Выживание

Прошло ещё несколько дней. Кир перестал считать их. Один, два, пять, десять — какая разница, когда каждый новый день копирует предыдущий, как под копирку. То же пробуждение в чужой постели, то же чувство боли в теле, тот же запах Дилана на подушке. И то же, мать его, решение — не сдаваться. Он не перестал показывать характер. Не мог. Это было единственное, что осталось у него от самого себя — это тупое, бессмысленное упрямство. Кир отвечал дерзостями, когда Дилан задавал вопросы. Кир «забывал» называть его по имени, используя вместо этого «эй», «ты», «придурок». Кир медленно ел, когда Дилан торопился, и наоборот — давился, когда тот, наоборот, никуда не спешил. Он получал за это. Всегда. Каждый раз. Наказания были разными. Иногда — секс. Грубый, быстрый, без смазки, когда Кир сжимал зубы и смотрел в потолок, считая секунды до конца. Дилану нравилось брать его так — наказывать телом, показывать, кто здесь хозяин. После такого Кир хромал полдня и не мог нормально сидеть. Иногда — ремень. Меньше, чем в тот первый раз, но регулярно. За дерзкий ответ — пять. За невыполненную просьбу — десять. За попытку ударить — пятнадцать. Кир лежал на кровати лицом в подушку, а Дилан отсчитывал удары спокойным, ровным голосом, как учитель, ставящий оценки. Но самым странным было другое. Дилан заставлял его убираться. Не мыть посуду за собой — нет. Кир и так это делал, потому что жить в грязи не привык. Дилан заставлял его драить квартиру. Каждый день. До блеска. Так, будто они готовились к приёму королевы. — Полы, — говорил Дилан утром, бросая на пол ведро и швабру. — Влажная уборка. Затем пыль. Затем ванная. Чтоб ни пылинки. Кир сначала послал его. Получил ремнём. На следующий день послал снова — получил снова. На третий день он молча взял швабру и пошёл мыть полы, чувствуя, как горит спина под футболкой и как ненависть закипает в груди. Но Дилан не просто заставлял убираться. Он стоял над душой. Смотрел, как Кир возится со шваброй, и критиковал. — Угол не домыл. Ещё раз. — Разводы остались. Перемывай. — Пыль на полке. Ты слепой? Кир стискивал зубы, молча возвращался и переделывал. Один раз он специально провёл мокрой тряпкой по паркету, не отжав как следует. Дилан заметил. Глаза потемнели, желваки заиграли. — Ты издеваешься? — спросил он тихо. — Нарочно? — А что такого? — Кир пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. — Всё равно высохнет. Дилан не ударил его тогда. Не применил ремень. Он просто посмотрел на Кира долгим, тяжёлым взглядом, от которого мурашки побежали по коже. — Если ты ещё раз испортишь паркет, — сказал он медленно, — я сделаю так, что ты месяц не сможет сидеть. Не потому что я злой. Потому что хозяин квартиры убьёт меня, если увидит. Кир замер. — Хозяин? — переспросил он. Дилан не ответил. Просто развернулся и вышел. С того дня Кир стал замечать странности. Дилан нервничал, когда Кир приближался к хрупким вещам. Ваза на подоконнике — стеклянная, тонкая, явно дорогая — вызвала у него настоящую панику, когда Кир проходил мимо с тряпкой. — Осторожно, — сказал Дилан резко, напрягаясь. — Отойди от неё. — Чего ты дергаешься? — Кир нахмурился. — Я не собираюсь её трогать. — Просто отойди. Дилан сам переставил вазу на верхнюю полку, куда Кир не мог дотянуться без стремянки. Кир смотрел на это и впервые заметил что-то в глазах Дилана. Не страх даже. Трепет. Уважение, переходящее в страх перед тем, кто может рассердиться. Однажды Кир услышал разговор по телефону. Дилан был в гостиной, Кир — в спальне. Дверь была приоткрыта — специально или случайно, Кир не знал. Но он слышал голос Дилана. Тихий, почтительный, совсем не тот, которым он разговаривал с Киром. — Да, я всё контролирую... Нет, никаких проблем... Конечно, я помню про паркет... Да, я лично слежу... Нет-нет, он ничего не трогает, я запретил... Кир прижался ухом к щели. Сердце колотилось где-то в горле. — Он не знает, — продолжал Дилан. — Я ему не говорил. И не скажу. Зачем ему? Он просто... гость. Да, временный. Нет, он не задаёт вопросов. Умный мальчик. Пауза. Дилан слушал того, кто был на другом конце провода. — Да, я понимаю. Если что-то пойдёт не так... я отвечу. Знаю. Да. До связи. Кир отпрянул от двери, когда услышал, что разговор закончился. Спрятался под одеяло, притворился спящим, когда Дилан заглянул в спальню. Он не спал. Думал. Значит, у его монстра есть ещё более страшный монстр. Кто-то, кого Дилан боится до дрожи в коленях. Кто-то, для кого эта квартира — не просто жильё, а... что? Подарок? Инвестиция? Место, куда нельзя приносить грязь? Кир вспомнил, как Дилан орал на него из-за царапины на стене. Обычная царапина, Кир случайно задел углом швабры, когда мыл полы. Дилан побелел, схватил его за плечо, прижал к этой самой стене и прошипел в лицо: — Ещё раз так сделаешь — я тебя убью. Не потому что хочу. Потому что меня убьют из-за тебя. Он остыл быстро. Отпустил Кира, ушёл на кухню, выпил воды. Но Кир запомнил. Запомнил этот страх в глазах, который был сильнее ярости. Теперь, убираясь в квартире, Кир делал это тщательно. Не из-за наказаний — из-за любопытства. Он присматривался к вещам. Мебель — дорогая, заказная, но безликая. Картины на стенах — абстракции, явно купленные декоратором, а не выбранные с душой. Везде чисто, стерильно, минималистично, до тоски. И только в одной комнате — кабинете, куда Дилан запретил ему заходить — чувствовалась чья-то индивидуальность. Тяжёлая дубовая дверь всегда была закрыта на ключ. Кир слышал, как Дилан иногда заходит туда и говорит с кем-то по телефону — тихо, почти шёпотом. Один раз Кир попробовал приоткрыть дверь, когда Дилан был в душе. Заперто. Намертво. «Хозяин квартиры», — подумал Кир. Тот, кого боится Дилан. Тот, кто, возможно, даже не знает, что здесь живёт какой-то тощий студент, насильно привезённый в чужой пентхаус. И Кир не был уверен, что этот хозяин будет к нему хорошо относиться. Он представлял себе этого человека — по обрывкам фраз Дилана, по тому, как тот говорит о нём. Властный. Богатый. Жестокий, раз даже Дилан, сам деспот и садист, трясётся перед ним. И почему-то Киру казалось, что если этот человек узнает о его существовании, ничего хорошего не случится. Дилан хотя бы... хотел его. Зачем-то. Своим, ублюдским, больным способом, но хотел. Заботился по-своему — кормил, лечил, следил, чтобы не простыл. А этот? Этот, судя по голосу в трубке (холодный, спокойный, властный), смотрел на людей как на вещи. Как на мебель. Как на те самые хрупкие вазы, которые можно разбить и выбросить. Может это его отец? Брат? Отчим? Кир сидел на диване, глядя в окно на чужой город, и чувствовал, как внутри разрастается новый страх — не перед Диланом. Перед неизвестностью. Перед тем, кто стоит за спиной его мучителя. «Если ты испортишь паркет — меня убьют», — сказал Дилан. Не «тебя убьют». Меня. Значит, Кир для этого невидимого хозяина — даже не цель. Он — ошибка. Проблема, которую нужно решить. И решения могут быть разными. Кир перевёл взгляд на свои руки — худые, в синяках, со сбитыми костяшками. Руки, которые мыли полы в чужой квартире, чтобы огромный ублюдок не орал. Руки, которые не могли защитить его от ремня. Руки, которые не могли открыть дверь с к одовым замком. — Влип, — прошептал он в пустоту. — Влип, Кир, по самые помидорки влип. И никто не услышал. (Не волнуйтесь, дальше - больше.)