[HeatMatch]

      Утро наступает чертовски быстро.       Хёнджин чувствует себя так, будто кто-то безжалостно выдернул его из тёплого, красочного полусна прямо в реальность, где снова существуют дедлайны, рабочие чаты и необходимость смотреть людям в глаза после всего, что произошло.       Электронный будильник пиликает на тумбе рядом, и этот звук кажется просто издевательским. Хван со злостью выключает его, со стоном переворачивается на спину, пытаясь хотя бы на пару секунд спрятаться обратно под одеяло, но тело мгновенно напоминает ему обо всем, что он делал последние дни.       Каждую мышцу тянет настырной, тяжёлой ломотой, шею неприятно простреливает при попытке пошевелиться, а всё ниже поясницы болит так, что он невольно жмурится. Джин готов поклясться себе больше никогда не заниматься сексом, но тут же мысленно делает пометку.       Ладно, хотя бы не каждый день.       — Господи… — хрипло выдыхает он в пустую квартиру, накрывая покрасневшее лицо ладонью.       Течка закончилась, и вместе с ней прошло то странное состояние, в котором всё сделанное казалось единственно правильным, необходимым, жизненно важным. Теперь же пришло время расплачиваться за все решения, принятые под влиянием гормонов, включая Бан Чана.       Особенно Бан Чана.       От одной мысли о нём всё внутри тут же предательски сжимается. Хёнджин резко садится на кровати и тихо шипит, потому что тело простреливает новой волной ощущений. Перед глазами на секунду вспыхивают обрывки вчерашнего утра: чужие ладони, горячее дыхание, сбивчивые поцелуи, смятые простыни, запах альфы, пропитавший буквально всё вокруг.       Твою мать…       Джин медленно опускает взгляд на себя, когда осознает, что так и уснул в одежде Чана. Сердце тут же делает какой-то неловкий кульбит, Хёнджин панически подрывается на ноги и бежит в ванную, цепляясь пальцами за ворот худи.       В голове слишком поздно складывается простое и ужасное понимание того, что он почти пять дней провел рядом с альфой и вообще не подумал о том, как будет возвращаться обратно в нормальную жизнь. Как смывать с себя чужой запах, как скрывать феромоны, как смотреть коллегам в лицо после того, как растворялся в другом человеке без шанса вернуться к себе прежнему.       Это плохо. Очень, очень плохо.       Горячая вода не помогает. Ни душ, ни шампунь с резким мятным запахом, ни блокаторы, выпитые залпом дрожащими пальцами, ни стойкий парфюм, нанесённый на запястья. Всё равно кажется, что присутствие Чана осталось на нём везде — на коже, в волосах, на шее, между ключицами. И хуже всего то, что какая-то маленькая, абсолютно позорная часть омеги не хочет от него избавляться.       Офис встречает его привычным шумом, запахом кофе и чернил, мерным стуком клавиатурных клавиш и чужими голосами, сливающимися в единый неразборчивый гул.       Всё как всегда. Мир не изменился. Это кажется Хёнджину чертовски странным.       Люди спокойно обсуждают новости, смеются возле лифта, спорят о цифрах в отчетах и готовят речи для презентаций. Его лучший друг Феликс, как обычно, бессовестно флиртует с Со из риск-менеджмента на виду у всех, даже не пытаясь делать это менее очевидно.       А у Хёнджина перед глазами до сих пор тёмная спальня и огромная куча смятого постельного белья, насквозь пропахшего течкой и вязкой. У него снова начинают гореть уши настолько сильно, что хочется просто провалиться сквозь землю.       Водолазка неприятно касается шеи, идеально скрывая следы, но совершенно не спасая от фантомных ощущений. Джину кажется, что он до сих пор чувствует прикосновения губ к коже и горячее дыхание у самого кадыка.       Нет. Об этом думать вообще нельзя. Иначе он просто не переживет этот идиотский четверг.       Хёнджин подходит к кофемашине на общей кухне, потирая глаза, пытаясь сосредоточиться хотя бы на чем-то нормальном и бытовом, вроде выбора между американо и капучино, но в какой-то момент вдруг чувствует это почти физически.       Взгляд. Альфа где-то рядом, и из-за этого сердце мгновенно начинает биться быстрее.       Омега медленно поднимает голову и сразу жалеет об этом. Чан стоит всего в нескольких шагах от него, на привычном рабочем расстоянии. Чёрный пиджак сидит на нем так хорошо, что это раздражает, светлая рубашка без единой складки, волосы аккуратно уложены, на лице — выражение человека, который уже успел с утра заскочить в фитнес-зал, отнести вещи в химчистку, провести пару созвонов и далее по списку…       Настоящий Бан Чан. Взрослый, самодостаточный, иногда отстранённый, уверенный в себе альфа, которого в офисе немного побаиваются даже другие альфы.       Если бы Хёнджин не видел этого мужчину вчера совершенно другим — со сбившимся дыханием и дрожащими от напряжения пальцами на его бёдрах — он, наверное, поверил бы в эту идеально выстроенную картинку.       Но теперь не получается, потому что Хван знает, что под этой выглаженной рубашкой остались следы его ногтей. От этой мысли внутри становится невыносимо жарко.       Чан смотрит на него спокойно всего лишь жалкую долю секунды, а потом его взгляд заметно тяжелеет, темнеет, теплеет, потому что он чувствует даже сквозь аромат кофейных зёрен, печатной бумаги и чужих духов… На омеге до сих пор остался его запах, настолько неслучайный, такой насыщенный, словно Хёнджин и не пытался избавиться от него.       По тому, как Чан глубоко втягивает воздух носом, омега тут же всё понимает. У Джина мгновенно пересыхает во рту.       Мимо проходит кто-то из канцелярии, бодро здороваясь с ними обоими, и Хван только заторможенно кивает в ответ, даже не понимая, что ему вообще сейчас сказали. Всё внимание сосредоточено исключительно на альфе напротив, на том, как невозможно естественно он держится после всего, что между ними произошло.       Но Чан вдруг делает шаг ближе, совсем небольшой, но его хватает, чтобы у Хёнджина вновь появилась странная слабость в коленях.       — Ты поел утром? — тихо спрашивает Бан, и от одной этой фразы омега буквально давится воздухом.       Он резко начинает кашлять, прикрыв ладонью рот, и сразу несколько человек возле принтера оборачиваются в их сторону.       — Эй, Хван, ты живой там? — хохочет Хан Джисон. — Слюнями поперхнулся?       — Да пошел ты… — сипло выдыхает Хёнджин в его сторону, пытаясь восстановить дыхание и не умереть прямо на месте от стыда.       А Чан в это время совершенно спокойно берет пластиковый стаканчик, набирает в него воду из кулера и протягивает ему. На лице появляется совсем легкая, почти незаметная улыбка, от которой у Джина каждый раз темнеет в глазах.       Коллеги начинают коситься. Конечно начинают. Хёнджин вырывает стакан из чужих рук, стараясь не смотреть на альфу слишком долго, потому что чувствует — еще немного, и их раскроют. В первый же, чёрт возьми, день.       Чан чуть-чуть наклоняется ближе к его плечу, ровно настолько, чтобы со стороны это выглядело абсолютно нормально, будто двое на кухне решили обменяться свежими сплетнями, и тихо, почти одним дыханием, произносит:       — Ты специально не пил блокаторы?.. На тебе всё ещё мой запах.       У Хёнджина в животе всё стягивает в узел.       Твою мать.       Он резко оглядывается по сторонам, в панике проверяя, не услышал ли кто-нибудь. В офисе шумно, люди заняты своими делами, никто вроде бы не обращает на них внимания, но от одной мысли о камерах под потолком, о чужих взглядах, о том, что они стоят посреди опенспейса и говорят такое, по коже пробегает горячая дрожь.       Ужас и какое-то совершенно ненормальное возбуждение смешиваются внутри в один сплошной хаос. Хёнджин едва слышно выпаливает короткое:       — Я пил! Но…       Чан уже снова выпрямляется, словно ничего не произошло, такой спокойный, такой сдержанный, такой… невыносимо красивый. Джин вдруг понимает, что губы предательски тянет широкая, совершенно неугомонная улыбка, та самая, которую невозможно контролировать.        И это уже катастрофа. Потому что если он сейчас продолжит так глупо улыбаться, Ли Минхо — сверхнаблюдательный и слишком умный начальник его отдела — уже к обеду соберет в голове целую теорию заговора, а к вечеру, вероятно, начнет аккуратно проверять, не планирует ли Хван в ближайшее время уйти в декретный отпуск.       — Увидимся на планерке в одиннадцать, — быстро бормочет Хёнджин, прекрасно понимая, что звучит подозрительно довольным жизнью.       Он разворачивается и ретируется бегством, не давая Чану возможности ответить, быстрым шагом пересекая добрую половину этажа, пока его сердце продолжает колотиться где-то в горле. Но даже спустя несколько десятков метров никуда не исчезает ощущение чужого взгляда, тянущегося следом невидимым шлейфом, как остаточное тепло на коже после очень долгих объятий.       Хёнджин вламывается в изолированную пустую переговорку, чтобы наконец побыть одному без чужих глаз и ушей хотя бы пару минут, и вдруг понимает, что всё равно уже не может перестать улыбаться, словно малолетний наивный влюбленный омега.       Господи. Им срочно нужно придумать хоть какую-то адекватную легенду. Сходить на несколько настоящих свиданий, попытаться узнать друг друга вне постели, течек и феромонов, прежде чем треть компании действительно начнет на полном серьёзе называть его Бан Хёнджином.