Выживание

Весь день Кир провёл в этой чужой, проклято-чистой комнате. Сначала он пытался встать. Доползти до двери. Проверить, закрыта ли она. Отыскать шанс на побег. Но тело отказывало на каждом шагу. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в пояснице и острым, режущим ощущением между ног — как будто туда засунули раскалённый прут и забыли вытащить. Он упал обратно на кровать, зарылся лицом в подушку и завыл. Не от боли. От стыда. От того, что он позволил это сделать. Что не смог остановить. Что его тело — предательское, слабое тело — откликалось на эти грубые, чужие прикосновения. Что он кончил. Что он стонал. Что он хотел, мать его, продолжения этого кашмара. Подушка пахла Диланом. Этот запах был везде — на простынях, на одеяле, на футболке, которая была на нём. Дорогой парфюм, табак, мужской пот. Запах хищника. Запах того, кто сломал его и даже не спросил разрешения. Кир плакал долго. До головной боли, до сухости в глазах. Слёзы высыхали, оставляя солёные разводы на щеках, и начинали снова. Где-то в груди пульсировала глухая, невыносимая обида на самого себя. Дилан заходил несколько раз. Но каждый бил в самое сердце. Первый раз — с тарелкой. Кир услышал, как открывается дверь, и сразу напрягся, комкая в руках подушку. — Есть будешь? — спросил Дилан. Голос спокойный, будничный. Как будто ничего не случилось. Как будто он не трахал его до полусмерти прошлой ночью и этим днём, а потом не увёз хер знает куда. — Пошёл вон, — прохрипел Кир в подушку, не поднимая головы. — Кир. — Я сказал — пошёл вон! Уёбывай мразь! Тарелка с грохотом приземлилась на тумбочку. Дилан молча вышел, хлопнув дверью так, что стёкла в окне задребезжали. Кир выдохнул и снова зарылся лицом в подушку. Второй раз Дилан зашёл через час. Кир к тому времени немного успокоился, но стоило двери скрипнуть, как всё вернулось. — Воды принёс. Пей. — Отвали. — Кир, я сказал... — А я сказал — отвали, мразь! Не нужна мне твоя вода! Не нужна твоя ебаная помощь! Забери меня отсюда нахуй! Дилан постоял на пороге несколько секунд. Кир чувствовал его взгляд — тяжёлый, давящий. Потом шаги приблизились. Кир нашарил подушку и, не глядя, запустил её в сторону звука. Подушка попала Дилану в лицо. Тот даже не пошевелился. Просто поймал её одной рукой и отбросил в угол. — Подушкой кидаешься, щенок? — спросил Дилан. Голос стал тише. И от этой тишины стало страшнее, чем от крика. — Проваливай. Дилан шагнул к кровати. Кир попытался отползти, но не успел. Сильные руки схватили его за щиколотку и дёрнули назад, к краю кровати. Кир вскрикнул от боли, когда его тело протащили по матрасу, и из глаз снова брызнули слёзы. — Ты, кажется, не понял, — сказал Дилан, нависая над ним. — Я здесь хозяин. И ты будешь делать то, что я скажу. — Пошёл... Дилан заткнул ему рот ладонью. Большой, грубой, пахнущей табаком. — Я сказал — заткнись. Будешь орать — хуже будет. Кир смотрел на него снизу вверх. Дилан был страшен в этот момент — не той показной страшностью, когда человек пытается напугать. А настоящей. Тёмные глаза сузились, ноздри раздувались, желваки играли под скулами. — Ты будешь есть, — сказал Дилан, нажимая ладонь сильнее. — Будешь пить. Будешь делать всё, что я говорю. Если я сказал есть — ты жрёшь, даже если тебя тошнит. Если я сказал пить — ты пьёшь, даже если это отрава. Понял? Кир дёрнул головой, пытаясь вырваться. Бесполезно. — Кивай, если понял. Кир не кивал. Он смотрел в эти чёрные глаза и чувствовал, как внутри закипает ненависть. Чистая, жгучая, всепоглощающая ненависть к этому ублюдку. Дилан убрал руку. Кир тут же плюнул ему в лицо. На секунду в комнате повисла тишина. Дилан медленно вытер щеку тыльной стороной ладони. Посмотрел на слюну на своих пальцах. Потом перевёл взгляд на Кира. — Зря, — сказал он. В следующую секунду Кира перевернули на живот. Боль в пояснице взорвалась фейерверком, он закричал, но Дилан уже придавил его к кровати всем весом. Одной рукой он держал его за затылок, вжимая лицом в подушку, второй — стащил с него трусы. — Нет! Нет, не надо! — заорал Кир, забился, пытаясь вырваться. — Поздно, — голос Дилана над ухом, спокойный, почти ласковый. — Ты сам напросился. Он даже смазку не использовал. Просто раздвинул ягодицы и вошёл. Сухой, резкий, одним толчком. Кир заорал в подушку от дикой, невыносимой боли. Внутри всё горело, разрывалось, шло трещинами. Он царапал простыни, дрыгал ногами, но Дилан держал его мёртвой хваткой. — Тихо, — сказал Дилан, начиная двигаться. Коротко, жёстко, почти без амплитуды. — Тихо, щенок. Ты сам хотел. — Больно! Больно, сука! Отпусти! — А должно быть приятно? — Дилан двинул бёдрами глубже, и Кир захлебнулся криком. — Плюнул в меня? Получай. Он трахал его грубо, беспощадно, не обращая внимания на слёзы и мольбы. Каждый толчок отдавался в позвоночнике Кира новой вспышкой боли. Он чувствовал, как из глаз текут слёзы, как в горле пересыхает от крика, как простыни намокают от пота и слюней. Дилан кончил быстро. Глубоко внутри, как и в прошлый раз. Вышел, оставив после себя пульсирующую, ноющую пустоту. Перевернул Кира на спину. Кир лежал, раскинув руки, и смотрел в потолок. Глаза сухие. Слёзы кончились. Осталась только боль и тупое, бесконечное «За что? Что я сделал?». Дилан посмотрел на него. Взял с тумбочки стакан с водой — тот самый, с которым пришёл час назад. — Пей, — сказал он. Кир не шевелился. — Пей, или я залью тебе в глотку. Кир медленно, дрожащими руками взял стакан. Сделал глоток. Вода была тёплой и противной, но он пил, потому что не было сил спорить. — Умница, — Дилан забрал стакан, поставил обратно. — Лежи. Я принесу мазь. И если ты снова начнёшь брыкаться — я привяжу тебя к кровати и уеду на работу. Будешь лежать тут, пока не вернусь. Кир закрыл глаза. Слышал, как Дилан вышел, как хлопнула дверь, как затихли шаги. Он свернулся калачиком, подтянул колени к груди, и снова заплакал. Тихо, беззвучно, чувствуя, как по ягодицам и бёдрам течёт что-то тёплое и липкое. Он ненавидел Дилана. Ненавидел эту комнату. Ненавидел себя. Ненавидел судьбу. Но выбора не было. Он был в клетке. И ключ был у того, кто посадил его сюда и явно не собирался отпускать ещё долго.