Выживание

Время тянулось, как резина. Утром – в универ, где преподаватели видели в нем только номер зачетки, а сокурсники – удобную мишень для шуток. Днем – на склад в «Продукты 24», где пахло картоном, пылью и потом. Там, в лабиринтах высоких стеллажей, Кир чувствовал себя почти спокойно. Там была работа, понятная и четкая: принять товар, наклеить ценники, разложить по местам. Никто не трогал, не цеплял. Только старший смены, ленивый мужик с вечным запахом перегара, иногда покрикивал, но беззлобно, скорее для порядка. Стипендия закончилась через три дня после того, как ее украли. Пришлось затянуть пояса: доширак, дешевый хлеб и чай. До зарплаты на складе оставалась еще неделя. Он считал копейки, записывая расходы в старой тетрадке. Унижения стали привычным фоном, как шум трассы за окном. Толчок в спину в коридоре, «случайно» пролитая вода на конспект, шепот за спиной. Кир научился не замечать, смотреть сквозь, становиться прозрачным. Единственным светлым пятном были вечера на складе. Смена заканчивалась поздно, когда город уже засыпал. Он перебирал коробки, проверял сроки годности, молча делал свою работу. Мысли текли медленно и спокойно: о том, как он получит диплом, уедет в областной центр, найдет нормальную работу инженером-технологом, снимет комнату побольше, с отдельной кухней. Эти мысли грели лучше любого чая. Надежда умирала последней, и Кир цеплялся за нее, как за единственное, что у него оставалось.

***

В тот вечер на складе было тихо. Кир сидел в подсобке на перевернутом ящике, перекусывая черствой булкой, купленной по пути. Дверь приоткрылась, и вошел Кубота, начальник смены. – Нарака, ты чего в темноте сидишь? – Кубота щелкнул выключателем, тусклый свет залил комнатушку. – Свет зря жечь? – Кир пожал плечами, откусывая еще кусок. – Я все равно скоро уйду. – Экономист хренов, – Кубота хмыкнул, доставая из кармана мятую пачку сигарет. – Курить будешь? – Не курю. – Ну и зря. Жить дольше будешь, а смысл? – старик закурил, пуская дым в потолок. – Слышь, а чего ты такой дерганый последнее время? Вроде работаешь нормально, не косячишь, а сам как струна. Расслабься. Тут тебе не ракеты запускать, коробки таскать. – Всё нормально, – Кир отвел взгляд. – Ну-ну, – Кубота не настаивал. Он докурил, затушил бычок о подошву ботинка и выкинул в ведро. – Ладно, иди. Завтра с утра овощи придут, разгружать поможешь. Не опаздывай. Кир кивнул, собрал крошки со стола и выбросил в то же ведро. Уходя, он натянул свое драное пальто. Кубота окликнул его уже в дверях. – Нарака. – Да? – В участковые не пробовал пойти? После универа. Платят хорошо, квартиры дают. – Я технологом буду, – тихо, но твердо ответил Кир. – Дело твое, – Кубота махнул рукой. – Иди давай.

***

Дорога домой была привычно пустой. Только ветер и редкие машины. Кир шел быстро, стараясь не думать о том, что завтра на первой паре его, скорее всего, снова встретят улыбочки. Он думал о другом: о том, что через полгода практика, а там и диплом. Осталось совсем немного. Терпеть, работать, учиться. Просто дожить. Проходя мимо круглосуточного ларька, он задержался на секунду, глядя на витрину. Завтра надо будет купить пачку чая. Старая закончилась. Он заваривал заварку уже по третьему разу, пока вода не становилась бледно-желтой. Ничего, потерпит. В подъезде было темно и пахло кошками. Лампочку разбили уже неделю назад, и никто не спешил ее менять. Кир на ощупь поднялся на третий этаж, нашарил ключи. Щелчок замка – и он в своей клетке. Квартира встретила его холодом и тишиной. Не включая свет, он прошел к кровати, рухнул на нее, даже не сняв пальто. Лежал, глядя в потолок, на котором играли тени от фар проезжающих машин. – Технологом буду, – повторил он вслух в пустоту. Голос прозвучал хрипло и глухо. Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. Универ, склад, насмешки, работа, доширак. И снова по кругу. Но это было лучше, чем ничего. Это был его круг. Его дорога из этого города. Осталось совсем немного. Дожить. Просто дожить...

***

Но дальше было веселее. Первые дни он честно списывал это на паранойю. Нервы ни к черту, недосып, вечное напряжение – вот и кажется. Тень в переулке, которая исчезает, стоит только обернуться. Фигура на другой стороне улицы, застывшая под фонарем, а когда моргнешь – там уже пусто. Кир убеждал себя, что это игра воображения. Кому, блять, за ним следить? Кому он сдался, нищий студент, оборванец, на котором клейма ставить негде? Смешно. Он гнал эти мысли, топил их в усталости после смены, в зубрежке формул, в тупом пересчете копеек до зарплаты. Но навязчивое чувство чужого взгляда не отпускало. Оно липло к затылку, когда он шел в универ, когда торчал в очереди в столовой за самым дешевым чаем, когда возвращался домой в темноте. Один раз ему показалось, что та же самая машина – темный седан – дважды проехала мимо него по параллельной улице. Он замер тогда, вглядываясь в тонированные стекла, но машина просто уехала, не сбавляя хода. Показалось. Наверное. В тот день он пришел с учебы раздавленный. Какая-то сволочь в раздевалке вылила остатки кофе в его сменную обувь, и ему пришлось идти на склад в мокрых кроссовках. Ноги замерзли, промокли насквозь. Он злился, но злость была какой-то вялой, выхолощенной. Просто усталость. Поднявшись на свой этаж, он сразу заметил белый прямоугольник на полу у двери. Конверт. Обычный почтовый конверт, без марки, без обратного адреса. Только его имя, выведенное черной ручкой печатными буквами: «НАРАКА КИР». Сердце пропустило удар. Он оглянулся – лестничная клетка пуста, только гул лифта где-то внизу. Поднял конверт дрожащими пальцами. Внутри что-то тяжелое, не просто бумага. Зашел в квартиру, даже не разуваясь, прошел на кухню, включил тусклую лампу над столом. Вскрыл конверт. Пальцы слушались плохо. Внутри лежала фотография. Его фотография. Сделанная совсем недавно – вот он выходит из подъезда, вот он стоит на остановке, вот он сидит в университетском коридоре, уткнувшись в учебник. На каждой – он, и он один, и он не знает, что его снимают. Снимают откуда-то сбоку, сверху, из толпы. Холодок пробежал по позвоночнику, ледяными иглами впился в затылок. Рядом с фотографиями лежала пачка купюр. Тысячные. Много. Он не считал, просто смотрел на эти деньги, которые могли бы решить все его проблемы на месяц вперед. А под деньгами – сложенный вчетверо листок из тетради в клетку. Он развернул его. Крупные, неровные буквы, словно писавший спешил или не привык писать: «Купи еды себе хорошей, а то подохнешь скоро» Ни подписи. Ничего. Кир смотрел на эту фразу, и внутри него что-то обрывалось. Не было в этом послании тепла или заботы. Было что-то чужое, давящее, пугающее. Кто-то знал, где он живет. Кто-то следил за ним каждый день. Кто-то залез так глубоко в его убогую жизнь, что видел, как он выходит из подъезда, как сидит в универе, какой у него, блять, конверт на двери валяется. Он замер, держа в одной руке пачку денег, в другой – записку. В груди разрастался холод, парализующий, липкий ужас. Это не паранойя. Это не казалось. За ним следили. Он резко обернулся к окну, за которым была только чернота ночи и редкие огни. Шторы были задернуты, но ему вдруг показалось, что оттуда, с той стороны, на него тоже кто-то смотрит. Он рванул штору, прижимаясь лбом к холодному стеклу, вглядываясь в темный двор. Там никого не было. Только голые ветки деревьев качались на ветру, да тусклый фонарь освещал пустую скамейку. Пусто. Никого. Тишина. Но чувство чужого присутствия, чужого взгляда, чужой воли, ворвавшейся в его жалкое убежище, не отпускало. Оно сжимало горло ледяной рукой, мешая дышать. Кир отшатнулся от окна, прижал деньги и фотографии к груди и медленно сполз по стене на пол, прямо в мокрых кроссовках, прямо посреди тесной прихожей. Его трясло. Не от холода. От страха. От дикого, животного страха перед неизвестностью, которая теперь поселилась прямо у него за дверью.