Постыдное приложение

Петя двигал пальцами внутри себя — теперь уже тремя, — и с каждым движением, с каждым скольжением внутрь и наружу его тело понемногу привыкало. Мышцы, которые ещё несколько минут назад сопротивлялись, сжимались, отказывались принимать вторжение, теперь постепенно уступали, расслаблялись, становились податливыми. Масло делало движения плавными и лёгкими. Жар разливался от точки вторжения по всему низу живота. Это было странное ощущение: чувствовать себя изнутри. Чувствовать, как пальцы раздвигают мышцы, как стенки обхватывают их, пульсируют в такт сердцу. Чувствовать каждую складку, каждое сокращение, каждую волну тепла. В какой-то момент он даже поймал себя на мысли, что это почти приятно. Не так, как он ожидал — он ожидал боли, — и не так, как боялся. Его тело, которое он привык контролировать до последней мышцы, до последнего сухожилия, сейчас реагировало на его собственные прикосновения так, как никогда раньше. Оно хотело большего. И Петя, сам того не замечая, начал двигать пальцами чуть быстрее, чуть глубже, чуть настойчивее. Но что-то было не так. Илья молчал. Петя помнил, как в самом начале, когда он только начинал, когда его пальцы ещё только касались входа, Илья говорил. Давал указания. Направлял — «медленнее», «глубже», «не торопись». Подбадривал — «ты справляешься», «всё нормально». И после слов, что надо добавить третий палец он замолчал. Петя продолжал двигать пальцами, но его мысли ушли далеко от ощущений в теле. Почему он молчит? Почему не говорит, не командует, не подсказывает? Ему что-то не нравится? Он жалеет о том, что они делают? Он смотрит на Петю и чувствует отвращение? Последняя мысль кольнула острее, чем Петя ожидал. Гораздо острее. Он вспомнил их первый раз. Тогда Илья тоже молчал. Лежал на спине, зажмурившись, вцепившись пальцами в простыню, и не издавал ни звука. Петя тогда решил, что ему просто нужно сосредоточиться, перетерпеть, дождаться, пока всё закончится. Он подумал — или заставил себя подумать, — что Илье нужно именно это: тишина, покой, отсутствие лишних слов. Что он не хочет разговаривать, не хочет обсуждать, не хочет слышать. Но сейчас, лёжа на своей собственной кровати, за сотни километров от Ильи, Петя вдруг увидел это молчание в новом свете. А что, если Илье всегда было противно? Что, если каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое движение внутри него вызывали у Ильи не возбуждение, а отвращение, которое он просто прятал за маской спокойствия? Что, если он соглашался только потому, что приложение не оставляло выбора, только потому, что наказание было слишком страшным, только потому, что карьера важнее личных чувств? И сейчас, глядя на Петю через камеру, он просто не может скрыть своего отвращения. Петя закусил губу. Пальцы внутри него замедлились, почти остановились. Он лежал на спине, с разведёнными ногами, и чувствовал, как внутри разрастается холодный, липкий ком тревоги. Он хотел спросить — «Илья, всё в порядке?» — но слова застряли в горле. Ему было страшно услышать ответ. Страшно, что Илья скажет: «Нет, не в порядке. Мне это неприятно. Я не хочу на это смотреть. Я терпел всё это время, но сейчас не могу больше». Страшно, что всё, что между ними было — эта странная, невозможная, необъяснимая связь, — разрушится в один момент, рассыплется в пыль от одного-единственного слова. А Петя — Петя не хотел, чтобы это заканчивалось. Он только сейчас это понял, только сейчас осознал с кристальной ясностью: он не хочет, чтобы это заканчивалось. Ему нравится то, что они делают. Ему нравится смотреть на Илью, слышать его голос, чувствовать его присутствие — пусть даже через экран. Ему нравится, что они связаны — пусть даже этой дурацкой, пугающей связью. Но он всё-таки заставил себя поднять глаза на экран. Заставил себя посмотреть на Илью внимательнее. Так, как он смотрел на свои программы перед выступлением, выискивая малейшие недочёты. И то, что он увидел, застало его врасплох. Полностью. Абсолютно. Илья сидел перед своим планшетом — Петя видел его в маленьком окошке видеосвязи, в углу экрана, — но он был не здесь. Его взгляд был устремлён куда-то сквозь экран. Он был устремлён на Петю, но в то же время он проходил сквозь него, проникал глубже. Зрачки Ильи были расширены — неестественно широко, так что голубая радужка превратилась в тонкий ободок вокруг чёрной бездны. Веки чуть опущены, ресницы подрагивали. И в этом взгляде было что-то такое, что Петя не мог назвать. Не отвращение. Это Петя понял сразу, как только посмотрел внимательнее. Отвращение выглядит иначе — отвращение заставляет людей отводить взгляд, морщиться, кривить губы. У Ильи ничего этого не было. Не скука — скучающий человек ёрзает, отвлекается, смотрит по сторонам, а Илья был неподвижен, как статуя. Скорее... потерянность. Это слово подходило больше. Потерянность человека, который настолько погружён во что-то, что забыл обо всём остальном. Или поглощённость. Поглощённость зрелищем, которое захватило его целиком, без остатка, до такой степени, что он перестал осознавать себя как отдельное существо. Как будто Илья смотрел на Петю, но видел не просто тело, не просто движения, — а нечто большее. А ещё Петя заметил его дыхание. Точнее, не заметил — услышал. Грудная клетка Ильи поднималась и опускалась часто, неровно, рывками. Он дышал так, как дышат в моменты сильного возбуждения. Вдох — быстрый, судорожный, как будто он хватал воздух ртом. Выдох — длинный, прерывистый, с лёгким присвистом. Снова вдох — слишком поверхностный, слишком частый, слишком взволнованный. Плечи Ильи чуть вздрагивали при каждом вдохе. Ноздри раздувались, втягивая воздух. Рот был приоткрыт — совсем чуть-чуть, на полсантиметра, — но этого хватало, чтобы Петя заметил, как блестят его губы, как кончик языка касается верхних зубов, как тень от верхней губы падает на нижнюю. Илья был захвачен. Поглощён. Заворожён. И от этого осознания у Пети перехватило дыхание. Сердце, которое до этого колотилось от тревоги, теперь забилось по другой причине. Илья хотел его. Илья смотрел на него и хотел. Петя не мог этого не видеть. Он хотел что-то сказать. Нарушить эту тишину, которая вдруг перестала быть зловещей. Он хотел окликнуть Илью по имени. Просто чтобы убедиться, что тот всё ещё здесь, всё ещё с ним, всё ещё хочет продолжения. Просто чтобы услышать его голос в ответ. Просто чтобы разорвать эту невыносимую, сладкую, мучительную неопределённость. — Илья... Но имя вышло не так, как он планировал. Совсем не так. Его пальцы, которые всё это время механически, бездумно двигались внутри, в тот самый момент, когда Петя открыл рот, чтобы заговорить, — эти пальцы задели что-то. Какую-то точку. И когда его средний палец коснулся этого места по телу пронёсся разряд. Спина выгнулась дугой над матрасом — Петя почувствовал, как его тело изгибается, как голова запрокидывается назад, вжимаясь затылком в подушку, как плечи отрываются от простыни. Его бёдра дёрнулись вверх, и пальцы внутри него вошли ещё глубже — теперь они касались простаты напрямую, без преграды, и от этого ощущения перед глазами вспыхнули белые пятна. Имя «Илья» вырвалось из его горла не словом — стоном. Глубоким, гортанным, вибрирующим, полным такого неприкрытого, такого всепоглощающего удовольствия, что Петя сам не узнал свой голос. Это был звук, который он никогда раньше не издавал — даже в тот раз, когда они с Ильёй были вместе в номере и он кончил внутри него. Тогда он сдерживался — кусал губы, зажмуривался. А сейчас — не смог. Этот стон был протяжным, долгим. «Илья-а-а...» — звук тянулся и тянулся, затихая постепенно, как эхо. Петя замер. Его пальцы остановились внутри, прижатые к простате, но тело всё ещё пульсировало, отдаваясь в висках, в кончики пальцев, в член, который теперь стоял полностью, прижатый к животу. Простата. Он задел простату. И это было невероятно. Остро. Ярко. Так, что на мгновение он забыл, где находится. Забыл о камере, которая транслировала его каждое движение. Забыл о задании, которое привело их к этому моменту. Забыл о стыде, который до этого сковывал его движения. Забыл обо всём, кроме этого ощущения. А потом он вспомнил. И краска залила его лицо. Петя почувствовал, как кожа на щеках натягивается от жара, становится горячей и чувствительной. Как горят кончики ушей — он буквально ощущал их, как два раскалённых уголька по бокам головы. Как даже грудь до самых ключиц покрывается красными пятнами, которые, он знал, сейчас видны в камере. Ему никогда в жизни не было так стыдно. Никогда. Абсолютно никогда. Даже когда он впервые вышел на лёд перед огромной аудиторией на юниорском чемпионате и запнулся на ровном месте, растянувшись на льду, как неуклюжий новичок. Даже когда он упал на показательных выступлениях перед телекамерами, и его падение замедленно повторили в новостях. Даже в тот момент в номере, когда они с Ильёй разделись и стояли друг напротив друга, не зная, куда девать глаза, и Петя чувствовал, как его тело реагирует на близость другого человека. Тот первый раз — он был неловким, да. Петя помнил каждую секунду того вечера: как мысли метались между «я должен» и «я не могу»; как он боялся сделать больно, боялся ошибиться, боялся, что Илья его оттолкнёт. Но тогда они были вместе. В одной комнате. Они могли коснуться друг друга. Они могли видеть реакцию друг друга вблизи. И эта неловкость была общей, разделённой на двоих, и от этого она становилась легче. А сейчас он был один. И он только что простонал имя Ильи так, как не стонал никогда в жизни. Илья это слышал. Илья это видел. Петя зажмурился и попытался дышать. Получалось плохо. Воздух застревал в горле, как будто там образовалась пробка. Сердце колотилось как бешеное. Он не мог заставить себя открыть глаза. Не мог заставить себя посмотреть на экран, на Илью, на его реакцию. Что он увидит там? Усмешку? Отвращение, которое Илья больше не сможет скрывать? Удивление? Или — самое страшное — жалость? Он боялся узнать. Но он всё-таки открыл глаза. Заставил себя. Сначала он увидел только свет , потом размытые контуры, потом детали. Первое, что он увидел, — это взгляд Ильи. Илья больше не смотрел сквозь него. Его глаза были прикованы к нему. Не к его лицу. Не к его глазам. Не к его губам или волосам или груди. А ниже. Туда, где Петя всё ещё держал пальцы внутри себя, застыв в той самой позе. Илья смотрел на его руку — на масляные пальцы, исчезающие в теле, на растянутый вход, на блестящую от масла кожу вокруг, на то, как мышцы бедра подрагивают от напряжения. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Пете стало ещё более жарко. Петя сглотнул. Горло пересохло так, будто он провёл несколько часов в пустыне без воды. Он хотел отвести руку — убрать пальцы, прикрыться, спрятаться от этого обжигающего, всепроникающего взгляда. Хотел сжать ноги, перевернуться на бок, свернуться в клубок и исчезнуть. Но тело не слушалось. Мышцы будто окаменели. Он продолжал лежать в той же позе , и не мог пошевелиться. — Я... — начал он, но слова застряли в горле. Илья не отвечал. Он продолжал смотреть. Петя чувствовал его взгляд кожей. Он чувствовал его на своих пальцах, которые всё ещё были внутри. На своём члене, который пульсировал. На своей груди, которая вздымалась и опускалась в частом, неровном ритме. На своих губах, которые приоткрылись, но не могли произнести ни звука. А потом Илья перевёл взгляд. Медленно он поднял глаза. От пальцев Пети, вверх. По животу, который напрягся и подрагивал. По груди, покрытой капельками пота. По шее, на которой пульсировала жилка. По подбородку, губам, скулам. И наконец — к глазам. Их взгляды встретились. Это было как удар. Голубые глаза Ильи смотрели прямо в зелёные глаза Пети, и в них было всё. Желание. Голод. И в этот момент — в тот самый момент, когда их взгляды встретились и время остановилось, — Илья застонал. Это был тихий, сдавленный, почти задушенный стон, который вырвался из горла Ильи, как будто против его воли. Как будто он держал его внутри всё это время — с самого начала, с того момента, как Петя разделся, — и больше не мог сдерживать. Глухой, гортанный звук, полный такого же неприкрытого желания, какое только что прозвучало в стоне Пети. Петя замер. Он смотрел на Илью и внутри у него что-то щёлкнуло. Илье нравилось. Ему нравилось это так же сильно, как и самому Пете. Всё это время — когда Петя думал, что Илья молчит из отвращения, — Илья молчал из желания. Он был захвачен, поглощён, заворожён — и теперь это было очевидно. Теперь это было написано на его лице, в его глазах, в его стоне. Петя лежал на спине, и чувствовал, как внутри медленно, неотвратимо поднимается волна облегчения. Петя смотрел на Илью и медленно, осторожно, всё ещё немного неуверенно, улыбнулся. — Знаешь, — сказал он, и его голос прозвучал хрипловато, но уже не так испуганно, как раньше, — мне кажется... так даже легче. Если нам обоим это... ну, ты понимаешь. Илья моргнул. Его ресницы дрогнули, и на мгновение он выглядел растерянным — как будто слова Пети дошли до него не сразу. — Что ты имеешь в виду? — спросил он. Его голос был низким, хриплым, полным возбуждения, которое он больше не пытался скрывать. Петя набрал воздуха в лёгкие. — Я имею в виду, — сказал он, — что ты тоже можешь... расслабиться. Ну, ты понимаешь. Пока я здесь... делаю это. Ты можешь тоже... присоединиться. Если хочешь. Он замолчал, чувствуя, как снова краснеет. Илья смотрел на него несколько долгих, бесконечных секунд. А потом он кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Давай... вместе. Слова повисли в воздухе. Илья смотрел на Петю — на его влажные от пота волосы, прилипшие ко лбу тёмными, извивающимися прядями, на приоткрытые губы, с которых всё ещё срывалось частое, неровное дыхание, — и чувствовал, как внутри него самого что-то переключается окончательно и бесповоротно. Предложение Пети застало его врасплох, но не шокировало. Удивило — да, безусловно. Заставило сердце пропустить удар — да, определённо. Но не оттолкнуло. Не напугало. Не заставило отшатнуться. «Ты тоже можешь расслабиться». Он понял, что Петя имел в виду, мгновенно. Присоединиться. Делать это вместе. Смотреть друг на друга и позволить себе то, чего они оба хотели с самого начала, но не решались ни признать, ни тем более озвучить. Илья глубоко вздохнул и медленно, потянулся к резинке домашних штанов. Его пальцы, которые ещё несколько минут назад судорожно сжимали простыню, теперь двигались осознанно. Он не торопился — растягивал момент, давая Пете время рассмотреть каждое движение. Сначала он отодвинул планшет чуть дальше, регулируя его положение так, чтобы в кадр попадало не только его лицо, но и полностью тело — плечи, грудь, живот, всё то, что до этого оставалось за границами экрана. Затем взялся за резинку обеими руками и начал стягивать штаны вниз. Ткань скользнула по бёдрам открывая кожу, которая всё ещё была чуть влажной после душа. Открывая возбуждённый член, который тут же вырвался на свободу, качнулся и встал, прижавшись к животу. Он был твёрдым, горячим, пульсирующим, и головка блестела в свете экрана — влажная от смазки, которая уже успела выступить и теперь медленно стекала по стволу, оставляя блестящую дорожку. Илья отбросил штаны в сторону — они упали на пол бесформенной кучей, — и остался полностью обнажённым перед камерой. — Вот так, — сказал он, и его губы дрогнули в слабой, почти вызывающей улыбке, которая, впрочем, не могла скрыть дрожи в уголках рта. — Теперь мы на равных. Ты и я. Петя смотрел на него. Илья видел это по тому, как его глаза скользнули по его телу. Сначала по лицу, задержавшись на глазах. Потом ниже — по шее, по выступающему кадыку, по ключицам. По груди — с её рельефными мышцами, с сосками, которые напряглись от возбуждения и теперь выделялись на коже. По животу — плоскому, подтянутому, с едва заметной дорожкой волос, уходящей вниз. И наконец — к члену. В глазах Пети мелькнуло что-то, что Илья не мог расшифровать до конца, но что ощущалось почти физически. Что-то, от чего у самого Ильи перехватило дыхание, а член дёрнулся, выделяя новую каплю смазки, которая медленно поползла вниз. — Ты очень красивый, — сказал Петя тихо. Его голос прозвучал мягко, почти благоговейно, и эти слова застали Илью врасплох гораздо сильнее, чем любые грязные комплименты. Он открыл рот, чтобы ответить что-то — что угодно, — но Петя его опередил. — Не отвечай. Не надо ничего говорить. Просто... делай то, что хочешь. Я хочу на тебя смотреть. Я хочу видеть, как ты трогаешь себя. Как ты получаешь удовольствие. Для меня это... — он запнулся, подбирая слово, — ...важно. Илья выдохнул и опустил правую руку на свой член. Пальцы обхватили ствол у самого основания. Он сжал его — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать пульсацию, — и медленно повёл руку вверх. Крайняя плоть скользнула по головке, открывая её полностью и Илья провёл большим пальцем по уздечке, собирая смазку, размазывая её по всей длине. Движение было медленным, почти демонстративным — он делал это не просто для себя, а для Пети. Чтобы Петя видел. Чтобы Петя хотел. Чтобы Петя не мог оторваться. — Тебе нравится? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло. — Смотреть на меня? На то, как я трогаю себя? Как мой член становится твёрдым и мокрым для тебя? — Да, — ответил Петя. — Очень нравится. Ты даже не представляешь, насколько. Когда я вижу твою руку на члене... когда я вижу, как ты сжимаешь его... я чувствую это почти физически. Как будто это моя рука. Как будто это я трогаю тебя. — Тогда представь это, — сказал Илья, и его рука задвигалась быстрее. Теперь он уже не просто демонстрировал — он действительно наслаждался. Каждое движение ладони вверх-вниз отдавалось волной удовольствия, расходящейся от паха по всему телу. — Представь, что это твои пальцы обхватывают мой член. Твои пальцы скользят по головке, собирают смазку, сжимают ствол. Как бы ты это сделал? — Я бы... — Петя облизнул губы, и это простое движение показалось Илье невероятно эротичным. — Я бы начал медленно. Очень медленно. Чтобы растянуть момент. Чтобы ты просил быстрее. Я бы провёл большим пальцем по уздечке — вот так, как ты сейчас делаешь, — а потом обхватил бы головку всей ладонью и сжал её. Нежно. — Продолжай, — голос Ильи сорвался на полушёпот. Его рука двигалась в такт Петиным словам. — Что бы ты сделал потом? — Потом я бы... я бы наклонился и взял его в рот. Он представил это — так ярко, так детально, как будто это происходило на самом деле. Петя, стоящий перед ним на коленях, его длинные волосы, рассыпанные по плечам, его глаза, смотрящие снизу вверх с выражением абсолютной покорности. Его губы — те самые, которые он видел сейчас на экране, — смыкающиеся вокруг головки члена. Его язык, касающийся уздечки. Его рот, горячий и мокрый, принимающий его глубже. — Fuck, — выдохнул Илья и задвигал рукой быстрее. Смазка текла по пальцам, капала на живот, на простыню, и влажные звуки заполняли спальню, смешиваясь с его частым дыханием. — Ты бы хотел этого? Взять мой член в рот? — Да, — голос Пети дрогнул. — Я представил, как ты стоишь передо мной, как я опускаюсь на колени... как ты кладёшь руку мне на затылок и направляешь... глубже... — Я бы не был грубым, — сказал Илья. — Я бы хотел, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты сам задавал темп. Чтобы ты смотрел на меня снизу вверх, пока делаешь это, и чтобы я видел твои глаза. — Ты можешь видеть мои глаза прямо сейчас, — сказал Петя. — Я здесь. Я смотрю на тебя. Илья поднял взгляд на экран — и действительно встретился с глазами Пети. Тот смотрел на него в упор, не отрываясь. — Тогда продолжай, — сказал он. — Я хочу видеть, как ты двигаешь пальцами. Петя послушался. Его пальцы, которые до этого замерли внутри, снова пришли в движение. Он смотрел на Илью — на его руку, скользящую по члену, на его грудь, вздымающуюся в такт дыханию, — и двигал пальцами в том же ритме. Сначала медленно, почти лениво — войти, выйти, войти снова, — а потом быстрее, глубже. Их движения синхронизировались: когда Илья проводил ладонью вверх, сжимая головку, Петя вводил пальцы до самого основания; когда Илья скользил вниз, к корню члена, Петя задевал простату и тихо, сдавленно стонал. — Ты даже не представляешь, как ты выглядишь сейчас, — сказал Илья, и слова сами срывались с губ, без контроля, без цензуры. — Когда ты так делаешь... когда твои пальцы исчезают внутри тебя... когда ты стонешь... я не могу оторваться. Я хочу быть там. Я хочу, чтобы это были мои пальцы. Мой член. Я хочу чувствовать тебя изнутри. — Я тоже, — выдохнул Петя, и его бёдра дёрнулись навстречу собственным пальцам. С губ сорвался стон. — Я смотрю на тебя и... Боже, Илья, ты такой... твой член такой красивый, такой твёрдый, такой мокрый... я хочу... — Что ты хочешь? — Илья ускорил движения, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Мышцы живота сжались, и он знал, что уже близок. — Скажи мне. Я хочу слышать это. Что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал? — Я хочу... — Петя запнулся, его щёки порозовели ещё сильнее, но он не отвёл взгляд. Его глаза смотрели прямо в камеру, прямо на Илью. — Я хочу, чтобы ты был здесь. Чтобы это были твои пальцы внутри меня. Твой член. Чтобы ты вошёл в меня — медленно, как ты обещал, — и чтобы я чувствовал каждый сантиметр. Чтобы ты наполнил меня до конца. Чтобы я не мог думать ни о чём, кроме тебя. Он представил это. Петя лежащий на кровати, его разведённые бёдра, его растянутый вход, блестящий от масла, готовый принять. Свои руки на его талии. Свой член, медленно входящий в это горячее, тесное нутро, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него, пульсируют, принимают. Петю, запрокидывающего голову назад, подставляющего горло свету, и стонущего его имя — так же, как несколько минут назад, но громче, отчаяннее, с мольбой о большем. — Я бы хотел этого, — сказал Илья, и его голос дрогнул, срываясь на шёпот. Его рука на члене двигалась быстро, отчаянно, без всякого ритма — просто гонясь за разрядкой. — Я бы хотел быть там. Войти в тебя. Чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня, как ты пульсируешь, как ты принимаешь меня до конца. Слышать, как ты стонешь моё имя. — Ты бы сделал это? — спросил Петя. — Ты бы вошёл в меня? Прямо сейчас, если бы мог? — Да. Медленно. Очень медленно. Чтобы ты чувствовал каждый сантиметр. Чтобы ты привык ко мне. Чтобы ты умолял о большем. Я бы вошёл на половину и остановился, просто чтобы посмотреть на твоё лицо. Чтобы увидеть, как ты хочешь больше. Чтобы услышать, как ты просишь. — Я бы просил, — прошептал Петя, и его голос сорвался на стон, когда его пальцы внутри него задели простату. Его тело выгнулось дугой, голова запрокинулась, и Илья увидел, как его кадык дёрнулся на горле. — Боже, Илья, я бы умолял. Я бы сказал: «Пожалуйста, глубже. Пожалуйста, быстрее. Пожалуйста, не останавливайся». Я бы просил тебя кончить в меня. Я хочу чувствовать тебя внутри. Я хочу, чтобы ты наполнил меня. — Блять, — выдохнул Илья и задвигал рукой так быстро, что мышцы предплечья заныли от напряжения. Смазка текла по пальцам ручьём, влажные, непристойные звуки заполняли спальню. — Я близко. Я очень близко. Скажи мне ещё что-нибудь. Что-нибудь... чтобы я кончил. Петя посмотрел на него и сказал, чётко, медленно, выделяя каждое слово: — Я хочу, чтобы ты кончил. Я хочу видеть, как ты кончаешь. Как твой член пульсирует, как сперма вырывается наружу. Я хочу слышать, как ты стонешь моё имя. Я хочу знать, что это я заставил тебя потерять контроль. Что это для меня ты кончаешь. Что ты мой. Илья кончил. Это был не просто оргазм. Мощная, всепоглощающая волна удовольствия, которая поднялась откуда-то из самой глубины и захлестнула всё тело разом. Его бёдра дёрнулись вверх, спина выгнулась дугой над матрасом, пальцы на члене сжались в спазме, и сперма ударила горячими, густыми струями. И с каждой струёй с его губ срывался хриплый, сдавленный стон, в котором смешалось всё — удовольствие, облегчение, благодарность и имя. Имя, которое он выкрикнул, не сдерживаясь, не стесняясь, не думая о том, кто может услышать. — Петя... И в тот же момент Петя кончил тоже. Илья видел это сквозь полуопущенные веки, сквозь пелену удовольствия, застилавшую глаза. Видел, как тело Пети выгибается дугой, как его пальцы выскальзывают из входа, уступая место пульсирующему члену, который извергает семя на живот, на грудь, на простыню. Видел, как его губы раскрываются в беззвучном крике, а потом с них срывается протяжный, гортанный стон — полный такого же всепоглощающего удовольствия, какое только что накрыло самого Илью. — Илья... Они кончили вместе. Их разделяли сотни километров, но в этот миг они были ближе, чем когда-либо. Прошло несколько минут. Илья лежал на спине, раскинув руки в стороны, и чувствовал, как сперма остывает на животе, становясь липкой и прохладной. Его кожа всё ещё горела, сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но напряжение ушло, растворилось, оставив после себя только усталость. На экране планшета Петя вытирал руку полотенцем. Его волосы растрепались ещё сильнее, прядями падали на плечи и лицо, и он то и дело убирал их за уши, но они снова падали. — Это было... — начал Петя, но осёкся, не находя слов. Он держал полотенце в руке, но, кажется, забыл, зачем его взял. Его глаза всё ещё были широко раскрыты. — Да, — согласился Илья. Его голос прозвучал хрипло, как будто он сорвал его криком — что, в общем-то, было правдой. — Это было. Именно так. Они замолчали. Илья смотрел на экран — на Петю, который наконец-то начал вытираться полотенцем, морщась от холода, на его комнату, освещённую мягким светом лампы, на край книжного шкафа, видневшийся за его плечом, — и чувствовал странное, непривычное умиротворение. Впервые за долгое время он не ждал следующего удара. Не ждал нового задания. Не ждал наказания. — Следующее задание, — сказал вдруг Петя, и его голос прозвучал уже спокойнее, хотя в нём всё ещё слышалась лёгкая хрипотца. — Что там? Ты смотрел? Илья заставил себя приподняться на локте и потянулся за телефоном, который валялся на простыне, едва не сброшенный на пол во время их бурной разрядки. Экран телефона загорелся, и он открыл приложение. Задание №5 выполнено. Награда получена: отсутствие проигрыша для Петра Гуменника на Финале Гран-при в России (бессрочно). Следующее задание появится через 1 месяц. — Месяц, — прочитал Илья вслух. — Следующее задание появится через месяц. — Месяц, — повторил Петя, и в его голосе прозвучало неприкрытое облегчение. Петя откинулся на подушку, закрыл глаза и сделал глубокий, долгий выдох. — Целый месяц. Это... это очень много. Это замечательно. — Да, — Илья отложил телефон и снова посмотрел на экран планшета. Петя лежал на своей кровати — расслабленный, уставший, красивый до невозможности. — Целый месяц. За это время можно многое успеть. — Например? — Петя приоткрыл один глаз и посмотрел на Илью с лёгким любопытством. — Например... — Илья запнулся, подбирая слова. То, что он хотел сказать, было слишком важным, чтобы сформулировать его небрежно. — Может быть, за этот месяц мы могли бы... ну, ты понимаешь. Не только по заданиям. Просто... общаться. Разговаривать. Узнавать друг друга. Как обычные люди. Петя открыл оба глаза и посмотрел на Илью долгим, изучающим взглядом. В его лице что-то дрогнуло. — Как обычные люди, — повторил Петя. — А мы не обычные люди? — Нет, — честно ответил Илья. — Мы не обычные. У нас странное приложение, которое связывает нас заданиями. У нас... — он обвёл рукой пространство перед собой, указывая на планшет, на экран, на Петю в нём, — ...вот это всё. Мы далеко не обычные. Но общаться как обычные люди мы всё равно можем. Если ты хочешь. Петя помолчал. Его пальцы рассеянно теребили край полотенца, а взгляд был устремлён куда-то мимо камеры, в стену. Илья ждал, затаив дыхание. Он понимал, что это предложение — риск. Что после всего, что между ними было, после заданий, после секса, после стонов и признаний, — предложение «просто общаться» может прозвучать глупо. Или наивно. Или даже оскорбительно — как будто он пытается притвориться, что ничего не было. Но он не пытался притвориться. Он просто хотел... продолжения. Не такого, как раньше, — не по указке приложения, не под страхом наказания, — а настоящего. Добровольного. Человеческого. — Да, — сказал наконец Петя. — Я бы хотел этого. Общаться. Узнавать тебя. Не только через задания. Не только... в таком контексте. Просто... — он чуть улыбнулся, — ...как обычные люди. Хотя, повторюсь, как ты сказал мы далеко не обычные. Илья почувствовал, как внутри разливается тепло. — Тогда решено, — сказал он. — Будем общаться. Как обычные люди. Или как необычные — не важно. — Как умеем, — сказал Петя. Илья улыбнулся. — Мне нужно... привести себя в порядок, — сказал Петя, указывая на испачканный живот и скомканное полотенце. — И тебе, кажется, тоже. — Да, — согласился Илья, опуская взгляд на свой собственный живот, который представлял собой не менее живописное зрелище. — Пожалуй, нам обоим нужен душ. — Тогда... до связи? — Петя посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — До связи, — ответил Илья. — Я напишу тебе. Завтра. Или даже сегодня. Мы ведь договорились общаться. — Договорились. Петя улыбнулся на прощание и отключился. Экран планшета погас, и Илья остался один в тишине своей спальни. Он откинулся на подушку и закрыл глаза, чувствуя, как сердце постепенно замедляется, возвращаясь к нормальному ритму.