Выживание

Несколько дней превратились в бесконечную череду боли, унижений и бессильной ярости. Каждое утро Кир открывал глаза в чужой постели, чувствуя тяжесть в теле и пустоту внутри, и каждое утро давал себе обещание: сегодня он не сломается. Сегодня он покажет этому ублюдку, что его не согнуть. Сегодня он будет брыкаться, плеваться, кусаться — что угодно, лишь бы не подчиняться. Каждый вечер он лежал, размазанный по кровати, с солёным привкусом слёз на губах, и понимал, что проиграл очередной раунд. Дилан оказался тем ещё зверем. В первый день Кир думал, что столкнулся просто с навязчивым психом, который хочет его контролировать. Но уже к концу второго дня стало ясно: Дилан не просто псих. Он — деспот. Жестокий, расчётливый, получающий удовольствие от власти. От того, как Кир корчится под ним. От того, как слёзы текут по его щекам. От того, что он может сделать больно — и никто, блять, не придёт на помощь. Терпения в Дилане было ровно настолько, насколько хватало первого слова «нет». Дальше включался режим «наказывать». И чем упрямее становился Кир, тем жестче становился Дилан. Он не кричал — он действовал. Спокойно, методично, без лишней жестикуляции. Как палач, который знает своё ремесло.

***

День первый после того, как Кир плюнул ему в лицо. Кир не мог сидеть нормально часов шесть. Ягодицы горели, внутри всё саднило, при каждом движении в пояснице стреляло так, что темнело в глазах. Он лежал на животе, вцепившись в подушку, и ненавидел каждую секунду своей жизни. Дилан зашёл вечером, когда уже стемнело. В руках — тюбик с мазью и влажные салфетки. Сел на край кровати, отчего матрас прогнулся под его весом. — Переворачивайся, — сказал он. — Обработать надо. — Иди на хуй, — прохрипел Кир в подушку. — Кир. — Я сказал — иди на хуй. Не прикасайся ко мне, тварь. Дилан молчал несколько секунд. Потом вздохнул — тяжело, с какой-то театральной обречённостью — и встал. — Как хочешь. Сгниёшь там сам. Он положил мазь на тумбочку и вышел. Кир слышал, как хлопнула дверь, как затихли шаги. Через час боль стала невыносимой. Кир кое-как, дрожащими руками, выдавил мазь на пальцы и попытался нанести сам. Пальцы не слушались, мазь размазывалась где попало, от прикосновений к воспалённой коже хотелось выть. Кир закусил губу до крови, чувствуя, как слёзы текут по щекам — от боли, от унижения, от того, что он вынужден сам латать себя после того, как этот ублюдок его разорвал. Мазь почти не помогла. Ночью он не спал — ворочался, стонал, прижимал подушку к животу и смотрел в потолок.

***

День второй. Голодовка. Кир решил, что не будет есть. Просто — не будет. Пусть этот ублюдок смотрит, как он дохнет с голоду. Может, тогда до него дойдёт, что Киру насрать на его подачки. Дилан принёс завтрак. Яичница с беконом, шипящая и жирная. Свежевыжатый апельсиновый сок — Кир узнал запах, хотя сам никогда такого не пил. Тосты с маслом, посыпанные зеленью. — Ешь, — сказал Дилан, ставя поднос на тумбочку. Кир отвернулся к стене, подтянув колени к груди. — Не хочу. Дилан постоял несколько секунд. Потом сел на край кровати — кровать скрипнула. — Я сказал — ешь. — А я сказал — не хочу. Ты глухой, блять? Или память отшибло? Дилан протянул руку, схватил Кира за волосы на затылке. Пальцы вцепились в пряди, рванули назад, заставляя запрокинуть голову. Кир вскрикнул от резкой боли — кожа на голове горела. — Слушай сюда, щенок, — голос Дилана был тихим, но от этой тишины становилось страшнее, чем от крика. — Будешь голодать? Будешь дохнуть с голоду здесь, на моих простынях? Нет. Ты будешь жрать, даже если мне придётся заливать тебе еду в глотку через воронку. Ты понял меня? — Иди на хуй, — прошипел Кир, глядя в потолок. — На хуй иди, понял? Иди на хуй со своей едой, со своей мазью, со всей своей... — он захлебнулся, когда Дилан сжал волосы сильнее. — Ты не понял, — сказал Дилан. — Ничего. Я объясню. Он отпустил Кира, встал, вышел. Кир выдохнул, потирая ноющий затылок, и подумал, что на этот раз он выиграл. Дилан вернулся через пять минут. В руках у него был чёрный нейлоновый мешок. Кир не сразу понял, что это такое. Потом Дилан вытряхнул содержимое на кровать. Наручники. Кожаные, с металлической цепочкой. Не игрушечные. Настоящие, с замками, которые открываются только ключом. Кир попятился к изголовью, прижимаясь спиной к спинке кровати. — Ты серьёзно? — голос сорвался на фальцет. — Ты охренел? — Абсолютно. Дилан действовал быстро, без лишних движений. Кир попытался брыкаться — дрыгал ногами, царапался, пытался ударить. Бесполезно. Дилан просто навалился сверху, придавив его к кровати всем весом — почти центнер мышц и костей — и Кир оказался распластан, как мотылёк на булавке. Щёлк — левое запястье пристёгнуто к спинке кровати. Щёлк — правое. Кир дёрнулся, браслеты впились в кожу, оставляя красные полосы. — Открой! — заорал он. — Открой сейчас же, ублюдок! Ты не имеешь права! Дилан не ответил. Он взял с тумбочки тарелку с яичницей, сел рядом — так близко, что Кир чувствовал жар его тела через простыню. Зачерпнул вилкой кусок бекона, поднёс к лицу Кира. — Открывай рот. — Нет. — Кир. Я не шучу. — А я не шучу, когда говорю «нет»! Ты меня слышишь?! Дилан молча посмотрел на него. Потом опустил вилку, зажал пальцами нос Кира. Зажал крепко, не давая дышать. Кир продержался секунд двадцать. В лёгких начало жечь, перед глазами поплыли чёрные пятна. Рот раскрылся сам, хватая воздух, и в ту же секунду Дилан затолкал туда бекон. — Жуй, — приказал он, убирая пальцы с носа. Кир жевал. Механически, ненавидя каждую секунду. Бекон был вкусным — это бесило ещё больше. Он проглатывал, открывал рот для следующего куска, снова жевал, снова глотал. Слёзы текли по щекам, но он не мог их вытереть — руки были прикованы. Дилан кормил его методично, без жестокости, но и без капли жалости. Как зоокормилец, который ухаживает за агрессивным, но ценным животным. Вилка — пауза — глоток — следующая вилка. Кир ненавидел эти паузы. Ненавидел, как Дилан смотрит на него — спокойно, внимательно, чуть прищурившись. Ненавидел, что не может отвернуться. Ненавидел, что вынужден подчиняться. Когда тарелка опустела, Дилан вытер губы Кира салфеткой. Потом взял стакан с соком, поднёс к его губам. — Пей. Кир пил, потому что горло пересохло от криков и слёз. Сок был холодным, сладким, противно-освежающим. Он выпил всё до дна, чувствуя, как жидкость разливается по пустому желудку, смешиваясь с желчью отвращения. — Умница, — сказал Дилан, убирая стакан. Он отстегнул наручники. Потёр покрасневшие запястья Кира большими пальцами — грубо, но не больно. Кир отдёрнул руки, как от ожога, свернулся калачиком, уткнувшись лицом в подушку. — Ненавижу тебя, — прошептал он в ткань. — Ненавижу, слышишь? — Знаю, — ответил Дилан. Он вышел, унося пустую тарелку и стакан. А Кир остался лежать, чувствуя, как копошится в груди что-то чёрное и тяжёлое, как сжатая пружина, которая когда-нибудь распрямится и ударит.

***

День третий. Побег. Кир дождался, пока Дилан уедет. Утром тот сказал — «я на работу, вернусь к обеду», надел чёрное пальто и вышел. Кир слышал, как щёлкнул замок входной двери, как затихли шаги в коридоре. Он подождал пятнадцать минут. Потом ещё десять. На всякий случай. Встал. Ноги дрожали, спина ныла, между ног саднило при каждом шаге, но он заставил себя идти. Дверь в комнату оказалась не заперта — может, Дилан просто забыл, может, специально, чтобы проверить. Квартира оказалась огромной. Дорогущий ремонт — паркет из натурального дерева, стены, обитые тканью, люстры, которые Кир видел только в журналах. Кухня с техникой, названий которой он не знал. Гостиная с панорамными окнами, из которых открывался вид на чужой город — высотки, пробки, река вдалеке. Не его город. Не его спальный район с облезлыми пятиэтажками. Он замер на секунду, глядя в окно. Ощущение нереальности накрыло с головой — как будто он в фильме, в чужой жизни, которая ему не принадлежит. Потом он рванул к входной двери. Закрыта. На два замка. Один — обычный, сувальдный, блестящий никелем. Второй — кодовый, с панелью и цифрами. Кир потыкал кнопки наугад — 0000, 1111, 1234. Дверь даже не пикнула. Красная лампочка горела ровно, насмехаясь. — Твою мать, — прошептал Кир. — Твою мать, твою мать, твою... Он заметался по квартире, как зверёк в клетке, за которой наблюдают. Проверил окна — восьмой этаж, под окнами — асфальт и припаркованные машины. Не выпрыгнешь. Балкон застеклён, на ручке — замок. Кир дёрнул его — бесполезно, закрыто. Телефон? Нет. Дилан забрал его в первый же день, вместе с одеждой, документами и всем, что было в карманах. Кир вернулся в прихожую, колотил кулаками в дверь, пока костяшки не покраснели и не пошли ссадинами. Бесполезно. Дверь даже не шелохнулась. Соседей? А если даже они услышат — что он скажет? «Помогите, меня похитили и держат в пентхаусе с хрустальными люстрами»? Он сполз по двери на пол, обхватил колени руками и завыл. Тихо, скупо, уткнувшись лицом в колени. Слёзы текли по щекам, пальцы вцепились в собственные икры, оставляя синяки. Дилан вернулся через три часа. Кир так и сидел в прихожей, прислонившись спиной к двери, с опухшими глазами и разбитыми костяшками. Футболка промокла от слёз, волосы слиплись сосульками. Дилан остановился на пороге. Смотрел на него — на раскрасневшееся лицо, на сбитые кулаки, на белые пятна от пальцев на ногах, которые Кир обхватывал. — Сбежать захотел? — спросил Дилан. Голос ровный, почти скучающий. Кир поднял на него глаза. В них не было страха. Только усталость и тлеющая где-то глубоко ненависть. — Отпусти меня, — сказал он. Голос сел от крика, звучал как шёпот. — Пожалуйста. Просто отпусти. Я никому не скажу. Забуду. Уеду. — Нет. Дилан подошёл, наклонился, взял Кира за подбородок. Пальцы были холодными — замёрз на улице. Кир попытался отдёрнуть голову, но Дилан держал крепко, заставляя смотреть в глаза. — Ты мой, — сказал он. — Я тебе уже говорил. И чем быстрее ты это примешь, тем меньше будет болеть. — Я никогда это не приму, — Кир чувствовал, как внутри закипает что-то горячее, злое, бешеное. — Никогда, слышишь? Ты можешь меня запереть, можешь меня бить, можешь... — голос сорвался, — делать со мной что хочешь. Но я никогда не скажу, что я твой. Никогда. Он плюнул Дилану в лицо. Во второй раз. Слюна попала на щёку, медленно потекла к подбородку. Дилан замер. Глаза потемнели, стали почти чёрными. Желваки заиграли под скулами. — Ты не учишься, — сказал он тихо. И ударил. Не в лицо. Не в живот. Просто схватил Кира за шиворот, рванул вверх, поставил на ноги. Кир зашатался, вцепился в его руку — скорее инстинктивно, чем осознанно. — В прихожей? — спросил Дилан, оглядываясь. — Или в спальне? — Что? — Кир не понял. — Где тебя наказывать, я спрашиваю. Выбирай. — Ты... ты с ума сошёл... — Я уже сошёл. Ты выбрал. Дилан развернул его, толкнул лицом к стене. Кир ударился скулой о штукатурку, зашипел от боли. Дилан сорвал с него футболку — ткань затрещала, разошлась по шву. Кир остался в одних домашних штанах — Дилан дал ему эти, мягкие, серые, чужие. — Штаны снимай, — приказал Дилан. — Нет... — Снимай, или я сам сдеру. Кир не шевелился. Дилан сам стянул с него штаны — рывком, вместе с трусами. Кир остался голым, прижатым лицом к холодной стене, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Будешь считать, — сказал Дилан. Сзади послышался звук расстёгиваемой пряжки. Кир зажмурился. — Если собьёшься — начну заново. — Ты... — Тридцать, — перебил Дилан. — За побег. Ещё десять — за то, что плюнул. И ещё десять — за то, что не слушаешься. Пятьдесят. Считай. Первый удар ремнём пришёлся по голой спине. Кир заорал — не от боли даже, от неожиданности. Кожа взорвалась огнём, будто по ней провели раскалённым прутом. — Один, — сказал Дилан. — Считай, Кир. — Один, — прохрипел Кир. Второй удар — ниже, по пояснице. Кир вцепился ногтями в стену, оставляя полосы на краске. — Два. — Два, — выдавил он. Третий — по ягодицам. Четвёртый — снова по спине. Кир сбился на десятом, когда удары посыпались слишком часто. Дилан остановился, поймал его за затылок, прижал щекой к стене. — Десять, — сказал Дилан. — Начинаем заново. — Нет... нет, пожалуйста... — Начинаем, — повторил Дилан. И начал снова. Раз, два, три... Кир сбивался ещё три раза. На пятнадцатом, на двадцать втором, на тридцать седьмом. Каждый раз Дилан терпеливо ждал, пока он выдохнет и назовёт число, и продолжал. Ремень свистел в воздухе, впивался в кожу, оставляя красные, вздувшиеся полосы. Кир уже не плакал. Он просто стоял, прижатый к стене, и считал. Сорок два... сорок три... сорок четыре... Голос срывался, превращаясь в хрип. В ушах шумело, перед глазами плыли круги. — Пятьдесят, — наконец сказал Дилан. Он убрал ремень. Кир продолжал стоять, прижавшись к стене, чувствуя, как кровь стекает по спине, смешиваясь с потом. Дилан взял его на руки. Кир не сопротивлялся — просто обвис в этих огромных руках, как тряпичная кукла, закрыл глаза и позволил нести. — В ванну, — сказал Дилан. — Кровь смыть. Потом мазь. Кир молчал. Слёзы всё ещё текли, но беззвучно, просто стекая по щекам и капая на пол.

***

День четвёртый. Затишье. Кир лежал на животе, чувствуя, как подживают полосы от ремня. Спина горела, при каждом движении кожа натягивалась и саднила. Он не мог сидеть, не мог нормально лежать на боку. Только на животе, подложив подушку под грудь, чтобы дышать. Дилан приходил утром. Принёс завтрак — овсянку с ягодами, травяной чай. Кир не послал его нахуй. Не плюнул. Просто смотрел в стену, пока Дилан садился рядом и кормил его с ложки. — Молодец, — сказал Дилан, вытирая ему губы. — Терпишь. Кир не ответил. Дилан перевязал его спину — наложил какую-то мазь, сверху марлю, закрепил пластырем. Пальцы у него были грубыми, но осторожными. Как будто он боялся сделать больно — хотя это он и сделал эти полосы. — Через неделю заживёт, — сказал Дилан. — Шрамов не останется. Кир закрыл глаза. Слышал, как Дилан вышел, как хлопнула дверь. Остался один в чужой спальне, на чужих простынях, с чужой болью в теле. — Ненавижу, — прошептал он в подушку. Но так тихо, чтобы никто не услышал. Он не сломался. Пока нет. Где-то глубоко внутри всё ещё теплилось что-то — злоба, упрямство, желание когда-нибудь встать на ноги и ударить в ответ. Но оно тлело под пеплом страха и бессилия. Дилан был жестоким деспотом, который наслаждался наказаниями. Кир это понял. И понял другое — открытое сопротивление лишь разжигает в этом ублюдке аппетит. Чем больше Кир брыкался, тем сильнее его били. Чем громче он кричал, тем грубее его трахали. Чем отчаяннее он пытался сбежать, тем плотнее захлопывалась клетка. Значит, нужно бить иначе. Тихо. Исподтишка. Усмешка, когда не видят. Слово, которое ужалит позже. Ждать. Смотреть. Изучать. Когда-нибудь этот ублюдок ошибётся. А пока — лежать на животе, терпеть боль, глотать ненависть и ждать.