пошла к нему — легко, почти вприпрыжку, не боясь. Но как только её пальцы коснулись его лапы, он рассыпался. На тысячи розовых бабочек — трепещущих, живых, которые взметнулись в небо и разлетелись в разные стороны. Флаттершай замерла с открытым ртом. Это было так красиво, так неожиданно, что она забыла дышать. — Сзади, — прошептал голос у самого уха. Она обернулась — и получила лёгкий хлопок по спине. Не больно, а скорее игриво, так дразнят маленьких детей. — Ты водишь! — крикнул Дискорд, уже отбежав на другой конец поля. — Эй! Так нечестно! — засмеялась Флаттершай и бросилась за ним. Он смеялся — громко, раскатисто, и от этого смеха по цветочному полю прошёлся ветер, пригибая лютики к земле. Они бегали и резвились бы так до самого заката, если бы Энджел, которого Флаттершай захватила с собой в корзинке, не начал требовательно теребить её за подол платья — мол, проголодался. — Энджел хочет есть, — виновато сказала она. — Мне пора домой. — Подожди. Дискорд сделал шаг вперёд — она инстинктивно шаг назад. Он протянул львиную лапу, раскрыл когтистую пятерню... И на его ладони, словно цветок, распустилась бабочка. Розовая, трепещущая — точь-в-точь как те, что вылетели из него самого. Он молча протянул её Флаттершай. Бабочка перепорхнула с его лапы на её палец, посидела мгновение и растаяла в воздухе, оставив после себя только лёгкий, сладковатый аромат. Флаттершай ничего не сказала. Только улыбнулась — тихо, краешком губ, но так, что у Дискорда снова кольнуло в груди. Щелчок когтя — и она уже стояла на пороге своей хижины. Корзинка с Энджелом в руке, лютиковый запах в волосах и странное, щемящее чувство в груди. Она закружилась по комнате, прижимая к себе растерянного кролика. — Энджел, если бы ты знал, как это было невероятно... — прошептала она мечтательно. Кролик недовольно затопал — ему было плевать на невероятность, он хотел есть. — Ой, прости, малыш! — Флаттершай быстро нарезала овощей и поставила миску перед ним. Энджел, сменив гнев на милость, жадно набросился на еду. А девушка опустилась в кресло, подпёрла подбородок рукой и уставилась в окно. Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в розовое — точь-в-точь как те бабочки. — Эх, странный ты, Дискорд... — вздохнула она. — Очень странный. Но в голосе её не было страха. Было что-то другое. Что-то, чему она пока не решалась дать имя. Энджел доедал свою морковь. Флаттершай смотрела на закат. И впервые за долгое время на душе у неё было почти спокойно. ______