It’s just "art"

Уилл проснулся от птичьего щебета за окном хижины и просто лежал, глядя в трещины на потолке. Он почти не спал. Каждый раз, закрывая глаза, видел одно и то же: Майк после вчерашних наручников — розовые запястья, слишком быстро вздымающаяся грудь, ускользающий взгляд, будто он боялся того, что Уилл может увидеть, если будет смотреть слишком долго. Уилл вчера прошептал вопрос: «Завтра? В то же время? Если всё ещё хочешь». Майк сказал «да» без колебаний. Это короткое слово с тех пор тяжёлым грузом лежало у Уилла в груди. К завтраку хижина уже стояла на ушах. Дастин орал про «один последний эпический костёр» перед завтрашним отъездом. Макс врубила музыку из колонки на крыльце, Лукас и Эл спорили, сколько угля сыпать в гриль, чтобы не поджечь веранду. Полузабитые сумки, валялись по углам. Уилл держался в тени, помогал Эл резать фрукты, поддакивал дурацким шуткам Дастина и избегал лестницы на чердак, будто она могла его обжечь. Но верёвка уже ждала наверху. Бледные хлопковые мотки он бросил в свою сумку ещё месяцы назад, убеждая себя, что они просто для отработки текстур, и не ожидал, что Майк вообще станет частью всего этого. Теперь-то он понимал правду. Около двух часов дня остальные наконец сели в машину Лукаса ради последнего заплыва. Шины захрустели по грунтовой дороге прочь. Хижина затихла, только цикады и половицы поскрипывали под ногами Уилла, пока он тащил наверх старый кухонный стул. Поставил его у окна, где свет падал бы резко и золотисто, разложил шёлковый шарф и аккуратно свернул верёвку кольцами рядом со стулом. Руки были спокойны, а вот пульс — нет. Когда Майк открыл дверь минут через пять — волосы ещё влажные, футболка облепила плечи, — у Уилла так сильно скрутило живот, что он чуть не выронил угольный стержень, который делал вид, что затачивает. — Привет, — сказал Майк, голос шершавый по краям. — Привет. — Щёки Уилла уже горели. — Я подумал… что сегодня будут верёвки. Вместо наручников. То, как они пересекают тело, держат всё вместе. Если ты всё ещё не против. Майк уставился на мотки и зримо сглотнул. — Ага. Верёвка. Хорошо. Уилл выдохнул с дрожью. — Ладно. Снимай футболку и садись на стул. Майк стянул футболку через голову одним быстрым движением и сел на стул. Дерево под ним было тёплым от солнца. Уиллу пришлось на секунду отвести взгляд — призрачные красные следы от вчерашних наручников на запястьях Майка всё ещё были, слабые, но полные обвинения. Он начал с повязки, затем запястья. Нежно завёл их за спинку стула, уложил друг на друга. Петли медленно, восьмёркой. Просунул два пальца под каждый узел, проверил. — Не слишком туго? — Нет, — прохрипел Майк. — Всё нормально. Уилл перешёл спереди. Первый отрезок под грудными мышцами Майка, затем поверх, перекрестился резким Х на грудине. Затянул плотно, закрепил за стулом. Ещё одна петля выше, обрамляя соски, уже затвердевшие от воздуха, от давления или от того и другого сразу. Верёвка выглядела почти невинно на коже Майка, но держала его открыто — плечи назад, грудь приподнята, торс прямо и весь на показ. Майк разок попробовал податься вперёд — верёвка поймала и потянула его обратно. Рёбра проступили резче под натяжением. Румянец начался у ключиц и медленно пополз вниз. Глаза Уилла скользнули ниже. И вот оно. Бугор в шортах Майка — явный, набухающий, и его никуда не спрятать. У Уилла пересохло во рту. Его собственный член дёрнулся, быстро заполняющийся за ширинкой. Ему это нравится? Мысль упала как камень в стоячую воду. И в тот же миг Уилл перенёсся совсем в другое место. Два года назад, в его квартире-студии в Чикаго, с протекающим радиатором и пожарной лестницей, пропахшей китайской едой из забегаловки внизу, где радиатор лязгал каждые несколько минут. Карлтон сидел на точно таком же деревянном кухонном стуле, который они притащили из столовой, — спина идеально прямая, руки скрещены за спинкой, будто позировал для учебного рисунка первокурсников. Он снял свою рубашку на пуговицах и аккуратно сложил на спинку дивана, словно это ничем не отличалось от любого другого сеанса. «Давай, — сказал Карлтон спокойно и ровно, почти ободряюще, в своей отстранённой профессорской манере. — Практикуйся. Я не против. Используй меня для работы, как тебе нужно». Уилл тогда поначалу жутко нервничал — ладони вспотели, верёвка скользила сквозь пальцы, когда он в первый раз отмерял длину. Он связал Карлтона аккуратно: та же простая грудная упряжь, которую он использовал сейчас, — один отрезок под грудными мышцами, поверх, пересечение в чистый Х на груди, закрепление сзади. Запястья связаны за спиной свободной восьмёркой. Каждый узел проверял дважды, просовывая два пальца внутрь, точь-в-точь как сейчас с Майком, шептал «Не слишком туго?», хотя уже знал ответ. Карлтон лишь кивал раз. «Идеально». Ни заминки в дыхании. Ни румянца. Ничего. Уилл отошёл после последнего узла, уголь уже в руке, и начал рисовать: сначала быстрые наброски, потом более медленные, сосредоточенные на том, как верёвка разделяет кожу на чистые геометрические участки, как тени скапливаются под ключицами и вдоль рёбер. Карлтон просидел так сорок пять минут без жалоб, с полуприкрытыми глазами, будто медитировал. Время от времени он вставлял тихий комментарий: «Симметрия хороша на верхней петле» или «У тебя сегодня твёрдая рука, Уилл. Продолжай». Ни ёрзанья, ни выгибания, ни звуков. Насколько Уилл мог судить, его член оставался мягким в джинсах всё время, будто верёвка была просто ещё одним реквизитом, будто всё это было чисто ради его практики. И именно эта часть потом тихо разрушала Уилла месяцами. Потому что Карлтон никогда не отдавал ничего настоящего. Никогда не смотрел на него так, будто видел больше, чем художника за мольбертом. У них дошло до страстных, взаимной дрочки, и на этом всё. Ничего дальше этого. Карлтон никогда не заставлял Уилла чувствовать, будто он держит в руках что-то живое, дрожащее и доверяющее. Уилл испытывал… гордость, в основном. Будто он наконец осваивает технику. Будто он в кои-то веки контролирует свою хаотичную жизнь. Но под этим сидела маленькая, пустая боль, которая росла каждый раз, когда они проводили ещё три сессии после первой — одна пустее другой. Карлтон иногда сам развязывал себя, если Уилл возился слишком долго, разминал плечи, улыбался своей маленькой сдержанной улыбкой и наклонялся за одним вежливым поцелуем в губы — без языка, без жара. «Хорошая работа», — говорил он всегда, уже берясь за рубашку. «Кофе?» Они потом сидели на расшатанной пожарной лестнице, пили растворимый кофе из непарных кружек, обсуждали техники штриха, приближающийся дедлайн галереи — как будто между ними не случилось ничего интимного. Как будто Уилл только что не провёл целый час с руками на нём. Как будто верёвки никогда не касались ничего глубже кожи. С Карлтоном Уилл чувствовал себя… в безопасности, да. Наверное, компетентным художником. Но никогда желанным, нужным, опасным тем образом, от которого у Уилла сжималась грудь и тряслись руки от чего-то большего, чем техника. Всё было таким сдержанным, вежливым, и легко было уйти, когда Карлтон в конце концов сказал: «Думаю, нам лучше быть просто друзьями, как считаешь? Это было весело, но я не чувствую искры». Уилл кивнул, улыбнулся, сказал «Да, конечно», а потом три недели рисовал только пустые стулья и свёрнутые верёвки, уходящие в никуда. Он похоронил всё это глубоко, сказал себе, каким должно быть его искусство — чистым, без грязных чувств. Особенно с кем-то вроде Майка, который натурал, который его лучший друг, который никогда не мог бы… Он резко моргнул. Звук радиатора исчез. Чикагские фонари исчезли. Майк не был Карлтоном. Грудь Майка теперь вздымалась короткими, нарочитыми вдохами, от которых верёвка поднималась и опускалась. Его бёдра сдвинулись на долю миллиметра, проверяя; стул скрипнул. Бугор в штанах Майка заметно увеличился. Пульс Уилла бился так сильно, что, казалось, вены сейчас лопнут. В его джинсах было болезненно тесно. Он чувствовал каждую пульсацию. Он вернулся к мольберту. Уголь в руке, попытался сделать несколько быстрых линий: изгиб плеча Майка, как верёвка врезается в кожу. Но взгляд всё время утягивало обратно. Грудь Майка резче вздымалась, пытаясь удержаться. Его стояк было так хорошо видно, что Майк, кажется, пытался немного поёрзать, чтобы скрыть его. Уилл отложил уголь после едва десятка штрихов. — Не шевелись, — сказал он тихо. — Я подтяну верхнюю петлю. Совсем чуть-чуть. Для линии. Майк кивнул раз. Уилл снова приблизился. Пальцы на верёвке у груди Майка. Он потянул медленно и нарочито, затягивая хлопок на волосок туже. Верёвка глубже вжалась в кожу. Рёбра Майка вытолкнулись против неё на следующем вдохе, и из горла вырвался мягкий всхлип. Уилл ощутил это как искру в собственной груди. Он отошёл. Попытался рисовать снова, и линия вышла темнее на этот раз. Но после трёх штрихов он опять шагнул вперёд. — Ещё одна поправочка, — пробормотал он, голос теперь ниже. — Крест должен сидеть выше. В этот момент Уилл уже сам не знает, делает ли он это ради искусства или специально, просто чтобы увидеть реакцию Майка. Он снова потянул верёвку — туже. Грудь Майка приподнялась выше, плечи откатились назад, давление заставляло дыхание выходить короткими контролируемыми толчками. Бугор в шортах заметно набух, и тёмное пятно распустилось у кончика. Во рту Уилла было так сухо, будто там натерта наждачная бумага. Он вернулся к мольберту. Уголь скрёб быстрее, почти лихорадочно. Но рисунок был неправильным. Ещё не тот. Он обошёл стул, делая вид, что проверяет углы, а на самом деле просто наблюдая, как напрягаются бёдра Майка, как каждый вдох заставляет верёвку врезаться глубже. — Ты так неподвижно сидишь, — сказал Уилл, голос более густой, чем он хотел. — То, как верёвка обтягивает твою грудь… это очень хорошо. Натяжение выглядит… невероятно идеально. Майк всхлипнул. Мокрое пятно расширилось. Рука Уилла дрожала. Он выронил уголь после одного рваного штриха и снова шагнул к нему. — Последняя поправка, — прошептал он. Пальцы на центральном узле; он потянул сильнее. Верёвка впилась, сжимая рёбра Майка, вынуждая грудь подняться выше, соски явно твёрдые. Майк нехотя выгнулся, и издал случайный низкий сломленный звук; бёдра качнулись вперёд, прежде чем верёвка дёрнула его обратно. Майк закусил губы, пытаясь сдержать любой звук, который рвался следующим. Тёмное пятно на шортах растеклось дальше, ткань влажно облепила контур члена. Уилл чувствовал, как его собственный член теперь пульсирует, джинсы становятся всё теснее, предэякулят начинает протекать. Он заставил себя снова отступить к мольберту. Уголь в руке, и он рисовал быстрыми, отчаянными штрихами, но взгляд то и дело метался вверх. Дыхание Майка стало рваным. Бёдра дрожали. Каждое крошечное движение натягивало верёвку туже, вырывая ещё один мягкий стон. Собственный член Уилла ныл так сильно, что ему пришлось перенести вес. — Мы… закончили на сегодня, — просипел он, добавив последние финальные линии к своей работе. Он приблизился. Развязывал медленно, пальцы задерживались на согретой верёвкой коже, прослеживая слабые красные линии, будто они могли перейти в синяки, если надавить слишком сильно. Когда повязка упала, Майк заморгал от света, глаза остекленевшие, щёки алые. Он увидел, как его взгляд упал прямо на толстую выпуклость, натягивающую джинсы Уилла. Уилл почувствовал, как румянец пополз вверх по его шее, как огонь. Майк увидел. Уилл отвернулся, схватил скетчбук и прижал к груди как броню. — Ты… хочешь посмотреть? — К… конечно, — заикаясь, выговорил Майк, тоже пытаясь скрыть бешеный стояк в своих джинсах. Уилл повернул скетчбук.

Посмотреть рисунок

Рисунок был жестоким и нежным одновременно: Майк, склонённый против верёвок, грудь приподнята, каждая линия кричит о тихой капитуляции. Доверие. Желание. Такое, которое ощущается безопасным именно потому, что не должно быть таким обнажённым. Майк уставился. — Вау… Уилл… — Голос дал трещину. — Это идеально. Сердце Уилла грохнуло о рёбра. — Думаешь? — Ага. То есть… да. Это… правда хорошо. — Майк сглотнул, неуклюже. — Ты идеально талантлив. Уилл помедлил, размазывая угольную пыль по костяшке большого пальца. Он посмотрел на Майка — не на рисунок, на самого Майка. — Идеально талантлив? — Маленькая, застенчивая улыбка тронула его губы. — Когда это исходит от тебя… это что-то значит. — Я серьёзно. То, как ты… ловишь чувство. Ты будто видишь больше, чем на самом деле есть. Уилл наклонил голову к наброску. — Я пытался поймать доверие. Как кого-то можно удерживать… и всё равно чувствовать себя в безопасности. — Он глянул искоса, голос мягкий. — У меня получилось? — Ага. Ещё как получилось. Тишина растянулась, полная всего, чего они не говорили. Уилл откашлялся и прижал скетчбук плотнее к груди. Пряча явное напряжение в джинсах. Глаза Майка всё равно снова упали вниз. Уилл чувствовал, как его щёки становятся горячее. Он переступил с ноги на ногу, скетчбук прижат сильнее. — Я, эм… мне надо прибрать уголь. Пока они не вернулись. — Ага, — прохрипел Майк. — Хорошая мысль. Уилл кивнул и пошёл к двери, всё ещё прижимая скетчбук как щит. Он чувствовал взгляд Майка на своём затылке, румянец, который никак не желал сходить.

***

Внизу остальные ворвались — мокрые с озера, громко смеясь, пока Макс разыгрывала в лицах чей-то провальный прыжок бомбочкой. Дастин сразу заметил Майка: без футболки, раскрасневшегося, с бледными красными полосами-лесенками поперёк груди. — Ого. Художественная сессия последнего дня? Ты выглядишь разгромленным, чувак. Макс ухмыльнулась. — Опять? Лукас рассмеялся. — Чувак. Ожоги от верёвки на запястьях. Тебя трясёт. Что, чёрт возьми, он с тобой делал наверху? Майк открыл рот, и из него ничего не вышло. Уилл шагнул перед ним раньше, чем тот успел попытаться. — Отвалите, — сказал он тихо. Твёрдо. — Он помогает мне с моим искусством. И всё. Оставьте его в покое. Комната затихла на полсекунды. Брови Дастина взметнулись. — Чёрт. Сильно же ты защищаешь. Уилл не дрогнул. — Да. Защищаю. Майк смотрел в затылок Уилла. Уилл чувствовал это как пальцы, медленно скользящие по позвоночнику. Макс переводила взгляд между ними, на губах расцветала медленная ухмылка. — Ладно. Будем хорошо себя вести. Пока что. Подколы утихли, в основном. Но пульс Уилла не замедлился. Даже когда он залез в спальник и закрыл глаза, всё ещё ощущая призрак хлопковой верёвки в ладонях, то, как дышал Майк под его руками и как у него самого невероятно встал. Ни за что. Майк ведь… Это нормальная реакция на прикосновения… Выбрось из головы. Всё это время Карлтон был безопасен. Идеальный пробный прогон, после которого Уилл чувствовал себя компетентным, но голодающим — будто выучил шаги танца, который ему никогда не позволяли почувствовать по-настоящему. Майк был крахом — грязным, ужасающим лучшим образом. И Уилл хотел больше. Боже помоги, он хотел гораздо больше.

***

Следующее утро ощущалось так, будто земная ось сместилась. Оно означало прощание — не навсегда, но кто знает, когда они снова совпадут по времени. Разная работа, разные города и жизнь тянули их в разные стороны. Никто не говорил этого вслух, но это висело и делало каждый смех чуть громче, каждый взгляд чуть длиннее. Уилл застегнул молнию на сумке с большей силой, чем требовалось. Он почти не спал, его тело всё ещё гудело от вчерашнего — как верёвки обхватывали Майка, какие звуки издавал Майк, какой жар нарастал между ними, пока не почувствовалось, что воздух сейчас воспламенится. Он всё ещё помнил слабые красные линии, которые прослеживал пальцами, всё ещё ощущал пульсацию собственного возбуждения эхом в венах. Сборы казались отвлечением, но не работали. Каждый раз, наклоняясь за скетчбуком или складывая футболку, его мозг проигрывал стоны Майка, то, как его бёдра напрягались против натяжения, как предэякулят пропитывал ткань немой мольбой. Внизу, как обычно, царил полный хаос. Уилл спустился по лестнице и поймал взгляд Майка через комнату. Взгляд задержался на долю секунды дольше, чем нужно для обычного, заряженный непроизнесённым весом вчерашнего дня. Он заметил, как щёки Майка слабо вспыхнули, и почувствовал, что его собственное лицо загорается в ответ. Напряжение между ними не было неловким; оно было электрическим, тем хорошим притяжением, от которого воздух становился гуще, каждый случайный толчок плеча или общий взгляд искрили как оголённый провод. — Помочь? — спросил Майк, кивая на сумку Уилла. Уилл покачал головой, но не отошёл. — Я сам. — Он помедлил, глаза метнулись к запястьям Майка, где рукав толстовки задрался ровно настолько, чтобы показать слабую розовую линию. — Ты… в порядке? После вчерашнего? — Ага. Немного болит, но… нормально. Уилл медленно кивнул, будто пережёвывал слова. — Я не хотел пережать с затяжкой. Если болит… — Не болит, — слишком быстро перебил Майк. Их глаза снова встретились, и вот опять — это притяжение, электрическое, но не пугающее, словно оба ждали, когда другой скажет то, о чём они думают. В этот момент ворвался Дастин с кулером, разрушая мгновение. — Эй, помогите! Эти штуки тонну весят. Они включились, работая бок о бок: Уилл протягивал Майку стопку одеял, их пальцы касались, задерживаясь на секунду; Майк наклонялся мимо за бутылкой воды, предплечье прижималось к плечу Уилла. Каждое прикосновение ощущалось нагруженным, намеренным без слов. К тому времени как всё было свалено у двери, компания повалилась на крыльцо на последнюю посиделку с закусками и орущей музыкой. Майк и Уилл оказались рядом на ступеньках, колени соприкасались под столом. Контакт послал разряд через Уилла. Он чуть наклонился, голос упал под общий гомон. — Спасибо, что захотел быть моей моделью. Сессии… вышли лучше, чем я думал. Майк встретил его взгляд, это хорошее напряжение свернулось туже. — Всегда пожалуйста. — Думаешь, мы сможем повторить, если ты понадобишься? — Уилл тяжело сглотнул, когда произнёс это. — Да. Я не против. — Майк не колебался. Ага… Просто для искусства… Солнце садилось, отбрасывая длинные тени через двор, компания смеялась вокруг них. И вот так же просто они покинули хижину и разъехались по своим жизням. Уилл не может дождаться следующей сессии. Всё только начиналось.