Лето без галстука

День начался как обычно — горн, зарядка, завтрак, линейка. На линейке Антон стоял в строю, поправил галстук — красный, завязанный идеальным узлом, без единой складки. Кудряшки лезли в глаза, он сдул их. Рядом Димка шептался с Серёжей о предстоящем футбольном матче. Оксана смотрела прямо перед собой. — Сегодня после обеда свободное время, — объявила тётя Зина. — Отряды занимаются своими делами. Кто хочет — может идти в библиотеку, на спортплощадку или в кружки. У Антона не было кружков. Он знал, куда пойдёт. После обеда — тихий час. Антон не спал. Он лежал на верхней полке, смотрел в потолок. Димка сопел внизу, Серёжа тихо читал под одеялом. — Ты опять к нему? — спросил Серёжа тихо. — Да, — ответил Антон, спускаясь с кровати. — Ты без галстука. Антон опустил глаза. Действительно. Он надел чистую футболку — без пионерской формы, без галстука. — Не захотел надевать, — сказал он. Серёжа посмотрел на него, потом потёр переносицу и отвернулся к стене. — Возвращайся вовремя. Антон кивнул и выскользнул из палаты. Лодочная станция днём выглядела иначе. Не таинственной и тёмной, а просто старой и заброшенной. Солнце стояло высоко, вода в реке блестела, на берегу было жарко. Арсений уже ждал. Сидел на перилах, болтая ногами, рисовал в планшете. Увидев Антона, спрыгнул и пошёл навстречу. — Ты без галстука, — сказал он. — Да, — ответил Антон. Арсений подошёл ближе. Голубые глаза скользнули по лицу, по плечам, по открытой шее — без красной ткани, без узла. — Я привык, что ты всегда в галстуке, — сказал Арсений. — Даже на речке ты его надевал обратно. — Сегодня не надел, — ответил Антон. — Надоело. — Или ты решил, что для меня это не важно? Антон замялся. — Я решил, что хочу прийти просто как я. Не как пионер. Арсений улыбнулся. — Ты всегда приходишь как ты, — сказал он. — Галстук это не меняет. Но я рад, что ты его снял. Он тебя душил? — Иногда, — признался Антон. — Особенно когда мы встречаемся. — А сейчас? Антон потрогал шею. Ветра не было, солнце грело, и ничего не давило. — Сейчас хорошо, — сказал он. Они сели на траву в тени старой лодки. Арсений открыл планшет и продолжил рисовать — быстрые, уверенные штрихи. Антон смотрел на его руки, на краску под ногтями, на то, как карандаш движется по бумаге. — Что рисуешь? — спросил он. — Тебя, — ответил Арсений, не поднимая головы. — Сидишь вот так. Без галстука. Антон покраснел. — Не смотри на меня так пристально. — Не могу, — усмехнулся Арсений. — Я художник. Я должен смотреть. Закончив набросок, он отложил планшет и повернулся к Антону. — Ты знаешь, я заметил, что ты редко снимаешь галстук. Даже когда спишь, он висит на спинке кровати. Рядом. — Привычка, — ответил Антон. — Мама сказала: «Пионер должен быть в форме всегда». — А ты пионер? — Я… — Антон замолчал. — Не знаю. Наверное, да. — А без галстука ты кто? Антон задумался. — Просто Антон. — Просто Антон — это хорошо, — сказал Арсений. — Я люблю просто Антона. Они помолчали. Ветер с реки принёс запах воды и нагретых камней. — Можно я подарю тебе что-то? — спросил Арсений. — Что? Арсений порылся в кармане джинсов и достал маленькую брошь — самодельную, из проволоки и бисера. Солнышко. Жёлтое, лучистое, чуть кривое. — Я сделал сам, — сказал он. — Когда скучал по нормальной работе. Носи вместо галстука. Если хочешь. Антон взял брошь, повертел в пальцах. Солнышко улыбалось. — А куда её крепить? — На футболку. На рубашку. Куда захочешь. Антон приколол брошь к вороту. Солнышко смотрело на мир вышитыми глазами. — Красиво, — сказал он. — Тебе идёт, — ответил Арсений. Он снова взял Антона за руку — привычно, легко, как будто это было самым естественным движением. Они сидели на траве, держались за руки и смотрели на реку. Время шло. Солнце начало клониться к закату. — Мне пора, — сказал Антон. — Знаю, — кивнул Арсений. Они встали, отряхнулись. Арсений протянул ему планшет. — Посмотри, что получилось. Набросок был не закончен — только контуры. Антон без галстука, сидящий на траве. Кудряшки, падающие на лоб. Лицо спокойное, почти умиротворённое. —похож? — спросил Антон. — Очень, — ответил Арсений. — Потому что я смотрю на тебя каждый день. Антон вернул планшет и пошёл к лагерю. На полпути остановился, потрогал брошь — солнышко всё ещё улыбалось. На шее было легко. Ничто не давило. Он улыбнулся и ускорил шаг. Димка уже проснулся и носился по палате, когда Антон вернулся. Серёжа сидел на своей койке, перебирал что-то в рюкзаке. Увидев Антона, он сразу заметил брошь. — Это что? — спросил он. — Подарок, — ответил Антон, снимая солнышко и пряча в карман. — От кого? — От друга. Серёжа не стал спрашивать, от какого друга. Только потёр переносицу и кивнул. На вечерней линейке Антон стоял в строю — без броши, но и без галстука. Вожатая сделала замечание. — Шастун, пионерский галстук где? — Забыл в палате, — ответил Антон. — Сходи надень. Нельзя так. — Схожу, — кивнул Антон. Он пошёл в палату медленным шагом, взял галстук с крючка, повертел в руках. Красный. Ткань. Узел. Он не надел его. Сунул в карман, рядом с брошкой. Вернулся на линейку без галстука. — Я потерял, — сказал он вожатой. Та вздохнула, покачала головой, но выговор делать не стала — Антон был хорошим пионером, первый раз за всё время. Он стоял в строю, чувствуя, как в кармане лежат два предмета — красный и жёлтый. Один — правило. Второй — подарок. Он знал, что носить будет оба. Но не одновременно. Когда пришёл вечер, он снова пошёл к лодочной станции. Арсений сидел на перилах и рисовал закат. — Ты без галстука, — сказал он, увидев Антона. — Да, — ответил Антон. — Потерял. Арсений улыбнулся. — Нашёл? — Нет. Но солнышко со мной. Он достал брошь из кармана и приколол к футболке. Арсений смотрел и молчал. Его голубые глаза блестели. — Иди сюда, — сказал он тихо. Антон подошёл. Они стояли на берегу, глядя на закат, и Антон впервые за долгое время чувствовал, что его шея свободна.

***

Антон вернулся в лагерь затемно. Он шёл привычной тропинкой от лодочной станции, крадучись, стараясь ступать бесшумно. В голове всё ещё был Арсений, его голос, его руки. Антон почти не смотрел под ноги — и чуть не врезался в фигуру, стоящую у калитки. — Стоять. Голос Марины был тихим, ледяным. Антон замер. Сердце ухнуло в пятки. Она вышла из темноты — невысокая, жилистая, с короткой стрижкой и глазами, которые в тусклом свете фонаря казались двумя чёрными дырами. — Который час? — спросила она. Антон молчал. — Я тебя спрашиваю, Шастун. Который час? — Первый час, — выдавил он. — Первый час ночи, — повторила Марина. — Ты пионер. Тебе четырнадцать лет. Ты должен спать в своей кровати, как все нормальные дети. А ты где шляешься? — Гулял, — ответил Антон. — Гулял, — усмехнулась Марина. — В лесу. Ночью. Один. Ты меня за дуру держишь? Антон промолчал. — Заходи на территорию, — приказала Марина. — Быстро. Она развернулась и пошла к корпусу. Антон поплёлся следом, чувствуя, как внутри разрастается холод. Она привела его в вожатскую комнату — маленькую, заставленную столами и стульями, с запахом перегоревшего чая и машинного масла. Тёти Зины не было. Они были одни. — Садись, — сказала Марина, кивнув на стул. Антон сел. Она осталась стоять — напротив, скрестив руки на груди. Сверху вниз. Давящая поза. — Я всё знаю, — сказала она. У Антона пересохло в горле. — Я не знаю, о чём вы... — Не смей мне врать, — оборвала Марина. — Я видела тебя с этим художником. Не раз. Не два. Вы думаете, вы такие незаметные? Думаете, никто не видит, как ты на него смотришь? Как он на тебя смотрит? Антон сжал кулаки под столом. — Мы ничего не делаем... — А что вы делаете? — перебила Марина. — Держитесь за ручки? Строите глазки? Пишете друг другу письма? Ты влюблён в него, Шастун. Не отпирайся. Это написано у тебя на лбу. — Нет, — сказал Антон. — Не ври мне, — голос Марины стал тише, но от этого не менее страшным. — Я тебя насквозь вижу. Она обошла стол, села напротив. Теперь их разделяла только столешница. — Скажи мне честно, — сказала она, глядя в глаза. — Вы трахаетесь? Антон почувствовал, как кровь отлила от лица. Слово ударило его, как пощёчина. — Что? — переспросил он. — Ты меня слышал, — Марина не отвела взгляда. — Вы трахаетесь в лесу по ночам? Он тебя трахает, да? — Нет, — выдавил Антон. — Вы не имеете права... — Имею, — перебила Марина. — Потому что ты — пионер. Потому что ты под моей ответственностью. Потому что твои родители доверили мне тебя, и я не позволю, чтобы какой-то пе... — она запнулась, подбирая слово, — чтобы какой-то взрослый мужик пользовался ребёнком. — Я не ребёнок, — сказал Антон. — Тебе четырнадцать, — отрезала Марина. — По закону ты ребёнок. А ему двадцать. Он совершеннолетний. Если я напишу заявление в милицию, его посадят. Ты этого хочешь? Антон похолодел. — Мы ничего не делаем, — повторил он. — Мы просто разговариваем. Гуляем. Держимся за руки. — Ой, не смеши меня, — Марина откинулась на спинку стула. — Держитесь за руки. Взрослый мужик приезжает в пионерский лагерь, знакомится с мальчиком, водит его в лес по ночам — и просто за ручку держится? Ты сам-то в это веришь? — Это правда, — сказал Антон. — Если ты ему говоришь, что вы просто за ручку держитесь, значит, он тебя уже обработал, — Марина покачала головой. — Убедил, что это нормально. Что это любовь. Задурил голову сопливому пацану. А сам, наверное, смеётся за спиной. — Он не смеётся, — тихо сказал Антон. — Откуда ты знаешь? — Марина подалалась вперёд. — Ты его вообще знаешь? Кто он такой? Откуда приехал? Может, у него в Ленинграде таких, как ты, десять штук. Может, он этим промышляет. — Вы не знаете его, — сказал Антон. — А ты знаешь? — парировала Марина. — Ты знаком с ним две недели. Две недели, Шастун. А ведёшь себя так, будто он — вся твоя жизнь. Антон молчал. — Послушай меня, — сказала Марина уже спокойнее. — Я не хочу тебя унижать. Я хочу тебя спасти. Ты умный парень, спортивный, перспективный. У тебя всё впереди. Школа, институт, работа, семья. Жена, дети. Нормальная жизнь. А он тебя тянет на дно. Ты это понимаешь? — Это не дно, — ответил Антон. — Это... — Что? — Марина не дала ему договорить. — Любовь? Ты в четырнадцать лет не знаешь, что такое любовь. Это гормоны, Шастун. Желание. Похоть. Ему просто нужна твоя задница, прости за грубость. А ты думаешь, это что-то возвышенное. Антон почувствовал, как внутри всё переворачивается. Отвращение. Стыд. Злость. Он не знал, что делать с этими чувствами. — Вы не имеете права так говорить, — сказал он. — Вы не знаете его. Вы не знаете нас. — А что я должна знать? — Марина повысила голос. — Что ты просыпаешься по ночам и думаешь о нём? Что у тебя трясутся руки, когда он рядом? Что ты готов бросить всё из-за того, кто через неделю уедет и забудет твоё имя? Антон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Он не забудет. — Ох, глупый, — Марина покачала головой. — Глупый ребёнок. Все вы так думаете. А потом плачете в подушку, когда вас бросают. — Он не бросит, — сказал Антон. — Мы договорились. — Договорились, — усмехнулась Марина. — Ты даже не понимаешь, как это смешно. Она встала, прошлась по комнате. Остановилась у окна, спиной к Антону. — Ты хоть знаешь, что будет, если это узнают? — спросила она тихо. Антон молчал. — Тебя исключат из пионеров. Из школы не исключат — слишком хлопотно. Но клеймо останется на всю жизнь. Одноклассники будут пальцем показывать. Учителя — брезгливо отворачиваться. Родители... — она помолчала, — родители будут думать, что это они виноваты. Что недоглядели. Что сделали что-то не так. Будут плакать по ночам и молиться, чтобы это прошло. — Это не пройдёт, — сказал Антон. — Пройдёт, — повернулась к нему Марина. — Всё проходит. Ты забудешь его через год. И будешь смеяться над собой — каким же дураком был. — Не буду, — сказал Антон. — Будешь, — твёрдо ответила Марина. — Я старше, я знаю. Она подошла к нему, положила руку на стол. — Я даю тебе один шанс, — сказала она. — Прекрати это сейчас. Пока не поздно. Не ходи к нему больше. Не смотри на него. Забудь, как страшный сон. — А если я не прекращу? — спросил Антон. Марина посмотрела на него долгим взглядом. — Если я ещё раз увижу вас вместе, я позвоню твоим родителям, — сказала она спокойно. — Расскажу им всё. Как ты шляешься по ночам. Как он тебя трахает в лесу. Что ты позоришь их фамилию. А потом позвоню в его институт. И пусть там разбираются, какой у них будущий педагог. Антон побелел. — Вы не сделаете этого, — сказал он. — Вы не такая. — Такая, — отрезала Марина. — Ты меня не знаешь. Я могу быть очень жестокой, когда речь идёт о спасении ребёнка. — Я не ребёнок. — Ты ребёнок, — сказала Марина. — Иди в палату. И чтобы я больше не видела тебя за территорией. Это последнее предупреждение. Антон встал. Ноги были ватными. Он пошёл к двери, но Марина окликнула его: — Шастун. Он остановился, не оборачиваясь. — Ты мне противен, — сказала она. — Ты был лучшим. А теперь ты — позор. Запомни это. Антон вышел в коридор. Дверь за ним закрылась. Он прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Дышал. Раз. Два. Три. Слово всё ещё билось в висках. "Трахает. Трахает. Трахает". Он не знал, как жить с этим словом. Он толкнул дверь туалета, зашёл в кабинку, закрылся. Сел на крышку унитаза, обхватил голову руками. И просидел так — не зная сколько. Может, пять минут. Может, полчаса. Он не плакал. Он не умел. Но когда он вышел, его лицо было белым, как бумага. В палате было темно. Димка спал, Серёжа тоже, кажется. Антон залез на верхнюю полку, лёг, уставился в потолок. Он достал из кармана галстук — красный, смятый — и сжал его в кулаке. Потом брошь — солнышко из проволоки и бисера. Положил на подушку рядом. Красное и жёлтое. Слово, которое сказала Марина, не уходило. Оно врезалось в память, как раскалённое железо.