Сладкий яд

После концерта в «Висконсине» прошло два дня. Мэдди не видела Тома, но чувствовала его присутствие в каждом углу своей квартиры: на диване, где он спал; в воздухе, который всё ещё хранил запах его парфюма; в тишине, которая стала другой после того, как он нарушил её своим хриплым дыханием. Она открывала шкатулку раз в день, по привычке, но рука не тянулась к белоснежным пакетикам. Почти три недели без порошка. Она не считала специально, но цифра сама врезалась в память, как зарубка на дереве. В среду ей позвонил отец. Не секретарь, не мать, именно он. Голос был ледяным, ровным, как поверхность замерзшего озера. – Завтра ужин в честь дня рождения сенатора Морриса. Ты должна присутствовать. – У меня другие планы, – ответила Мэдди, хотя никаких планов не было. – Отмени. – Пауза. Мэдди слышала, как отец перелистывает бумаги. – И приведи себя в порядок. В последнее время ты выглядишь как бродяжка. – Спасибо, папа. Ты всегда умеешь поднять настроение. – Не дерзи. Жду тебя завтра в семь, не опаздывай. Когда отец бросил трубку, Мэдди смотрела на телефон, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна - смесь ярости и бессилия, которую она раньше заливала порошком. Сейчас порошка не было. Была только она и её злость, острая, как битое стекло. Она набрала номер Энни. – Завтра ужин у сенатора Морриса, отец приказал присутствовать. Спаси меня. – Не могу, – вздохнула Энни. – У меня съёмка. Но ты справишься, надень что-нибудь убийственное и делай вид, что тебе весело. – Я не умею делать вид. – А ты попробуй. Может, понравится. Мэдди сбросила звонок и откинула телефон на диван, уставившись в потолок. Семь змей, семь смертных грехов. Сегодня Гордыня извивалась больше всех - она всегда напоминала ей об отце. В четверг в семь вечера Мэдди стояла перед зеркалом в родительском особняке, разглядывая своё отражение. Чёрное платье до пола, с длинными рукавами и закрытой грудью - консервативное, скучное, такое, которое не вызовет нареканий. Волосы убраны в низкий пучок, макияжа по-минимуму: тушь, блеск для губ, никаких стрелок и тёмных теней. Мэдделин выглядела как идеальная дочь. И ненавидела себя за это. Отец встретил её в холле. Седой, подтянутый, в дорогом костюме, с глазами, которые видели насквозь, но делали вид, что не замечают. – Выглядишь прилично, – сказал он, даже не глядя на неё. – Постарайся не испортить вечер. – Я всегда стараюсь, папа. – Она поправила несуществующую складку на платье. – Просто у меня хорошо получается обратное. Он ничего не ответил, только взял её под локоть и повёл к выходу, где ждал чёрный лимузин с затемнёнными стёклами. Ужин проходил в загородном коттедже. Огромный зал с хрустальными люстрами, белыми скатертями и серебряными приборами. Люди в дорогих костюмах и вечерних платьях, которые говорили о политике, деньгах и правильных школах для детей. Мэдди сидела между отцом и матерью, улыбалась нужным людям, кивала в необходимые моменты и чувствовала, как внутри нарастает глухая, давящая тоска. – Мэдделин, дорогая, – к ней подошла жена сенатора Морриса, невысокая блондинка с идеальной укладкой и фальшивой улыбкой. – Ты так выросла. Я помню тебя ещё маленькой девочкой с косичками. – Я была не с косичками, – ответила Мэдди, стараясь, чтобы голос звучал вежливо. – Я была с ножницами, резала шторы в гостиной. Жена сенатора засмеялась нервно, не зная, шутка это или правда. Мэдди не стала уточнять. В половине десятого она не выдержала. Извинилась, сославшись на головную боль, и вышла на террасу. Ночной воздух был прохладным, пахло хвоей и сырой землёй. Где-то вдалеке светились огни Лос-Анджелеса - далёкие, равнодушные. Она достала сигарету, прикурила, затянулась глубоко, почти жадно. – Вот ты где. Она обернулась. На пороге стоял Генри, в сером костюме, с бабочкой, с той же навязчивой улыбкой, которая не менялась ни при каких обстоятельствах. – Отвали, Генри, – сказала Мэдди, отворачиваясь. – Грубо. – Он подошёл ближе, встал рядом, опершись локтями на перила. – Твой отец сказал, что ты будешь здесь. Я специально приехал, чтобы поговорить с тобой. – О чём? – О нас. – Он повернул голову, и в его глазах появилось что-то, чего она не видела раньше. Не угроза, не самодовольство, а усталость. – Ты мне не нравишься, Мэдди. И я тебе не нравлюсь. Но наши родители хотят этого брака, и мы оба знаем, что рано или поздно нам придётся подчиниться. – Мне не придётся, – ответила она, выпуская дым в ночное небо. – Я не подчиняюсь. Никогда не подчинялась и не буду. – А что ты делала всю свою жизнь? – Он усмехнулся. – Нюхала дрянь и трахалась с кем попало? Это тоже подчинение, только другой зависимости. Мэдди замерла. Его слова попали в цель - болезненно, точно, не оставляя места для защиты. – Ты ничего обо мне не знаешь, – сказала она тихо. – Знаю достаточно. – Он выпрямился. – Ты - красивая, сломанная девушка, которая думает, что её боль уникальна. Но она не уникальна, Мэдди. Таких, как ты, тысячи. И они все в итоге либо выходят замуж, либо умирают в ближайшей подворотне от передоза в собственной блевоте. Выбирай. Генри ушёл, оставив её одну на террасе с догорающей сигаретой в руке. Мэдди смотрела на огни города и чувствовала, как внутри поднимается что-то, чему она не могла дать названия. Не злость, не грусть, просто тяжесть. Огромная, давящая, как если бы на её плечи положили бетонную плиту. Она достала телефон. Мэдди: Ты где? Том: В «Шато». Пью виски и скучаю. Мэдди: Скучаешь по кому? Том: Догадайся. Она убрала телефон, затушила сигарету о перила и направилась к выходу. В холле она столкнулась с матерью. – Ты уходишь? – спросила та, не выражая ни удивления, ни беспокойства. – Ухожу. – Отец будет недоволен. – Как обычно. – Мэдди поцеловала мать в щёку холодно, формально, как целуют незнакомца на светском приёме. – Передай ему, что я его люблю. Если, конечно, он спросит. Она вышла на парковку, села в машину и поехала в «Шато». По дороге она смотрела на красные хвосты машин и думала о том, что Генри был прав. Она подчинялась. Не родителям, не обстоятельствам - себе. Своей привычке разрушать всё, к чему прикасается. Том был следующим. Она знала это, но почему-то не могла остановиться. В баре «Шато» было полупусто. Том сидел за угловым столиком, как тогда, в самый первый раз, когда они заговорили, с бокалом виски в руке и сигаретой в зубах. Он увидел её, когда она вошла, и не улыбнулся. Просто смотрел, как она идёт к нему через весь зал, цокая каблуками по каменному полу. – Ты сегодня похожа на человека, сбежавшего с похорон, – сказал он, когда она села напротив. – Ужин с родителями. – Мэдди взяла его бокал, отпила. Виски обжёг горло, растёкся по пищеводу горячей волной. – Я ненавижу эти вечера. – А я ненавижу видеть тебя такой. – Он забрал бокал обратно. – Платье закрытое, волосы убраны, макияжа почти нет. Ты выглядишь как чужая. – Я и есть чужая. – Она откинулась на спинку стула. – Со своими родителями я чужая. С тобой чужая. С собой тоже чужая. Я вообще нигде не своя. Том молчал. Смотрел на неё поверх бокала, и в его чёрных глазах отражался свет свечей, стоявших на каждом столике. – Ты не приняла сегодня? – спросил он. – Нет. – А хотела была? – Возможно. – Она пожала плечами. – Генри сказал, что я подчиняюсь своим зависимостям. Что я одна из тысяч сломанных девушек, которые либо выходят замуж, либо умирают. Он прав. Том поставил бокал на стол так резко, что виски плеснул через край. – Генри - мудак, – сказал он. – И он ничего о тебе не знает. – А ты знаешь? – Больше, чем он. – Том наклонился вперёд, сокращая расстояние. – Я знаю, что ты не принимаешь уже почти месяц. Я знаю, что ты рисуешь меня по ночам, когда не можешь уснуть. Я знаю, что ты боишься не смерти - ты боишься, что ничего не изменится. И что ты останешься такой же пустой, даже если перестанешь нюхать и выйдешь замуж за Генри. Она смотрела на него, и внутри, где обычно была пустота, кто-то зажигал спички одну за другой. – Ты слишком много обо мне знаешь, – сказала она. – Да, но всё ещё недостаточно, – ответил он. – Я хочу знать всё. Каждую твою трещину, каждый шрам, каждую мысль, которая заставляет тебя просыпаться в три часа ночи. – Зачем? – Потому что ты единственная, кто заставляет меня чувствовать, что я не просто шум. Она замолчала. В баре играла тихая, тягучая музыка, за окнами шумел Лос-Анджелес, где-то в углу смеялась компания, не замечая их. А они сидели друг напротив друга, разделённые столом, на котором стоял недопитый виски и полная пепельница, и смотрели так, будто от этого взгляда зависела их жизнь. – Поехали ко мне, – сказала Мэдди. Том кивнул молча, без лишних слов. Встал, накинул кожаную куртку, взял Мэдди за руку. Они вышли из бара, прошли через холл, сели в лифт. Двери закрылись, и они остались вдвоём в маленькой кабинке, освещённой тусклым жёлтым светом. Никто не нажимал кнопки, лифт оставался на месте, и они стояли, глядя друг на друга. – Ты уверена? – спросил он. – Нет. – Она шагнула к нему. – Но это не имеет значения. Том поцеловал её. Не грубо, не нагло, а медленно, почти нежно, как будто боялся сломать. Мэдди ответила, запустив пальцы в его брейды, притягивая ближе. Его руки скользнули по её спине, нащупывая молнию на платье. Она не остановила его, но и не помогла. Лифт дёрнулся и поехал вверх, кто-то нажал кнопку на верхнем этаже. Том отстранился, тяжело дыша. – Не здесь, – сказал он. – Не здесь, – согласилась она. Они вышли на парковку, сели в её машину и поехали к ней в квартиру. По дороге они молчали. Тишина была напряжённой, как струна, готовая лопнуть. Мэдди сжимала руль так, что костяшки побелели. Том смотрел в окно, но она видела его отражение в стекле - напряжённые плечи, сжатые губы. В квартире она включила только ночник, маленькую лампу в форме луны, ту самую, из детства. Свет был мягким, рассеянным, не режущим глаза. Том стоял у двери, не решаясь войти дальше прихожей. – Раздевайся, – сказала Мэдди. – Что? – он не понял. – Снимай куртку и ботинки. Я не хочу, чтобы ты топтал мне пол. Он усмехнулся нервно, не так, как обычно. Снял куртку, повесил на вешалку. Стянул кроссовки, оставив их у порога. Прошёл в комнату, сел на диван. Мэдди стояла напротив, в чёрном платье, с распущенными волосами, которые успела расплести ещё в машине. В полумраке её лицо казалось бледным, почти призрачным. Она смотрела на него, и он смотрел на неё. Никто не двигался. – Ты дрожишь, – сказал он. – Холодно. – Врёшь. – Не начинай. – Она села на другой конец дивана, поджав ноги. – Я позвала тебя не для этого. – А для чего? – Чтобы ты был рядом. – Она посмотрела на него. Её серые глаза в свете ночника казались почти серебряными. – Генри сказал, что я подчиняюсь зависимостям. Он прав. Но одна из моих зависимостей - ты. И я не знаю, что с этим делать. Том подвинулся ближе, взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, шершавыми от гитарных струн. – Тогда будем зависимы вместе, – сказал он. – Потому что я без тебя - как гитара без струн. Есть форма, но нет звука. Мэдди не ответила, только сжала его пальцы в ответ. Они сидели на диване, глядя в одну точку, на белый холст на мольберте, на котором застыл его портрет. Где-то в вентиляции гудел белый шум. И в этом шуме, в этой тишине, в этом странном, нелепом молчании было что-то, что Мэдди не могла объяснить. Не счастье, не покой, просто отсутствие одиночества. В два часа ночи они всё ещё сидели, не двигаясь, не говоря ни слова. Том уснул первым, лёг на диван, закрыл глаза, и его дыхание стало ровным, глубоким. Мэдди долго смотрела на него, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на скулы; на брейды, рассыпавшиеся по плечам; на губы, приоткрытые во сне. Она не легла рядом. Встала, накрыла его пледом, подошла к мольберту. Взяла кисть и начала рисовать. Не его лицо - оно уже было готово. Она рисовала фон. Тёмно-синий, почти чёрный, с вкраплениями золотого, как огни города, которые она видела с балкона, как искры от его зажигалки, как спички, которые кто-то зажигал в её груди. Мэдделин рисовала до тех пор, пока не заболели руки. Потом села на пол, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Рядом спал человек, который сказал, что хочет знать каждую её трещину. И она вдруг поняла, что, возможно, готова показать ему все. Даже самые глубокие.