[HeatMatch]

      К вечеру Чан просыпается резко и даже не от внезапного звука или от случайного движения. Его выдёргивает из сна настойчивое ощущение, горячее и влажное настолько, что первые несколько секунд он просто не может распознать его правильно.       Сознание возвращается рывками, цепляясь за усталость в мышцах, за тяжёлый запах течки в комнате. Альфа судорожно втягивает воздух носом и только тогда до него доходит, что происходит.       Хёнджин.       Омега лежит на его ногах, всё ещё сонный после неполных пяти часов сна. Спутанные волосы падают на лицо и шею, припухшие губы блестят от слюны в полумраке спальни, а на коже уже куда ярче багровеют следы засосов.       Чан видит их и на секунду забывает дышать, потому что эти отметины выглядят слишком откровенно, слишком неправильно приятно на такой мягкой, разгорячённой коже. При этом Хван смотрит на него снизу вверх настолько жаждущим, голодным взглядом, что у альфы моментально все мышцы сводит напряжением.       Черт. Несмотря на третий день, течка всё ещё нисколько не отпустила его, даже близко, ни на йоту, наоборот, словно стала только глубже.       Джин недовольно мычит, когда Чан рефлекторно дёргается от неожиданности, и тут же прижимает ладонь к его животу, пытаясь удержать на месте.       — Нет… — бормочет сипло, всё ещё потерянный и уже частично обиженный, нахмурив брови. — Не уходи…       На краткий миг поджимает губы, гулко сглатывая, а после снова тянется ближе и вбирает полувозбуждённый член в рот, опускаясь максимально низко, чтобы протолкнуть в горло, пока ещё может это сделать.       Чан грузно откидывается обратно на подушку и рвано выдыхает сквозь зубы.       Блядство.       Он спал всего несколько жалких часов, прижимая к себе этого омегу, слушая его дыхание, пока тот даже во сне постоянно искал его. И теперь Хёнджин снова хочет его так искренне, так открыто, будто за все эти часы внутри него жажды стало только больше. Будто Чан только сильнее впитался в эту течку и теперь стал её центром.       Он медленно опускает глаза вниз и чуть не теряет остатки выдержки окончательно. Джин сейчас выглядит абсолютно развратно в своей инстинктивной нужде. Он не проснулся до конца, это видно сразу, мысли явно всё ещё тонут в мареве, движения ленивые и плавные, но внутренний омега уже точно знает, что ему нужно, и уверенно берёт это сам.       Хёнджин ловит его взгляд, очаровательно щурится и довольно мурлычет, прижимаясь горячим ртом к стремительно крепнущему члену, из-за чего по нему проходится ощутимая вибрация. А потом снова вбирает его и с громким хлюпом посасывает, мягко покачивая головой, то пуская слюнки по стволу, то плотно смыкая губы. Прижимает к языку так жадно, будто не может насытиться, будто вкус нужен ему не меньше, чем запах альфы. Похлопывает по своей щеке легонько, сам закатывает от удовольствия глаза и уже через миг тычет головкой в нежнейшую щеку изнутри, чуть натягивая её, едва наклоняясь к плечу с таким довольным выражением, что у Бана едва не срывается новый стон.       Чан бессильно закрывает глаза всего на секунду. Бесполезно. Этот омега доведёт его до смерти раньше, чем закончатся эти четыре дня.       — Джинни, детка… — голос у него снова садится сразу.       Хёнджин внимательно смотрит в ответ, будто ему и правда интересно, что мужчина собирается сказать. А потом чуть отстраняется со звонким чмоком влажных губ и легонько улыбается уголком рта, прежде чем широко мажет языком по всей длине снизу вверх, ни на секунду не разрывая зрительного контакта.       Вот тогда Чан понимает: нет. Этот омега совершенно не осознаёт, что сейчас происходит, не понимает, что делает с ним, и это действительно опасно, потому что альфа уже едва держится. Это видно в том, как до побелевших костяшек сжимается простынь в его руке, в напряжённых мышцах пресса, по которым проходит короткая судорога каждый раз, когда Джин особенно ощутимо царапает его там ногтями. В рваном движении диафрагмы при дыхании, в том, как он не позволяет себе даже шелохнуться, будто любой лишний жест сейчас может окончательно уничтожить его. И Хёнджин правда видит всё это и испытывает какой-то почти дикий восторг.       Альфа теряет голову от него.       Не просто хочет, не просто реагирует. Нет, он медленно и красиво разваливается.       Омега откровенно наслаждается тем, как Чан упрямо сдерживается, как низкие звуки срываются с его губ вопреки тщетным попыткам заглушить их. А потом Бан всё-таки хрипло, глухо стонет, неосознанно подмахивая бёдрами вверх едва-едва, и у Хвана ломит поясницу и тянет низ живота от этого звука, от этого вида.       Боже… Вот бы так всегда.       Мысль вспыхивает слишком быстро, и Джин даже не успевает испугаться её, потому что в следующую секунду замечает, как альфа коротко морщится, а на его нижней губе проступает тонкая полоска крови от слишком сильного укуса. Чан прокусил её из-за него, и это ударяет по Джину новой горячей волной, прокатываясь от самой макушки до кончиков пальцев.       Он смотрит на Чана совершенно шальным взглядом, тяжело дыша, тихонько постанывая, не прекращая ласкать его рукой и пухлыми, упругими губами, и впервые в своей жизни чувствует не только потребность, но и… власть. Пьянящую, дурманящую омежью власть над сильным альфой, который прямо сейчас разваливается под ним, теряет выработанную годами выдержку, захлёбывается желанием и уже даже не пытается выглядеть рассудительным, каким оставался за них двоих прежде.       Джин медленно выпускает его изо рта, но только для того, чтобы снова провести губами по всей длине, влажно, тягуче, нежно. Ладонь продолжает двигаться сама, скользко и уверенно, пока язык обводит головку, собирая солоноватую влагу. Он чувствует, как Чан дёргается, и улыбается прямо ему в кожу.       Господи, это, оказывается, невероятно возбуждающе. Хёнджин хочет делать это каждый чёртов день, даже когда течка закончится, хочет видеть Чана таким снова и снова, хочет быть причиной его помешательства.       Пожалуйста.       Однако он всё же останавливается, когда член становится таким твёрдым, большим и тяжёлым, что Хвану остаётся только дразнить его смачными поцелуями по головке и непрерывной стимуляцией рукой по стволу в преддверии подкрадывающегося оргазма.       Бан жмурится и судорожно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Его рука взмывает вверх, напряженные пальцы будто пытаются ухватить ускользающее ощущение, но тут же сжимаются в кулак и падают обратно на простынь.       Рельефные мышцы под бледной кожей сводит всё сильнее, а из горла вырывается резкий, надломанный звук. Не стон даже, что-то грубее, честнее. Омега чувствует, насколько сильно он распалил альфу, насколько близко подвёл к краю, и от этого внутри всё сладко дрожит с новым приступом течки.       Чани останется доволен им.       Ему хорошо сейчас, было хорошо все их прошлые разы и будет хорошо вновь в будущие. Джин не имеет ни малейших сомнений в том, насколько по-прежнему нереально безумно этот мужчина его хочет, и это знание опьяняет сильнее феромонов.       — Хёнджинни?.. — голос Чана звучит беспомощно.       Но Хван не отвечает, только без спешки, немного вальяжно и нарочито плавно забирается выше. Двигается медленно, потому что знает, что каждый лишний миг ожидания мучает альфу почти физически.       Бан следит за каждым его малейшим движением потемневшим взглядом, заполошно дыша, пока омега устраивается сверху, седлая его бёдра, и упирается руками в его грудь, ища точку опоры. Сердце под ладонью стучит просто бешено.       Растрёпанный после сна, раскрасневшийся после минета, с влажными губами и совершенно стеклянным взглядом, Хёнджин сейчас выглядит настолько неприлично нуждающимся, настолько расплавленным, что у альфы буквально немеют ноги и слабеют руки.       И Джин прекрасно это понимает, когда видит, как Чан любуется им, словно не верит собственным глазам. Как его взгляд скользит по лицу, шее, груди, животу, по разведённым бёдрам, и каждый раз возвращается обратно к глазам, будто именно там опаснее всего. Как он инстинктивно хватается за тонкую талию ещё до того, как сам успевает это осознать.       Джин понимает и не может сдержать самодовольной улыбки. А потом тихонечко сам подаётся ближе и нетерпеливо опускается на член, придерживая его кончиками пальцев и направляя в себя так естественно, словно больше не способен вынести ни секунды ожидания, ни сантиметра расстояния между ними.       Чана выгибает в спине. Омега же замирает только на мгновение, пока привыкает к этому ощущению снова, а потом медленно принимает глубже, до того самого места, где удовольствие становится таким плотным, что хочется сразу закрыть глаза и перестать думать вообще.       Теперь Хёнджин будет двигаться сам. Да, рывками, неровно, не всегда удобно, иногда чересчур быстро и, вероятно, слишком увлечённо, но рано или поздно его тело само поймает нужный ритм и найдёт верную траекторию.       Такую, чтобы приподниматься лишь на необходимый минимум с мокрым хлюпающим звуком, опускаться со звонким шлепком кожи об кожу, призывно вращать бёдрами, выискивая новый угол, и абсолютно бысстыдно выпячивать ягодицы чуть назад, позволяя Чану оказаться глубже.       Джин даже не думает о том, как всё это выглядит со стороны. В голове остаётся только одна чёткая мысль: ближе, ещё сильнее, ещё быстрее.       Он жадно цепляется за Чана, ощутимо сминая пальцами его тело, то упираясь ладонями в грудь, то скользя выше к плечам, будто не может решить, где держаться удобнее, потому что ему всё равно мало.       Запрокидывает голову, тяжело дыша и обнажая шею, весь вытягивается в спине, прогибаясь, и каждый раз крупно вздрагивает, когда альфа не может контролировать то, как отчаянно ему хочется двинуться навстречу.       Так, чтобы омега буквально подпрыгивал на нём, срываясь на громкий, разбитый стон, и испуганно сжимался внутри чуть сильнее, боясь соскользнуть, потерять эту полноту, лишиться давления, которое сейчас держит его на грани чего-то огромного и ослепительного.       А Чан всё это время смотрит на него снизу вверх так, будто находится в одном шаге от полной потери сознания. Ему кажется, что он уже в состоянии предгона — покрасневшая кожа пылает, зрачки расширены настолько, что радужки не видно, дёсны чешутся из-за удлинившихся клыков, а феромоны становятся такими доминирующими, что им обоим уже трудно дышать в этом мороке.       Руки всё крепче впиваются в Джина, сжимая до новых отметин. Сначала только направляют, помогают держать ритм, не дают сбиться, но с каждой новой секундой начинают насаживать на себя куда резче и грубее, будто внутренний зверь наконец перестаёт притворяться спокойным и воспитанным человеком.       У Хёнджина от этого кружится голова, потому что теперь уже он доводит альфу до безумия. И как же это потрясающе выглядит и ощущается…       Омега не гонится за новым оргазмом в этот раз и сам понимает это где-то на задворках затуманенного сознания. Ему уже хорошо, по-настоящему, не только телом.       Течка внутри больше не рвёт его на части, не беснуется под кожей, не заставляет искать хоть что-то, что снимет напряжение, поэтому Хёнджин двигается неустанно, но уже ради самого Чана. Теперь он может о нём позаботиться, может его отблагодарить за эти чудесные минувшие дни, когда альфа был так заботлив и нежен с ним.       И, боже… Как же красиво Чан теряет контроль. Хёнджин завороженно наблюдает за этим сверху, а когда замечает, насколько близко Бан подходит к грани, внутри него вдруг просыпается что-то почти жестокое и по-омежьему ласковое одновременно.       Он незаметно заводит руку назад и начинает осторожно, почти лениво массировать чувствительное место ближе к основанию члена. Пальцы скользят туда, где плотное набухание узла уже начинает формироваться, и разгоняют кровь, не позволяя раскрыться до конца.       Чан резко распахивает глаза.       — Джин… ни…       Шёпот разбивается прямо посреди имени. Он и не планировал травмировать омегу ещё одной вязкой. Кажется, правда собирался остановиться раньше, но…       Блять.       Хван только довольно щурится, покачивая головой из стороны в сторону, и в следующую секунду Бан действительно не выдерживает. Наслаждение наконец накрывает его целиком, проходит по телу обезоруживающей болезненной судорогой, срывает последние остатки контроля и заставляет громко выдохнуть, рывком запрокинув голову назад.       Пальцы до хруста сжимают бёдра Хёнджина, оставляя на мягкой коже новые красные следы, но альфа уже не успевает подумать о силе хватки, о дыхании, о том, как выглядит, о чём-либо вообще.       Он только успевает выскользнуть в самый последний момент. Сдёргивает омегу с себя силой, прежде чем кончить, и из-за отсутствия узла оргазм получается куда короче, зато значительно ярче предыдущих.       Хотя Чан отдалённо понимает, что ему уже фактически больно это делать после их безумного марафона, но удовольствие всё равно накрывает так мощно, что тело не спрашивает разрешения.       Джин же не торопится вмешиваться, ему хочется растянуть этот момент. Он терпеливо даёт Бану несколько долгих минут, чтобы прийти в себя, продолжая нежно, невесомо ласкать его ладонью не для того, чтобы довести снова, а чтобы удержать это дрожащее, расплавленное состояние. Слушает чужое тяжёлое сбившееся дыхание и чувствует, как под ним всё ещё подрагивают напряжённые мышцы, а потом легко слезает с него, обрывая малейший контакт.       Чан открывает глаза растерянно, предельно медленно, будто всё ещё не может до конца вернуться в реальность после слишком разрушительного удовольствия. Кислорода катастрофически не хватает. Ему нужно заставить себя вдохнуть, нужно выдохнуть всё из лёгких. Потом ещё раз. Нужно дождаться, когда шум в ушах стихнет, распадающаяся на пиксели темнота наконец соберётся обратно в чёткую картинку, а сердце перестанет пытаться пробить грудину. И, должно быть, именно поэтому он не успевает вовремя остановить омегу.       Хёнджин наклоняется ниже почти инстинктивно, ведомый интересом и каким-то странным течным желанием. Его приоткрытые влажные губы мягко касаются члена, скользят по стволу вверх, ещё больше размазывая следы собственной сладковатой смазки. Пальцы накрывают мошонку, чуть прихватывая, сминая и оттягивая вниз. Кончик языка, притираясь, проскальзывает по крайней плоти и уздечке.       Чан мгновенно напрягается, а уже через долю секунды Джин широко слизывает солоноватую сперму с головки.       Бляяяять…       Чан так резко втягивает носом воздух и так крупно дёргается, будто через его тело действительно пропускают ток. Его лопатки снова взмывают над кроватью. Он физически чувствует, как только что откатившееся назад возбуждение снова возвращается к нему с пугающей скоростью.       У Хёнджина же внутри урчит что-то хищное и при этом до смешного довольное, пушистое и виляющее хвостом, потому что ему нравится абсолютно всё: вкус на языке, их общий запах, пропитавший воздух спальни, чужая честная, такая яркая реакция.       И Чан. Особенно сам Чан.       Хван тянется к нему крадучись, упираясь слабыми руками в матрас. Его движения неторопливые и расслабленные, но в них всё равно остаётся что-то откровенно дразнящее, плавное и чарующее. Он невесомо касается губ Бана своими, будто пробуя его заново, мягко прижимается ближе, почти нежно, почти невинно, и именно в этот момент альфа наконец рычит опасно низко.       Чан резко впутывает пальцы в его волосы на затылке, удерживая на месте, и целует так развязно, настойчиво и глубоко, что у Хёнджина снова сбивается дыхание. В этом поцелуе уже нет прежней осторожной проверки, там только голод, сорванная выдержка и то самое тёмное предупреждение, что Джин сам довёл его до этой грани и теперь должен понять, что именно разбудил.       Омега стонет прямо в чужой рот и инстинктивно льнёт ближе всем телом, заваливаясь сверху, потому что желание вновь накрывает его.       Это уже похоже на одержимость. Они не смогут остановиться… Боже.       Они целуются так долго, что мир снова начинает расплываться по краям. Комната, смятые простыни, шум города за окнами — всё постепенно растворяется где-то на границе сознания. Остаются только горячие губы, мокрое скольжение языков, тяжёлое дыхание обоих и руки, которые больше не гладят спокойно и терпеливо. Теперь они сжимают жадно, властно, по-собственнически, и Джину это так безумно нравится.       А потом всё происходит неожиданно быстро. Чан одним рваным, небрежным движением переворачивает их, и у омеги вырывается только короткий писк, когда альфа укладывает его на живот и ладонью ощутимо давит между лопаток, направляя с такой бескомпромиссной, безоговорочной, стальной уверенностью, что Джин сразу чувствует, что готов сдаться без боя.       — Альфа… — выдыхает он потерянно, уже заранее понимая, что его ждёт.       Бан не отвечает, только рывком подтягивает его к себе ближе за бёдра, заставляя подняться на колени и раздвинуть их шире, и Хван рефлекторно прогибается в пояснице навстречу этому, потому что тело само знает, куда его ведут.       Теперь действительно очередь Чана терять голову, и, судя по тому, как именно он смотрит на Хёнджина сейчас, альфа собирается наслаждаться этим омегой очень долго.       Бан замирает всего на один крошечный миг, словно его сознание внезапно пронзает вспышкой ясности. Джинни перед ним такой раскрасневшийся, поверхностно дышащий, беспрерывно сочащийся, растрёпанный после бесконечных часов секса, абсолютно растраханный, в совершенно бессовестной позе.       Кожа омеги влажно блестит в приглушённом свете спальни, длинные волосы рассыпались по спине тёмными спутанными прядями, а запах… Твою мать. Этот сладкий запах уже давно перестал быть просто феромонами. Он у Чана в лёгких, на языке, в крови.       Моё.       Мысль проскакивает мельком, но жалит больно. Чан тут же загоняет её обратно, не позволяя себе даже задуматься, почему от одного вида этого омеги у него так щемит грудную клетку. Почему ладони сами ложатся на дрожащее тело Хёнджина и сжимают так эгоистично и ревниво, будто внутренний зверь уже давно всё для себя решил.       Почему хочется остаться… Нет. Сейчас не время думать об этом, потому что Джинни тихо стонет его имя, и в этом слишком много слепого доверия, слишком очевидная просьба, слишком много того, что можно принять за обещание, но… Чан не имеет на это прав.       Он понимает вдруг с пугающей точностью, что ему уже мало просто обладать Хваном физически, мало этой течки, двух сцепок, общего жара и бессонной ночи, за которую они, кажется, успели потерять все остатки здравого смысла. Ему хочется изучить этого омегу полностью, запомнить каждую его микрореакцию, каждый плаксивый всхлип, каждую мурашку на его коже.       Хочется, чтобы и Хёнджин помнил только его. Именно поэтому Чан касается его с такой страстью и ненасытностью, что у самого перехватывает дыхание. Джин, кажется, даже не понимает пока, насколько сильно его уже боготворят.       Чан никогда прежде не думал, что может так быстро и так бесповоротно пропасть в ком-то. Он даже не решается назвать это влюбленностью. Всё куда сложнее, куда глубже, куда ощутимее и куда страшнее. Это не похоже на внезапную вспышку, которую можно переждать, если закрыть за собой дверь.       Господи.       Омега нескончаемо крупно дрожит в ожидании. Его пальцы беспомощно комкают простыни, голова опускается ниже, щека прижимается к матрасу, а из груди вырывается первый надломанный, потерянный стон.       Пухлые губы альфы касаются влажного сфинктера, минуя все подготовительные ласки, и Хёнджин готов выть от того, насколько невероятно это ощущение.       У Чана самого закатываются глаза от удовольствия, от этого вкуса смазки, от омежьего запаха, от того, как сильно он на самом деле хотел этого и наконец получил. Теперь он сможет показать Хвану, в какой мере тот прекрасен для него. Ох, он так постарается.       Ладони ложатся на ягодицы, раздвигая их шире, подушечки больших пальцев мажут по припухшим розовым складкам, разминая, растирая, раздразнивая, чтобы уже через миг толкнуться внутрь на одну фалангу. Потянуть в стороны, раскрывая для себя, несмотря на пульсирующие импульсы сокращающихся мышц. Так, чтобы тут же без малейших препятствий проникнуть языком, касаясь сверхчувствительных нежных стенок, истерзанных членом и узлом.       Вскрик Джина отлетает под самый потолок. Тело само по себе выгибается, неспособное решить — податься навстречу или уйти от этого сокрушительного наслаждения. Трясущиеся колени разъезжаются ещё шире благодаря прекрасной гибкости омеги, но в тот же миг между ними проскальзывают руки альфы, сразу обвивая ослабшие ноги.       Чан подхватывает его бёдра снизу настолько крепко, фиксируя жёстко на месте, что не удаётся даже дёрнуться чуть дальше положенного. Беспомощность этого положения должна была бы смутить, может быть даже напугать, но вместо этого внутри у Джина всё вспыхивает новым восторгом.       Он растерянно бросает взгляд из-за плеча, но видит лишь, как пуще прежнего проступают вены на руках мужчины, как перекатываются сухожилия под кожей от прикладываемого усилия. Хёнджин не знал этого раньше, но, кажется, у него новый кинк. Чёрт.       Чан даже не пытается сдержать приглушенный, вибрирующий рык, пока вылизывает его с такой необъяснимой благодарностью, будто от этого зависит исход всего. Пока проникает языком вглубь, симулируя толчки, пока сминает губами, рассыпая повсюду мокрые, смазанные поцелуи.       Ласки становятся всё настойчивее, Чан не щадит его по-настоящему, доводя до такого состояния, что Хван перестаёт различать отдельные прикосновения. Всё сливается в один жаркий, влажный, расплавленный поток.       Слюна мешается с омежьей секрецией и стекает обильно по гладкой, бархатной коже — по очаровательному чуть припухлому местечку под мошонкой, по небольшим, аккуратным яйцам, доходя до налитого возбуждением члена. До тех пор, пока Хёнджин не начинает умолять.       — Аль-фа… Ммгх… Пожа… луйста…       Чану самому кажется, что его улыбка сейчас выглядит дикой, но он не контролирует её, не прячет, когда чуть отстраняется, рвано дыша, и смотрит на омегу перед собой. Хёнджин так сильно трясётся, словно вот-вот потеряет сознание от переизбытка чувств, и Бану одновременно хочется довести его до этого полного распада, но и тревожно глубоко внутри. Он не в том состоянии, чтобы остановиться. Он не хочет причинять омеге вред, никогда не хотел, но…       Блять. Как же он хорош. Какой же он вкусный. Какой чувствительный и отзывчивый.       Чан почти невесомо, мягко подхватывает одной ладонью покачивающийся в воздухе член Джина, только чтобы тут же медленно, тягуче вязко пройтись по нему языком, собирая всю влагу — от аккуратной маленькой головки до самого ануса.       Уже через секунду Хёнджина окончательно пробирает судорогой, и он с высоким скулежом изливается на простыню, куда падает сразу же, как только его отпускают сильные руки.       Когда всё заканчивается, спальня ещё долго остаётся наполненной их шумным дыханием и насыщенным запахом близости.       Хёнджин так и лежит на животе совершенно без сил, раскинувшись на кровати с уже частично сползшим на пол постельным бельем. Голос сорван настолько, что каждый вдох теперь звучит хрипло. Всё тело ощущается тяжёлым, разморённым, приятно ноющим после пережитого, и даже просто пошевелиться кажется невыполнимой задачей.       Чан падает рядом, откинувшись на спину, и смотрит куда-то вверх так расфокусированно, будто пытается собрать себя обратно из этого животного помешательства, в которое омега утягивал его все три дня.       У Джина едва хватает сил повернуть голову, чтобы посмотреть на него из-под влажных ресниц, и Господи, Чан выглядит… таким разрушенным. Это зрелище отзывается внутри Хвана совершенно неприличным удовлетворением.       Но через несколько минут альфа вдруг глубоко вздыхает, проводит устало ладонью по лицу и с заметным усилием всё же поднимается. Хёнджин сонно провожает его взглядом и в этот раз даже не беспокоится о том, что Бан может уйти. Не после всего этого.       Ему кажется, что тот следует в ванную, и, когда из-за двери сразу слышится шум воды, омега легонько улыбается. Чан, приняв душ, возвращается обратно с влажным полотенцем в руках, и Джин на это уже только тихо смеётся себе под нос, не пытаясь скрывать эту реакцию.       — Что? — сипло спрашивает альфа, приподняв бровь.       Хван только лениво жмурится.       — Ничего… — бормочет устало.       Но внутри снова становится до невозможного тепло, потому что Бан, похоже, не умеет иначе. Сначала сводит его с ума так, что тело перестаёт слушаться, а потом заботится так спокойно и естественно, словно Хёнджин действительно стоит всей этой нежности.       Уголок губ альфы слегка дёргается в ответ, но вместо каких-либо комментариев он просто начинает осторожно вытирать его кожу. Тёплая ткань скользит по пояснице, бёдрам, ещё дрожащим ногам, и Джин позволяет делать с собой всё, что угодно, и укладывать в любые позы, чересчур уставший и обессиленный, чтобы смущаться от собственной покорности.       Но стоит ему начать засыпать, как Чан вдруг снова поднимается, напоследок огладив его коленку.       — Надо поесть, котёнок, — коротко, но достаточно строго говорит он, уже направляясь к двери спальни. Хёнджин недовольно мычит что-то невнятное в ответ.       Дождавшись, пока шаги окончательно затихнут где-то в глубине квартиры, он медленно переворачивается на бок и сразу тянет обратно к себе влажную простыню, несмотря на то что Чан до этого специально откинул её в сторону. Та ещё хранит их следы, и омега сминает её пальцами, прижимает ближе к груди и сразу довольно жмурится.       Пахнет Чаном, самим Джином, пахнет ими обоими вместе. Этот запах теперь повсюду и не исчезнет в ближайшую неделю точно. Такой, который невозможно объяснить человеку со стороны, потому что он ощущается уже чем-то гораздо большим, чем просто результатом секса.       Хёнджин тычется носом в ткань и понимает одну очень простую истину. Он не хочет, чтобы этот запах исчезал. Он не сможет сохранить его в памяти детально и достоверно, он боится забыть его.       Чан возвращается минут через пять с тарелкой горячей еды в одной руке, кружкой крепкого чая в другой и упаковкой шоколада, зажатой в зубах. И, если честно, Джин готов влюбиться в него уже только за это.       Он лежит поперёк кровати, кое-как завернувшись в одеяло чисто из приличия, полусонный и разморённый, волосы торчат в разные стороны, щёки всё ещё хранят остаточный румянец, а на шее и ключицах алеют следы зубов и поцелуев, которые Чан оставил на нём за эти дни. И альфа, едва переступив порог спальни, на мгновение просто зависает, потому что Хёнджин выглядит слишком домашним, слишком расслабленным, слишком… его.       Чан тут же заставляет себя отвести взгляд и молча ставит еду на тумбочку возле кровати.       — Давай, малыш, — тихо говорит он, присаживаясь рядом. — Тебе нужно нормально поесть.       Хван морщит нос и глубже заползает в одеяло, капризничая ровно настолько, насколько позволяет усталость. То есть достаточно выразительно, чтобы Бан точно понял, с каким тяжёлым омежкой ему приходится иметь дело.       — Не хочу двигаться.       У Чана улыбка растягивается на губах.       — Тебе и не надо.       И прежде чем Джин успевает хоть что-то понять, тот уже спокойно подносит ложку прямо к его губам.       Господи боже. Это уже просто… перебор.       Хёнджин хрипло смеётся себе под нос, потому что ситуация кажется абсолютно невозможной, с трудом приподнимается на локте и всё же послушно открывает рот.       Да. Правильный альфа.       Чан кормит его терпеливо, не торопя и не комментируя каждый отказ от очередной ложки. Иногда придерживает чашку с тёплым чаем у его губ, пока Джин сонно жмурится и лениво покачивает коленями под одеялом, всё ещё ощущая в теле ту глубокую, сладкую усталость, от которой мышцы становятся ватными, а мысли мягкими по краям.       Еда кажется пресной после всех запахов, которыми спальня пропиталась за последние сутки, но Чан смотрит так внимательно, что спорить с ним почему-то совершенно не хочется. Ну, почти.       Очень быстро Джину становится скучно, что, вероятно, уже само по себе проблема, потому что Бан рядом выглядит чересчур спокойным и уверенным в том, что Хван наконец вымотан и больше не собирается чудить.       Как наивно.       Хёнджин медленно жуёт маленький кусочек шоколада, наблюдая за альфой из-под упавшей на лицо чёлки, а потом вдруг делает вид, что собирается укусить его за пальцы вместе с очередной порцией сладкого.       Чан тут же щурится.       — Даже не думай, хитрец. Накажу.       От этой интонации в груди сразу становится тепло и как-то по-дурацки легко. Джин тихо фыркает вместо ответа, изображая возмущение, хотя сам прекрасно знает, что выглядит сейчас скорее довольным котом, которому запретили лезть мордой в тарелку, но гладить всё равно продолжают.       В следующий раз вместо укуса он только мягко, смазанно касается губами пальцев Чана, задержавшись буквально на секунду, и тотчас чувствует, как альфа моментально напрягается.       О. Так вот что омега решил устроить. Чан понимает это не сразу, но в тот момент, когда Джин снова смотрит на него, всё окончательно становится на свои места.       Маленький проказник не просто капризничает, не просто устал и не просто сонно цепляется за любую возможность получить ещё немного внимания. Он играет мягко, почти невинно на вид, но с таким точным расчётом на чужую реакцию, что Бану хочется одновременно рассмеяться и схватить его за подбородок, чтобы напомнить, с кем он вообще решил соревноваться в выдержке.       Джин лишь широко улыбается и не думает прекращать. Больно уж ему нравится наблюдать за тем, как этот невозможный, идеально собранный мужчина снова начинает терять самообладание буквально от пары незатейливых, безобидных прикосновений.       Когда Чан в очередной раз подносит к его губам шоколад, Хёнджин совсем легко, почти дурашливо, но нарочито демонстративно мажет языком по подушечке его пальца, не задевая сам десерт. Этого хватает сполна, ведь альфа сразу замирает, и на несколько секунд в комнату возвращается опасная звенящая тишина.       А потом Бан негромко усмехается и медленно отправляет тот кусочек себе в рот, не разрывая зрительного контакта с омегой. Жует намеренно неторопливо, будто теперь уже сам решает, в какую игру они играют и кто в ней будет задавать темп. А затем ещё облизывает собственные пальцы после прикосновения Хвана.       Вот это уже совершенно нечестно.       Хёнджин неосознанно сглатывает слюну, прикусывает нижнюю губу, прослеживая взглядом за этим движением, за влажным блеском губ Чана, за тем, как напрягается его челюсть, как дёргается кадык, а потом слышит тихий шелест фольгированной упаковки, которую альфа небрежно бросает на тумбочку.       Именно в этот момент что-то в атмосфере окончательно меняется. Джин успевает только коротко моргнуть, а в следующую секунду взвизгивает от неожиданности, потому что Чан резко поднимается и дёргает его за лодыжку к краю кровати.       Всё происходит так быстро, что сонная, довольная улыбка не успевает исчезнуть с его лица. Одеяло сбивается и падает на пол, картинка перед глазами буквально переворачивается, и уже через миг альфа нависает сверху, подмяв омегу под себя всей тяжестью горячего тела.       — Ты вообще не умеешь останавливаться, да, Джинни? — хрипло спрашивает Чан, удерживая обе его руки над головой одной своей ладонью.       Хёнджин задыхается от смеха и возбуждения одновременно, беспомощно ёрзая под ним, потому что взгляд у Бана сейчас совершенно безумный, и весь этот голод вновь направлен только на него.       — А ты всё ещё пытаешься делать вид, что держишь себя в руках, Чани? — тихо выдыхает Джин в ответ, улыбаясь абсолютно бессовестно.       На секунду между ними повисает тяжёлое, густое молчание. Чан всё ещё удерживает омегу под собой, и тот чувствует, как сильно напряжено его тело, как отчаянно альфа останавливает себя от того, чтобы продолжить.       Джин пытается прочесть сокрытое в глазах напротив, но Чан всё же размеренно выдыхает через нос и ослабляет хватку на его запястьях. Ладонь тут же скользит ниже, уже совсем иначе, мягко поглаживая по предплечью, по плечу, по боку, по бедру омеги, и в какой-то момент альфа заметно хмурится.       — Детка… — голос у него чуть сиплый и хриплый после всего, что они вытворяли. — Тебе нужен отдых.       Хёнджин сразу недовольно хмурит брови и мотает головой.       Ещё чего.       — Нет.       Это звучит по-детски упрямо, и Чан коротко прикрывает глаза в попытке собрать последние крупицы своего терпения в одну жалкую кучку и не дать ей рассыпаться окончательно.       — Да. У тебя там всё уже слишком чувствительное, — тихо говорит он, поглаживая пальцами кожу успокаивающе медленно. — Будет больно, а я не хочу этого для тебя.       Джин только сильнее жмётся к нему, словно пытается телом опровергнуть все разумные аргументы сразу.       — Мне всё равно…       Господи. От этого капризного, настойчивого тона, от надломанной линии бровей и надутых губ у Чана внутри снова опасно тянет, но он всё ещё старается быть разумным хотя бы за них двоих.       — Ещё раз будет уже перебор, малыш, — выдыхает он твёрже. — Тебе нужны сон, вода, еда и покой, чтобы восстановиться.       Хёнджин снова мотает головой, даже не дослушав, совершенно настырно.       — Не хочу покой.       Он тянется к Чану обеими руками, прижимается ближе и утыкается носом куда-то в шею так, будто альфа сейчас единственное место, где действительно спокойно. От этого Бану только сложнее, потому что Хёнджин не играет, не дразнит сейчас. Он искренне нуждается в нём.       Сейчас он маленький, сонный, перегретый, слишком уставший, но всё ещё не способный отпустить, потому что, кажется, любое расстояние между ними воспринимается как угроза.       Чан легонько гладит его по ноге, чувствуя, как омега всё ещё мелко вздрагивает из-за изнуряющей течки, а потом всё же тихо спрашивает:       — Может быть, хочешь принять ванну?       Хёнджин сонно мычит что-то ему в кожу, даже не пытаясь поднять голову. Ответ, очевидно, отрицательный. Альфа почти улыбается, но не позволяет себе поддразнить его. Не сейчас.       — Или просто полежать в обнимку? — продолжает Чан ещё мягче.       На этих словах Джин всё же чуть приподнимается, будто предложение неожиданно цепляет его. Он смотрит на Бана снизу вверх мутным, влажным взглядом, долго молчит, и в этой паузе что-то меняется. Упрямство не исчезает, капризная складка между бровей разглаживается не до конца, губы всё ещё поджаты, зато в глазах появляется что-то совсем другое. А потом он едва слышно, смущённо признаётся:       — Хочу быть твоим.       Чан замирает на вдохе и медленно выдыхает, пытаясь не показать, насколько сильно его ударило. Но Хёнджин замечает это краем зрения, чувствует чуть ли не нутром, как исчезает слабая улыбка с лица альфы, как становится серьёзнее взгляд, как воздух между ними словно сгущается.       Бан молчит, и это неловкое, странное молчание неожиданно ранит сильнее любых слов, потому что Хван внезапно понимает, что сказал нечто гораздо более откровенное, чем всё, что происходило между ними в постели. Но остановиться уже невозможно. Не сейчас.       — И чтобы ты остался со мной… — добавляет он ещё тише, практически шёпотом. — До конца.       Тишина слишком затяжная. Хёнджин уже жалеет, что вообще открыл свой глупый рот. Хочется немедленно отступить, спрятаться, сказать, что это всё течка, что он не это имел в виду, что Чан может не смотреть на него так серьёзно. Но голос не слушается, горло сжимается, а тело, предательское и честное, только сильнее тянется к альфе, словно заранее боится возможного отказа.       И вдруг Джин замечает, как выражение лица Чана медленно меняется, словно до него только сейчас по-настоящему начинает доходить не только смысл сказанного, но и всё остальное. То, как Хван с самого начала готовился переживать течку один, как жался к нему даже во сне, как беспокойно искал руками каждый раз, стоило Бану отойти хоть ненадолго.       Омега сейчас просит уже не секс. Он просит не уходить, и, дьявол.. Чан прекрасно знает, что не может отказать ему в этом. Он не хочет даже пытаться обманывать ни себя, ни Джина, ни это странное, опасное тепло в груди, которое становится всё сильнее с каждой минутой рядом с ним.       Его лицо заметно смягчается, и на щеке снова появляется та самая ямочка, от которой у Хёнджина каждый раз что-то сладко переворачивается внутри. Эта улыбка совсем не похожа на прежнюю, в ней слишком много нежности, слишком много тихого поражения.       — Поверить не могу, какой ты… — шепчет Чан.       Хван непроизвольно задерживает дыхание.       — Чудесный, — договаривает Бан с неприкрытым обожанием. — Такой нежный… такой очаровательный.       Джина будто прошивает током, мурашки прокатываются по коже горячими волнами, а внутри омега вновь урчит от этой похвалы, от этого взгляда, от того, насколько тепло и искренне звучит голос альфы.       Господи. Хёнджин не знает, куда деть лицо, руки, дыхание и себя целиком. А потом Чан тихо, с едва заметной хрипотцой и придыханием добавляет:       — Иди сюда, Хённи.       И тянет его ближе к себе, заключая в объятия так крепко и естественно, будто действительно больше не собирается отпускать.       Джин прижимается щекой к его коже, слышит под ухом учащённый, звонкий стук сердца и сразу начинает дышать в такт мужчине.        — До конца? — всё же шепчет он совсем тихо, опасаясь испортить такой момент.       — До конца течки точно, — отвечает Чан честно, оставив мягкий поцелуй где-то в волосах. — А дальше поговорим, когда тебе станет лучше.

***

      Хёнджин перестаёт понимать, сколько вообще прошло времени, какой сейчас по счёту день и какое время суток.       Сколько раз он уже засыпал и просыпался в руках Чана? Наверное, не хватит пальцев обеих рук, чтобы сосчитать. Они не отпускают друг друга, за тем редким исключением, когда альфа буквально заставляет его доесть до конца, выпить больше и поспать дольше. И от этого на душе у Джина до невозможного безмятежно, ровно вместе с тем, как наконец успокоено его тело.       Они вроде бы были в душе. Хёнджин смутно помнит горячую воду, стекающую по коже, густой пар, запотевшее зеркало и собственные руки на широких плечах Чана, за которые он цеплялся.       Помнит, как альфа осторожно мыл его волосы, массируя кожу головы медленными движениями, от которых омега чуть ли не засыпал прямо стоя. Помнит низкий голос у самого уха, тихое «держу», ладонь на пояснице и то, как Чан терпеливо наклонял его голову под воду, чтобы смыть пену.       А потом картинка обрывается где-то на том моменте, когда Хван снова повис на Бане, бессовестно прижимаясь ближе и шепча ему в губы сбивчивые просьбы.       Ещё.       Пожалуйста.       Ещё хотя бы раз…       Даже сейчас ему становится жарко от воспоминаний о том, какими глазами Чан тогда посмотрел на него, а потом улыбнулся своей самой невозможной улыбкой и почти насмешливо выдохнул:       — Ах, лишь раз? Ну хорошо, Джинни…       Забавный альфа.       Омега сонно улыбается сам себе, думая об этом, потому что они оба уже знают наверняка: никакого «лишь раз» для них никогда не существовало.       Они вернулись в постель, и всё началось заново. Снова жаркие поцелуи, от которых сбивалось дыхание. Руки Чана, блуждающие по телу так жадно, будто альфа пытался дотянуться до каждого кусочка, каждой клеточки, которую ещё не успел запомнить. Снова тихие разговоры в полудрёме между приступами течки. Снова тёплые объятия, в которых Джин хотел раствориться полностью.       Иногда он просыпался и просто лежал, вслушиваясь в то, как Чан дышал рядом, чувствовал его тяжёлую руку на своей талии, пока сам лениво поглаживал пальцами альфу по осветлённым волосам. Иногда Чан в ответ сонно целовал его в родинку под глазом, иногда просто притягивал ближе к себе, даже не просыпаясь до конца, и каждый раз омега не мог сдержать улыбки.       Ни одна течка в его жизни не была такой.       На пятый день сознание обычно окончательно возвращается, и в этот раз всё происходит так же. Туман похоти и нужды наконец рассеивается, мысли становятся яснее, а мир вокруг снова приобретает привычные очертания. Хёнджин уже способен нормально понимать, где находится и почему за окнами сейчас серое утро. Только тело всё ещё ощущается непослушным, неподвластным ему, слишком привыкшим к чужим рукам.       Когда Чан негромко желает ему доброго утра, Джин неожиданно замирает на этой простой фразе чуть дольше, чем следовало бы. Звучит она совсем не так, как звучали короткие приветствия в офисе возле турникетов, не так, как на созвонах или в лифте между этажами.       Сейчас в голосе альфы так много мягкости, тембр тёплый, а взгляд внимательный. Словно за эти несколько дней между ними успело измениться что-то настолько, что они оба пока боятся даже посмотреть этому факту в лицо.       Хёнджин старается не задерживаться на этой мысли надолго, потому что вдруг начинает волноваться. Он пытается ответить что-то внятное, но язык всё ещё немного заплетается после сна, в горле сухо, а губы ощущаются болезненно припухшими после бесконечных поцелуев.       Чан тут же тянется за водой для него — стакан уже стоит на тумбочке, значит, альфа снова успел сходить на кухню раньше, чем Джин проснулся.       Омеге неожиданно хочется спросить, попил ли Чан сам, съел ли хоть что-нибудь из тех заготовок, которые Хван оставил в холодильнике ещё до начала течки, нормально ли спал, устал ли. Не болит ли у него спина после того, сколько раз Джин вис на нём. Не хочется ли ему просто лечь и пару часов смотреть в потолок, потому что эти дни вымотали их обоих до какого-то нечеловеческого состояния.       Но вопрос так и остаётся где-то внутри, загнанный туда стеснением, поэтому Хёнджин просто послушно делает несколько глотков воды, а потом ещё и ещё, выпивая половину стакана, пока Чан терпеливо держит его у самых губ.       И Господи… Даже это почему-то ощущается… слишком.       Когда несколько капель всё-таки стекают по подбородку, Чан без единого слова вытирает их ладонью, куда естественнее, чем в первый вечер, будто заботиться о Хёнджине для него теперь что-то совершенно привычное.       Джин не знает, как на это реагировать, не знает, что делать с этим странным теплом в груди, которое разливается между рёбер каждый раз, когда Чан касается его вот так. Поэтому он только щурится и трёт глаза, пытаясь спрятать собственную растерянность, когда вдруг чувствует лёгкий, почти невесомый поцелуй у себя на щеке.       Внутри опять что-то предательски тает.       Чтобы отвлечься от этого, Хёнджин медленно поворачивает голову, впервые за всё время осматривая спальню вокруг, и сразу замечает, насколько сильно она изменилась. Кондиционер выключен, одно из окон слегка приоткрыто, и внутрь легонько тянет с улицы прохладным влажным воздухом после дождя.       Шторы распахнуты, из-за чего в комнату проникает тусклый свет пасмурного утра, и теперь помещение больше не укрыто интимным полумраком, который сопровождал почти всю течку. Блёклые лучи мягко растекаются по мебели, по чистым простыням, по чужой коже, делая всё происходящее удивительно настоящим и пугающе обычным.       Джин обращает внимание на детали: куча грязного постельного белья исчезла с пола, пустые тарелки из-под еды и кружки больше не стоят хаотично на тумбе, даже влажные полотенца, которые они бессовестно бросали, где придётся, убраны, все до одного. В комнате снова идеальный порядок, и Хёнджин прекрасно понимает, кто именно всё это сделал. Конечно же, Чан.       Сам альфа сидит рядом на краю кровати в своих джинсах, которые были забыты ещё в первый вечер в ванной. Волосы у него мокрые после душа, на шее заметны следы засосов, а на предплечьях проступают тонкие красноватые полосы, оставленные омегой за эти бесконечные дни. И почему-то именно сейчас это выглядит особенно сексуально — не пошло, не грязно, а как что-то очень… привлекательное и личное.       Хёнджин смотрит на Чана внимательно, даже, наверное, слишком. Пытается рассмотреть, словно впервые, не сквозь жар течки, не опираясь на инстинкты, не через это животное желание быть ближе любой ценой.       Альфа тёплый, уставший, немного растрёпанный. Он живой и настоящий, не плод измученного мозга и не влажная фантазия, за которую потом станет стыдно перед самим собой.       Бан Чан из аналитического отдела действительно сидит напротив него, одной рукой придерживая за бедро, а второй убирает прядь волос с лица Хвана ему за ухо так бережно, будто касается чего-то поистине драгоценного.       Джин вдруг понимает, что хочет запомнить всё это, хочет испытать… будучи в сознании. Без каких-либо лишних оправданий.       Он медленно выдыхает, чувствуя, как внутри всё снова начинает плавиться от этой тихой нежности, а потом сам тянется к мужчине уже не отчаянно, как раньше, когда течка буквально ломала его изнутри, а просто потому, что ему правда хочется быть рядом.       Чан тут же подаётся навстречу, словно только и ждал этого, и их поцелуй теперь оказывается совсем другим — ласковым, осторожным, без прежней дикой спешки, без неуёмного голода, без попыток перебороть себя и свою природу.       Хёнджин глухо всхлипывает от того, как вдруг до боли сжимается его сердце, когда ладонь альфы скользит вверх по спине, успокаивающе, убаюкивающе поглаживая. Потому что теперь он действительно запомнит всё: каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое тихое «Джинни», сказанное этим голосом.       Чан тянет его к себе и усаживает на колени так, будто у них впереди целая вечность, а не последние спокойные часы перед возвращением в реальный мир, и Хёнджин впервые не отмахивается от этой мысли.       Последние.       От неё внутри неприятно тянет, но альфа будто чувствует это, потому наклоняется ближе, легко касается носом его ямки между ключиц и вкрадчиво шепчет:       — Не думай сейчас ни о чём.       Господи. Омеге по-прежнему так хочется его слушаться.       Он бессильно прикрывает глаза и позволяет неторопливо целовать свою шею, плечи, грудь, позволяет гладить себя мягко и бережно, а сам впервые за всё это время касается Чана так же осознанно. Проводит ладонями по его щекам, зарывается пальцами в волосы, спускается по спине, запоминает горячую кожу, напряжённые мышцы, короткие вздрагивания, когда касается особенно чувствительных мест.       Чан сбито выдыхает ему в губы, чуть запрокинув голову, и в этом звуке столько чего-то живого и искреннего.       — Ты сейчас такой красивый, — шепчет он едва слышно. — Я умереть готов от того, какой ты невероятный…       Омега почти плаксиво жмурится от этих слов, от этого альфы, который остался, кормил его с рук, накрывал одеялом, гладил по животу, пока Хван спал у него на узле. Который сейчас смотрит на него так, будто видит перед собой не просто жертву течки и гормонов, а самого Хёнджина.       По-настоящему влюбленно.       Джин обвивает Чана ногами, чуть ёрзает, устраиваясь удобнее, руками цепляется за его шею и доверчиво прижимается к груди всем телом. Утыкается носом куда-то под ухо, глубоко вдыхая полюбившийся запах кожи, смешанный с остатками шампуня и его собственными феромонами, а потом едва слышно шепчет, не смея отстраниться даже на дюйм:       — Можно… ещё раз?.. В последний. Правда. Обещаю.       Чан замирает всего на секунду, так коротко, что Хёнджин успевает решить, что ему показалось, или что альфа просто не расслышал его просьбу в тишине спальни и шуме за окном. Но потом он тяжело выдыхает и отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть омеге в лицо.       Хван закусывает губу, намереваясь отвернуться от неловкости за свою наглость, из-за чего волосы падают ему на глаза, но всё же замечает боковым зрением, как мягко Бан улыбается, глядя на него, такого смущённого и растерянного.       А потом Чан молча, без единого слова тянется рукой между их телами вниз, к своим штанам. Движения альфы неторопливые, задумчивые, словно он до сих пор не до конца уверен, что действительно собирается сделать это снова. Пальцы легко расстёгивают пуговицу, затем молнию, и этот тихий звук почему-то отзывается у Хёнджина дрожью в ногах.       Он наблюдает за всем этим, должно быть, слишком внимательно. За тем, как Чан чуть одёргивает плотную ткань ниже, как звучно сглатывает, как не сводит потемневшего взгляда с него. Как легко подхватывает омегу под попу, удерживая на руках так уверенно, будто тот весит для него не больше подушки, и теперь уже сам устраивается удобнее — откидывается спиной на кровать, шире разводит ноги, упираясь ступнями в пол, чуть сползает ниже, чтобы бёдра не касались матраса.       А потом лишь раз слегка приподнимает Хёнджина одним плавным, удивительно аккуратным движением, обвив рукой поперек поясницы и теснее прижав к своей груди, чтобы через мгновение осторожно опустить уже на свой член, придерживая его свободной ладонью у основания.       Хёнджин крупно вздрагивает, и приглушённый, робкий стон сразу срывается с его губ.       О Боже. После всех этих дней чувствительность стала совершенно ненормальной. Каждое ощущение теперь проходит по нервам слишком ярко, слишком глубоко. Он сильно трясётся, не в силах остановиться, жмурится от удовольствия и крепче цепляется руками за Чана, после чего вовсе опускает голову на его плечо.       А потом вдруг чувствует, как жар приливает уже не только к паху — щёки вспыхивают первыми, потом уши, после шея. Хёнджин сам не понимает, откуда берётся это смущение сейчас, после всего, что между ними было, но оно накрывает неожиданно мягко и тепло, потому что это уже не необходимость.       Он сейчас полностью в сознании. Это не течка заставляет его вжиматься в альфу и стонать ему в кожу, не инстинкты вынуждают тянуться навстречу, не тело кричит громче разума.       Это уже целенаправленный, до невозможности желанный секс с Бан Чаном, с альфой с работы… С мужчиной, которого он теперь знает слишком хорошо, чтобы снова сделать вид, будто между ними ничего не изменилось. И хуже всего то, что Джин не хочет, чтобы это всё заканчивалось.       Наоборот. Он только ещё больше прячется у Чана под ухом, прижимаясь щекой к ключице и сипло, почти неслышно стонет куда-то ему в запаховую железу, когда тот начинает двигаться размеренно, неторопливо, плавно, но с глубокой, размашистой амплитудой, продолжая удерживать его в объятиях так, словно боится даже на миг выпустить из своих рук.       Сейчас между ними нет ничего рваного, болезненного или лихорадочного, только это медленная, ленивая утренняя близость, от которой Хёнджин постепенно плавится всё больше прямо на чужой груди.       Он снова чувствует себя переполненным, но уже не до судороги, не до помутнения в голове, не до жара под кожей, а сыто, тягуче, планомерно, словно внутри наконец затихает пожар, что выжигал его слишком долго.       Чан уютный и тёплый. Чан такой хороший. От него пахнет чем-то терпким, принадлежащим только ему самому, и чем-то сладким, что за эти дни подарил ему Джин. Альфа время от времени целует омегу куда-то в висок, в щёку, в кончик носа или лоб машинально, будто сам уже не замечает этих маленьких ласковых жестов, и именно они почему-то добивают Хёнджина сильнее всего. Потому что течка закончилась, а вот это… Это всё ведь не исчезнет вместе с ней, верно?       Мысль мелькает коротко, осторожно, почти испуганно, но Джин не позволяет себе задерживаться на ней дольше секунды. Не сейчас. Сейчас ему просто хорошо. Он чувствует себя необъяснимо счастливым и, кажется, впервые за очень долгое время позволяет себе не анализировать это чувство, а просто быть в нём.       Хотя бы ещё немного.

***

      К обеду квартира окончательно наполняется светом. Солнце впервые за эти дни выбирается из-за тяжёлых дождевых туч и теперь медленно растекается по кухне золотистыми полосами, скользит по столешнице, бликует на стеклянных банках со специями, ложится на деревянный пол и край кухонного стола.       Хёнджин сидит на стуле, забравшись на него с ногами, завернувшись в одеяло до самого носа. После ванны и сна тело всё ещё ощущается ленивым и разморённым, а мысли двигаются медленно, только-только начиная возвращаться к обычному ритму жизни.       Он молча наблюдает за Чаном, тем самым Бан Чаном из офиса — собранным, спокойным, невозможным.       Альфа стоит у плиты полностью одетый, помешивая что-то в сковороде, и выглядит при этом возмутительно… домашним. Почему-то это особо волнует Хёнджина, ведь сразу вспоминается, как ещё вчера этот самый мужчина называл его хорошим и послушным, шептал это прямо ему в губы своим сорванным голосом. Ещё пару часов назад держал задремавшего после очередного секса Джина на себе, несмотря на то, как дрожало его собственное истощенное и уставшее тело.       Какие дурацкие мысли…       Чан, видимо, чувствует его взгляд и оборачивается через плечо, вопросительно приподнимая бровь, но омега тут же делает вид, что вообще-то смотрел куда угодно, только не на него. Это выходит настолько неубедительно, что альфа тихо усмехается себе под нос, а потом выключает плиту и подходит ближе.       Его рука тянется к спинке соседнего стула, на которой висит чёрная худи, и Хёнджин пристально следит за тем, как Бан берёт её, как встряхивает ткань, как уже собирается привычно надеть через голову.       Именно в этот момент буквально на секунду их взгляды встречаются, но Чану её оказывается достаточно, чтобы остановиться. Он смотрит на Хёнджина чуть внимательнее, замечая, как омега буквально утопает в одеяле, как всё ещё кутается в него даже несмотря на тепло квартиры, как бессознательно тянется к любому запаху альфы рядом.       Чан закусывает губу в попытке сдержать улыбку, а потом молча подходит ближе и вместо того, чтобы надеть худи самому, просто набрасывает её Джину на плечи. Тот даже не успевает ничего сказать, только резко замирает, когда мягкая ткань касается кожи.       Пахнет Чаном так сильно. Хёнджин сразу запахивает её плотнее вокруг шеи, пряча в воротнике нос, и слышит над собой тихий смешок.       — Я так и понял, — поясняет Чан.       От этой интонации у Хвана снова предательски вспыхивают щёки. Он медленно поднимает взгляд чуть выше и замечает, что альфа теперь стоит совсем близко, опираясь бедром о край кухонного стола, и смотрит на него с какой-то неописуемой нежностью, которая совершенно не вяжется с тем мужчиной, который однажды отчитал его за неправильно подшитую папку документов.       Солнечный свет ложится Чану на лицо, подсвечивает пушистые ресницы, ямочку на щеке, припухший от поцелуев контур губ, и у Джина внезапно возникает нелепая мысль о том, что позже он, наверное, будет скучать именно по таким мелочам сильнее всего.       — Поешь потом, даже если не хочется, — всё с той же едва заметной улыбкой говорит Чан, кивнув головой в сторону незатейливой глазуньи с рисом и кимчи.       Хёнджин послушно кивает, крепче обвивая руками собственные ноги под одеялом, и, прежде чем он успевает что-либо сказать, теплая ладонь ложится ему на лоб, чтобы проверить температуру.       Боже. Даже сейчас, после всего…       Альфа чуть хмурится.       — Остаточный жар ещё есть, — бормочет он скорее самому себе.       Джин только невнятно мычит в ответ.       Чан убирает руку медленно, нехотя, затем берёт со стола свой телефон, проверяет время и неожиданно как-то растерянно оглядывается вокруг, словно впервые не до конца понимает, что делать дальше. Как правильно попрощаться после случившегося.       Это почему-то вдруг ощущается самым неловким моментом за последние пять суток. Хёнджин замечает тоже и, не дав альфе ничего сказать, первым спрашивает:       — Когда у тебя гон?       Чан замирает даже как-то немного удивлённо. В кухне становится очень тихо, только где-то за окном редкие машины шуршат колёсами по асфальту. Джин лениво хмыкает себе под нос, сам не понимая, зачем вообще задал этот неуместный вопрос.       — Неважно, — выдыхает он тише, опуская голову. — У тебя есть мой номер, если что.       Несколько секунд Чан просто смотрит на него, и от этого ощутимо тяжёлого взгляда Джин вновь начинает необоснованно волноваться. Он не хотел выглядеть глупым или навязчивым, просто…       Чан вдруг едва заметно улыбается уголком губ, совсем слабо.       — Не сиди долго и ложись спать пораньше сегодня, малыш, — тихо говорит он, прежде чем всё же неспешно уйти.       Хёнджин слышит приглушённые шаги по коридору, щелчок замка, тишину после. Квартира снова остаётся только его, но теперь она так сильно пахнет Баном, что… Омега сидит неподвижно ещё какое-то время, прижимая к себе чужое худи и глядя в пол.       Ему было так хорошо, что теперь страшно.       Неожиданно телефон на столе начинает вибрировать, и только сейчас Джин замечает, что Чан успел поставить его на зарядку. Конечно же.       Он тянется за ним, когда всё же видит, что это не системное уведомление и не рабочий имейл. Это даже не напоминание приложения с предложением оценить «мэтч». Всего лишь обычное сообщение.       От Чана.       «Увидимся завтра в офисе.       Добрых снов, Хёнджинни»       Джин всё-таки не сдерживает робкой, совершенно дурацкой улыбки.       Он медленно допивает остатки воды из бутылки маленькими глотками, откладывает смартфон обратно и наконец натягивает чужую худи на голое тело. Потом пробует свежеприготовленную еду, совсем немного, буквально пару ложек прямо из сковороды, прежде чем уходит обратно в спальню.       Уже засыпая, омега понимает ясно только одно: завтра после летучки они будут говорить точно не о квартальном отчёте.