It’s just "art"

Майк проснулся от запаха кофе и бекона, плывущего вверх по лестнице на чердак. Солнечный свет падал на его спальный мешок, и он просто лежал, глядя в потолочные балки, а сердце уже колотилось так, будто он отмахал десять километров. Это было самое большое событие в его жизни, и он знал, как глупо это звучит. Всего час сидеть и дать Уиллу себя рисовать, и бог знает, зачем он вообще на это согласился. После колледжа они почти не виделись. Настоящая жизнь мешала: новая работа Майка сценаристом, дедлайны Уилла по галереям. Сообщения превратились в «скоро спишемся», а потом в месяцы тишины. Та лёгкость, что была между ними, просто… угасла. Майк говорил себе, что это нормально. Люди взрослеют. Люди заняты. Люди двигаются дальше. Только он не двинулся. Не по-настоящему. Он таскал в себе что-то тяжёлое и безымянное годами. Что-то, от чего сжималась грудь каждый раз, когда Уилл улыбался ему так, как улыбался в детстве. Было ли это просто «лучшие друзья»? То острое, под дых чувство, которое бывает к тому, кто был рядом всегда? Или это было… больше? Он никогда не думал об этом так сильно. Даже после того, как Уилл совершил каминг-аут в выпускном классе, Майк просто обнял его и сказал: «Я горжусь тобой, чувак» — будто этого было достаточно. Будто его собственный живот не сделал сальто таким образом, что испугал до чёртиков — образом, слишком похожим на эту чёртову влюблённость. Сразу после этого Уилл начал встречаться с Карлтоном. Высокий, смешной, идеальный-для-Уилла Карлтон. Два с половиной года Майк убеждал себя, что счастлив за них. Что скрученный узел в животе каждый раз, когда Уилл упоминал имя Карлтона — это просто… защитный инстинкт. Или ностальгия. Или что угодно. Расставание три недели назад было тихим: Уилл почти ничего не сказал, только что «это было не то», но Майк начал гадать, почему почувствовал такое облегчение. Гадать, было ли то старое притяжение к Уиллу просто дружбой, или он врал себе всё это время. И вот он здесь, обратно в хижине, под одной крышей с Уиллом, собирается сидеть полуголым для натуры, пока человек, живший на задворках его мыслей двенадцать лет, смотрит на него как на нечто, достойное быть нарисованным. Неудивительно, что его мутило. Это просто искусство. Ты предложил помочь лучшему другу. И всё. Хватит делать это странным. Хватит думать об этом. Он прижал основания ладоней к глазам, пока за веками не заплясали звёзды. Он мог представить это: сосредоточенное лицо Уилла, мягкое шуршание угля, то, как Уилл смотрел на него вчера, когда сказал «да», будто Майк вручил ему луну, а не час своего времени. Майк застонал и сел, спальник сбился вокруг талии. Шорты перекрутились. Господи, Уилер, возьми себя в руки. Чего ты нервничаешь? Он стянул мешок, встал и натянул вчерашние джинсы, чистую чёрную футболку и толстовку. Запустил пальцы в волосы, попытался пригладить худшее из «гнезда», а потом забил. Уилл видел его в худшем состоянии тысячу раз. Это ерунда. Внизу кухня была полна хаоса. Дастин ругался с кофеваркой, будто она оскорбила его. Макс воровала бекон прямо со сковородки, пока Лукас пытался её отогнать. Эл сидела за столом с умиротворённой лёгкой улыбкой, рисуя крошечные сердечки на запотевшем стакане с апельсиновым соком. Майк замер в дверях, внезапно оробев. — Утречко, спящая красавица, — бросил Дастин через плечо. — Выглядишь так, будто тебе снова снились монстры. Или обнаженные рисунки Уилла не давал тебе спать? Лицо Майка вспыхнуло. — Заткнись. Макс ухмылялась поверх полоски бекона. — Чувак, ты сам вызвался. Признай это. Я хочу первый ряд, когда тебя свяжут как ренессансную картину. Майк закатил глаза в ответ Макс. Лукас поднял бровь. — Нервничаешь? — Нет, — соврал Майк. — Это искусство. Уиллу нужна модель. Я помогаю. Эл наклонила голову, изучая его тем самым взглядом, которым всегда видела слишком много. — Это мило. Вы двое снова проводите время вместе. Как раньше. Горло Майка сжалось. Он сделал слишком горячий глоток и обжёг язык. — Ага. Как раньше. Уилл появился у подножия лестницы в тот самый момент, волосы ещё влажные после душа, в той же мягкой фланелевой рубашке, что и вчера. Их глаза встретились через всю кухню. — Доброе утро, — тихо сказал Уилл. — Доброе. Остальные продолжали переругиваться, но всё между ними стало вдруг личным. Взгляд Уилла скользнул вниз, к кружке Майка, потом обратно вверх. — Ты всё ещё не против? Все уходят на тропу через двадцать минут. Майк кивнул слишком быстро. — Да. Я не против. Всё равно с утра не сиделось на месте. Улыбка Уилла стала шире на долю мгновения. — Хорошо. Желудок Майка перевернулся так сильно, что пришлось отвести взгляд. Завтрак прошёл в размытом пятне шума и подколок. Дастин продолжал шутить про рисунки. Макс угрожала «случайно» вернуться раньше с камерой на телефоне. Майк смеялся вместе со всеми, но каждая минута, подползающая к их уходу, нервное предвкушение в его груди усилилось ещё сильнее. К тому времени, как сетчатая дверь хлопнула за последними. Голос Дастина всё ещё жаловался на жуков с крыльца, руки Майка дрожали вокруг пустой кружки. Уилл молча сполоснул последнюю тарелку. Хижина вдруг стала огромной. Только они двое. Чердак наверху ждал как секрет. Майк поставил кружку громче, чем собирался. — Я… пойду наверх. Уилл вытер руки кухонным полотенцем, медленно и нарочито. — Я сейчас подойду. Майк взлетел по лестнице через две ступеньки. Уилл закрыл двери чердака со щелчком, который звучал окончательно. Он подошёл к мольберту, начал закреплять свежую бумагу и готовить уголь. Майк бросил толстовку на футон, пальцы задержались на ткани, будто нуждались хоть за что-то схватиться. — Давай просто… покончим с этим. Улыбка Уилла угасла на полсекунды. — Необязательно звучать так, будто идёшь к дантисту. Майк выдавил смешок. — Извини. Просто… это мне в новинку. Всё это. Уилл кивнул. — Сними футболку и сядь на табурет. Начнём с простого: только повязка. Мне нужны шея, плечи, как они меняются, когда ничего не видишь. То, как тело слушается. Майк стянул футболку через голову. Прохладный воздух коснулся его голой груди, и он скрестил руки на секунду, потом отпустил их, чувствуя себя глупо из-за инстинкта прикрыться. Он сел на табурет, ступни на полу, ладони свободно на бёдрах. Пульс уже слишком громко стучал в ушах. Он нервничал до предела и не знал почему. Уилл взял шёлковый шарф и шагнул ему за спину. Майк сначала почувствовал перемену в воздухе — тепло тела Уилла, достаточно близкое, чтобы вызвать мурашки. Потом шёлк коснулся лица, скользнул по векам как вода. Пальцы Уилла скользнули по вискам, переместились на затылок, завязывая узел. И всё, что он видит, — лишь темнота. Дыхание Майка застряло в горле. Он попытался выдохнуть нормально, но вышло только хуже. Уилл отошёл. Майк услышал мягкий скрип настраиваемого мольберта, шорох берущегося в руку угля. Как будто каждый крошечный звук усиливался, когда ты ничего не видишь. — Голова прямо, — сказал Уилл. — Расслабь плечи, если можешь. Майк попытался. Плечи казались проволокой, стянутой туго. Он перекатил их раз и попытался силой опустить. — Лучше, — пробормотал Уилл. — Теперь поверни налево. Совсем чуть-чуть. Будто прислушиваешься, как кто-то зовёт тебя по имени. Майк повернул. Движение казалось интимным в темноте, каждый миллиметр был выставлен, каждое смещение мышц видно единственному человеку на чердаке, который имел значение. Он теперь слышал собственное поверхностное и неровное дыхание. Слышал дыхание Уилла тоже — ровное, но не такое, как обычно. — Хорошо, — мягко произнёс Уилл. Слово упало, как спичка на сухую траву. Живот Майка сжался. Хорошо. Просто обычное слово. Уилл говорил его тысячу раз: хороший бросок, хорошая идея, хорошо, что выжили после очередного апокалипсиса. Но тут, в темноте, с шёлком на глазах и взглядом Уилла, движущимся по его обнажённой коже как физическое прикосновение, оно ощущалось иначе. Он ненавидел, как сильно ему это нравилось. Началось шуршание. Майк попытался сфокусироваться на этом звуке. Что угодно, лишь бы заглушить голос в голове, вопящий «какого хуя ты творишь?». Он представил остальных на тропе сейчас: Дастин жалуется на жуков, Макс бежит наперегонки с Лукасом к смотровой площадке, Эл смеётся. Нормальные вещи. Но не это, сидеть полуголым с завязанными глазами, пока лучший друг изучает его, будто он искусство, а не человек, который сейчас отчаянно борется с желанием сбежать и пожалеть о каждом своём решении. Минуты тянулись. Плечи начали ныть. Бёдра горели от неподвижности. Хуже — гораздо хуже — был медленный, настойчивый жар, разгорающийся внизу живота. Он чувствовал, как его член начинает твердеть под тканью шортов. Не полный стояк, пока нет, но достаточно, чтобы каждое мелкое движение делало только хуже. Он скрестил лодыжки сильнее, развернул бёдра в сторону от того места, где, как ему казалось, стоял Уилл. — Ты не двигаешься, — сказал Уилл спустя, казалось, целую вечность. Его голос стал ниже, тише. — Большинство моделей дёргаются и ёрзают. Ты… прекрасен. Член Майка дёрнулся. Он прикусил щёку изнутри достаточно сильно, чтобы почувствовать вкус меди. Прекрасен. Ему хотелось смеяться над собой. Хотелось сорвать повязку и бежать. Хотелось, боже мой, услышать, как Уилл скажет это снова. — Наверно, я привык делать твои указания, — выдавил Майк. Голос треснул на последнем слове. Он откашлялся, попробовал снова. — Ты говоришь повернуться — я поворачиваюсь. Шуршание стихло. Когда Уилл заговорил, он звучал ближе. — Это кое-что значит, особенно от тебя. Сердце Майка грохнуло о рёбра. Он не видел лица Уилла, не мог понять, были ли слова небрежными или осторожными, или чем-то совершенно иным. Всё, что он знал, что его тело предавало всеми возможными способами: пульс скакал, кожа пылала от горла до пупка, член теперь полностью стоял и натягивал шорты, будто у него была собственная повестка дня. Это просто искусство, — говорил он себе. Он рисует. Ты сам предложил быть его моделью. Ты помогаешь. Прекрати. Прекрати, прекрати, прекрати. Но повязка затрудняла враньё самому себе. В темноте негде было спрятаться. Нечего изображать на лице. Не из чего делать позу. Только правда его тела: обнажённое, напряжённое, жаждущее. — Теперь голову вправо, — сказал Уилл. — Совсем чуть-чуть. Будто ждёшь, пока кто-то заговорит. Майк повернул. — Идеально... — прошептал Уилл. Дыхание Майка прервалось со слышимым всхлипом. Он почувствовал, как румянец расползается по груди. Почувствовал, как его член пульсирует раз, другой, беспомощно. Он снова сместил бёдра, едва на дюйм, и молился, чтобы табурет не скрипнул. Карандаш Уилла замер. — Ты шевельнулся, — тихо сказал Уилл. Майк застыл. — Ноги сводит… — Хочешь постоять минутку? — Нет. — Слишком резко. Он смягчил ответ. — Я в порядке. Продолжай. Долгое молчание. Потом шуршание возобновилось, медленнее, осторожнее, будто Уилл давал ему время успокоиться. Разум Майка был зоной боевых действий. Он заметил. Он увидел. Он знает, что у меня стоит, и всё равно рисует. Он думает, это ничего. Тела реагируют, вот что он сказал бы. Это ничего. Это ничего. Вот только это не было ничем. Это был голос Уилла, оборачивающий его как шёлк. Это было то, как «идеально» ощущалось похвалой, которой он жаждал с самого детства. Это было ужасающее осознание, что ему нравилось сидеть здесь, слепому и беспомощному, позволяя Уиллу решать, как долго он останется выставленным. Он сглотнул. Звук был непристойным в тишине. Карандаш Уилла снова замер. — Майк, — сказал Уилл, осторожно и мягко. — Ты дышишь быстрее. Майк рассмеялся, резко и надтреснуто. — Повязка меня путает. Всё громче. Моё сердцебиение звучит как барабанное соло. Уилл не засмеялся. — Мы можем остановиться. — Нет, — сказал Майк, слегка слишком быстро. — Не надо. То есть… я в порядке. Правда. Ещё одна пауза. — Ладно, — мягко произнёс Уилл. — Но скажи, если станет чересчур. Майк кивнул один раз. Шуршание продолжилось. Прошло, должно быть, тридцать минут. Может, больше. Бёдра Майка кричали. Член ныл, зажатый и нетронутый, каждое мелкое движение посылало разряд через всё тело. Он ненавидел это. Ненавидел, как сильно ему это нравилось. Ненавидел ту часть себя, которая осознавала, насколько сильно ему хотелось, чтобы Уилл продолжал говорить «хорошо» и «идеально», пока слова не потеряют смысл. Наконец Уилл заговорил. — На сегодня хватит. Майк выдохнул с дрожью. Уилл шагнул ему за спину. Пальцы коснулись затылка, лёгкие и осторожные, развязывая узел. Шёлк соскользнул, и свет ворвался внутрь. Майк сильно заморгал, глаза закололо, будто мир стал слишком ярким. Уилл стоял близко, слишком близко: с углём на большом пальце, со вспыхнувшими щеками, с расширенными зрачками. Майк быстро отвёл взгляд. Схватил футболку. Натянул. Руки дрожали так сильно, что он дважды запнулся о край. — Выглядит круто? — спросил он, голос севший, кивая в сторону мольберта, не глядя. Уилл повернул блокнот. Набросок был сырым: плечи Майка изогнуты слегка вперёд, горло открыто, голова повёрнута так, будто он ждёт разрешения. Повязка прорисована с щемящей нежностью. Напряжение в каждой линии кричало об уязвимости.

Посмотреть рисунок

— Ага, — прохрипел Майк. — Это… хорошо. Уилл закрыл блокнот. — Спасибо, что доверился мне. Майк выдавил ухмылку, больше похожую на гримасу. — Всегда пожалуйста. Помогаю лучшему другу не лажать в его работе. Уилл рассмеялся. Майк метнулся к лестнице. Добрался до ванной внизу, запер дверь, упёрся ладонями в раковину и уставился на себя в зеркало. Зрачки огромные, щёки алые, губы искусанные в кровь. У него всё ещё болезненно стояло. Он прижал основание ладони к себе раз, сильно, и зашипел сквозь зубы. Это просто повязка. Просто темнота. Просто похвала. Это не из-за него. Это не— Он включил холодную воду. Плескал в лицо, пока дыхание не замедлилось. Говорил себе, что завтра будет легче. Но знал, что это ложь. Потому что завтра Уилл попросит снова. И завтра Майк скажет «да». Потому что он уже стал зависим от того, как слово «идеально» звучит в темноте. Он высушил лицо, посмотрел себе в глаза и прошептал: — Ты в полной заднице. Потом отпер дверь и пошёл делать кофе, как будто ничего не случилось. Как будто он не провёл последние полчаса, осознавая, как сильно хочет внимания лучшего друга. Как будто он уже не считал часы до следующей сессии.