Шәүлегән

Наутро, задолго до зари, бескрайний джалмарский лагерь проснулся и зашевелился. Запалили угасшие с вечера уличные костры для света, стали собирать юрты, седлать коней. Несколько часов спустя, когда солнце взошло, джалмарское полчище начало сниматься с места. Шахрияр двигался впереди, в самой голове. Ехали почти весь световой день. До вечерних сумерек встали на ночную стоянку, стали снова споро поднимать юрты. За шумом и суетой перемещающегося лагеря Шахрияр забыл о своем пленнике и не вспоминал ни в этот день, ни в следующий. Но к вечеру второго дня перехода, когда джалмарское воинство снова выбрало место для остановки, ему напомнили о своенравной добыче. Лекарь, лечивший рану Рагны, нашел Шахри и обратился к нему с плохо скрытым недовольством: — Сантрийский колдун отказывается от пищи. Он умрет. — Как отказывается? — удивился хан. — Вовсе… — Пускай его ведут, — распорядился Шахрияр, махнув рукой. — И толмача тоже позови. Когда Рагну привели, хан сидел невдалеке от костровища на сундуке, ожидая, пока поставят его шатер. Джалмар-переводчик стоял рядом, и издалека уставился на пленного мага с неприязнью. Шахри же, занятый уздечкой в своих руках, ремни которой перебирал, собирая ее после чистки, поднял на колдуна глаза, лишь когда того подвели и уронили коленями в слегка разбитую копытами землю. — Нигә ашамыйсың, Рагна? — поинтересовался хан как ни в чем не бывало. Красивое лицо его не было скрыто платком, но волосы покрывал сарвин. Одет он был в верховые одежды, на штаны и рубаху с длинным узким рукавом был надет халат с широким и коротким, до локтя, с подолом, заканчивающимся выше колена. Вид Шахрияр, восседающий на сундуке с упряжью в руках, имел весьма походный и деловитый. Чего нельзя было сказать о пленнике, которому объявленная голодовка приходилась не к лицу. — Үләсең киләме? — Хан спрашивает, почему ты не ешь, — резким тоном, так не похожим на завораживающе перекатывающиеся интонации Шахри, перевел джалмарский воин. — Хочешь умереть? Свежий вечерний воздух за пределами шатра охладил колдуну лицо, хлынул в лёгкие. Ведомый почти под локти быстрым, солдатским шагом, он не успел надышаться за те минуты, что занял путь до его шатра, потому остановился у входа, сбивчиво, жестами, выпросил у охраны ещё пары минут — те позволили. Наблюдали только искоса, как пленник, чуть запрокинув голову, глядит на рассыпанные по небу звёзды, пытается взять больший вдох, чем узкие его рёбра могли позволить, а после — поспешно прячется под полог. «Трофей, значит», — стучало, мешая заснуть, в висках, даже когда Рагна наконец улегся. Украшение хан в нём видит, клинок, чья судьба — висеть где-нибудь на стене, не при поясе. Мысль такую вынести было тяжело — она возмущала в той же мере, в какой и страшила. Что, если оковы — ошейник мешал как следует устроиться в походной постели, остро холодил шею, браслеты весом своим — просто раздражали, — действительно с ним навсегда? Что, если чар своих он никогда больше и не увидит? А генерала? Колдун прикусил губу, ткнулся лицом в мокрое от слёз покрывало, сдавленно заскулил. Трудно было сказать, жальче ему обманутого любимого, его разорванное этой ложью сердце, или себя, к несчастью, живого. Лагерь, как ему и предвиделось, снялся с рассветом. Лекарь оглядел его перед этим ещё раз, смазал и притянул повязкой рану, покачал головой, недовольный тем, как неспешно она заживает, и сообщил охране, что пленный колдун не удержится в седле. Потому место ему отыскали в телеге, загруженной какими-то свёртками, крытой тканью. Всадники окружили её по трём сторонам. Орда держалась плотно, полог над головой прятал от Рагны небо, по бокам же, стоило выглянуть, приподняв ткань, видел он лишь ноги в стременах, подолы халатов да сабли своей стражи. Потому не выглядывал. Сидел, подтянув к себе колени, примостив голову на один из свёртков, и позволял слабости, похожей на легкое удушье — не сон и не обморок, что-то между, — забирать себя. Когда вечером, утром и новым вечером не притронулся к принесённой ему еде, когда качал головой, говорил «Не хочу» — колдун даже не лгал. Прицепившиеся к нему в дороге — нет, ещё раньше, в ханском шатре, — бессилие и тоска действительно лишили его аппетита, и пусть разумом он и понимал, что голод только продлит, в разы усилит эту слабость, ничего не мог — да и не желал, — с собой сделать. Только воду под строгим взглядом лекаря покорно пил, пусть и от неё делалось тошно. Когда явилась за ним стража, подхватила под обе руки — ничего не спросил. В тот момент ему, право, было без разницы, куда поведут. Приклоняя колени, Рагна чуть скривился — присутствие толмача не понравилось ему. Они обменялись колючими взглядами. А вот вопрос колдуна даже несколько удивил, и над ответом пришлось подумать. Он не обманывался на свой счёт — никогда не считал себя человеком, способным заморить себя голодом из протеста, понимал прекрасно — выдержки не хватит, и заявлением таким он себя только выставит на смех. «Мысли не было такой», — ответил бы Рагна, если бы поспешил. Хоть, с другой стороны… Разве ж не желал он смерти? Пожал плечами. — Мне незачем жить, — подтвердил, согласился. — Вам-то что? Ничего в нём не желало спора — не способно было сейчас. Выдавали это серые тени под глазами, бескровные, белые губы и взгляд — безразличный, уставший. Он кивнул толмачу, намекая, что то и был весь ответ. Рагна выглядел совсем безжизненным. Изможденное лицо его казалось старше. В ответе его звучала утрата воли к выживанию — дурной признак для больных. Шахрияр знал, что пленнику не дали лошади, посадили в обоз — он сам так распорядился, когда лекарь сообщил ему перед отъездом, что сантриец слишком плох, чтобы держаться в седле. С таким настроем и отказом от пищи он и впрямь умрет. Шахрияр цокнул языком, выражая недовольство. Потом заговорил — все той же своей манерой, размеренной, нарочито разборчивой, немного напевной, заигрывающей с интонацией. Толмач переводил в отпущенные ему паузы. — Я сохранил тебе жизнь, а ты нисколько ее не ценишь, — говорил хан, и голос его полнился терпеливым превосходством. — Ты небрежен с ханским подарком. Он не ждал от сантрийца ответа. Тот казался безучастным, и это вызывало внутри Шахри глухое раздражение, досаду хищника, чья дичь перестала трепетать, когда игра еще не окончена. Он смотрел на Рагну пытливо — не мог понять, доходят ли до него его слова, или колдун ушел в глубокую скорбную отрешенность слишком далеко? — Жалеешь, что моя стрела не настигла твоего сердца? — вопросил хан и в тоне его сталь была искусно облечена в игривость, лукавство. Словно и не говорил он в этот миг — всё я, я — все твои несчастья, я — твоя сломанная жизнь, я — рана над самым твоим сердцем. Шахрияр отложил узду, которую всё держал в руках, спустив меж разведенных колен, рядом с собой на сундук, и наклонился вперед, к пленнику. Протянул руку, ничтоже сумняшеся подцепил его лицо за подбородок, разглядывая его так, будто еще чуть — и зубы проверит, как у коня на базаре. Поцокал снова, взглянул бы ты, мол, сам на себя. Хан продолжил, не убирая пальцев. Так и держал, слегка сдавливая челюсть, вынуждая не столько смотреть на себя, сколько просто чувствовать это прикосновение — властное, хозяйское. Толмач повторял на сантрийском. — Когда я увидел тебя на поле боя, я решил, что ты не умрешь. О нет, будешь жить, вспоминая тот день, стоя передо мной на коленях, — тон Шахри сделался совсем уж вкрадчивым, и совсем очевидно опасным. — А ты, что же? Решил меня ослушаться? Рагна опустил глаза. Не пристыжено — просто чтобы не видеть ни хана, ни толмача. Огрызаться не было сил — пожалуй, в самом деле от голода, вот только голода он так и не чувствовал, — попытаться встать, выразить своё сопротивление этим не было смысла — тут же схватили бы за плечи, возвратили бы назад. Вот он и оставался, безучастный, на коленях. Ещё двумя вечерами раньше каждое произносимое Шахри слово возмущало бы до вскипающей крови, ощущалось бы, как ещё и ещё, и ещё одна стрела, но сейчас… Нет, пожалуй, лекарь был прав — он в самом деле извёл себя и опасно ослабил, потому теперь так неправильно-спокойно, так всё равно. Что ж, оно и к лучшему. Поджав равнодушно губы, колдун собирался позволить хану говорить всё, что вздумается, столько, сколько захочется, не воспротивился даже, когда тот вдруг сцапал его за лицо, развернул коротко в одну сторону, в другую, разглядывая. Рагна знал, что бледен, что измучен, что с растрёпанной, ничем не подхваченной на конце косой выглядит дурно, несчастно и, должно быть, жутко жалко — ему и на это было плевать, а недовольное ханово цоканье лишь смутно, горько позабавило: «Что, не нравится вам ваш трофей?». Ни словом, ни осмысленным взглядом колдун отзываться не собирался, пока не прозвучало вдруг, дважды: «Когда я увидел тебя на поле боя, я решил, что ты не умрёшь». Мурашки прокатились по позвоночнику прежде, чем Рагна успел как следует осознать услышанное. Поднял на хана — ах, да тот уже, похоже, разгневался, — округлившиеся глаза и, прежде, чем одарить таким же ошарашенным взглядом и толмача, выпутался из его хватки — не слишком резко, но решительно, качнув головой, отстранившись слегка. Верно ли он понял? Не ошибся ли на сей раз, например, переводчик? Не была ли то какая-нибудь фигура речи, присущая горделивым королям — говорить «моя стрела», имея в виду каждую, выпущенную твоим войском? — В-вы сказали… — начал он было. Язык заплёлся. Нет, ведь быть не могло! Решил всё-таки уточнить, обращаясь к толмачу больше: — Хан имел в виду, что стрелял в меня сам? И нарочно не попал в сердце? В голосе его, чуть ожившем, изумление спуталось с недоверием, то же и во взгляде. Но толмач, скривившись, всё подтвердил: разумеется, сам и нарочно — так говорил. Тогда колдун, отстранившись ещё, силясь словно охватить взглядом всю юношескую фигуру, мотнул выразительно головой. Нет, это его, право, почти развеселило! — Случайность мне жизнь сохранила — не вы, — он дёрнул губами. — Вы целились в сердце. И не попали. Пленный сантриец ни на что не реагировал до самых последних слов. Тогда лишь, вскинув изумленные глаза, дернулся назад головой и плечами, вырываясь из хватки. Шахрияр выпустил его легко, поставил руку локтем на колено и потянулся ей уже к своему подбородку, потирая его пальцами. Речь невольника была неожиданно сбивчива и оживленна, он задался какими-то вопросами, но толмач не стал их переводить, ответил сам, и Шахри решил сперва, что возникли какие-то трудности перевода. Но тут губы Рагны вздрогнули, как будто хотели было собраться в натянутую судорожную улыбку. Хан, заинтригованный этим внезапным жестом, взглянул на переводчика вопросительно. Тот презрительно фыркнул. «Говорит, это не ты, господин, а случай сохранил ему жизнь,» — перевел он, хмурясь. — «Говорит, ты просто не попал ему в сердце». Хан вскинул черные брови, повернувшись снова к пленнику, взглянув на него, все еще чересчур самоуверенного, и рассмеялся. — Случай? Не попал? — вопрошал Шахри между волнами накатывающего на него злого веселья, вырывающегося юношеским звонким смехом. Бедный Рагна, уж не знает, за что зацепиться, чтобы как-то устоять в буре под именем Шахрияр. Сопротивляется своей судьбе, даже здесь спорит, умаляя ханскую власть над ним. На это-то силы находятся! Чтобы даже стоя на коленях окинуть хана таким взглядом — «вы? Да не может быть». Нет, ну каков стервец! Отсмеявшись, но все еще ухмыляясь, Шахри произнес с полной уверенностью: — Если бы я стрелял в твое сердце, мы бы сейчас не разговаривали. В черных очах хана зажглись недобрые огоньки. В голове его стремительно созревала идея, пока толмач переводил им сказанное. Он хотел, чтобы Рагна как следует осознал, как сильно он ошибается, не доверяя услышанному. Он хотел вбить колдуну в голову мысль о том, что жизнь его — на волоске, и только благодаря его воле всё еще висит. — Раз ты так веришь в свою удачу, проверим ее, — молвил хан, и опасные зловещие нотки в его голосе проявились во всей красе. Щелкнув пальцами, привлекая внимание стоящих позади Рагны сторожей, что привели его, Шахри коротко велел, словно псам — «взять», и потом — «к ручью его, к большому дереву, и накрепко привязать». Пленника подхватили, вздернули на ноги и почти потащили прочь. Шахрияр тоже поднялся, потягиваясь. Солнце садилось, нужно было торопиться с придуманной забавой, пока не сгустились сумерки. К ручью за краем стоянки, на берегу которого росло толстое раскидистое дерево, Шахрияр в компании толмача явился вскоре после того, как Рагну притянули к стволу, заведя назад руки. За спиной его качался лук и колчан со стрелами. С хищной улыбкой он приблизился к привязанному пленнику, давая рассмотреть себя и в свою очередь жадно вглядываясь ему в лицо. — Замри, Рагна. Я покажу тебе твой случай. Хан снова смеялся с него, заливисто и звонко, но в этот раз и Рагна, признаться, был к этому близок. Фыркнул беззвучно. Его позабавила, даже несколько оживила эта юношеская самоуверенность и спесь. Пусть бы даже Шахрияр действительно припустил за ним там, посреди сражения, сам и сам выстрелил — в это колдун, пусть и неохотно, ещё мог поверить — молодым полководцам свойственно особое усердие в бою, — он никак не мог — да никто не смог бы! — на скаку так прицелиться. Рагна чувствовал, что выдает взглядом все свои сомнения, все мысли — он их и не скрывал. А вот хана, когда тот наконец отсмеялся, так и не пустило злое веселье — он велел что-то страже — колдун разобрал лишь «ручей» и «дерево», — и та кинулась исполнять: схватили под локти, подняли и куда-то спешно поволокли, не давая подстроиться под их быстрых шаг. Рагна почти не упирался, но спотыкался так часто, что это вполне походило на сопротивление. Думал сперва — ведут обратно в шатёр, но нет — вели дальше, действительно к дереву и ручью. Там один из солдат снял с пояса верёвку. Колдун трепыхнулся в руках второго. Что с ним станут делать? Что хан велел? Привязать и бить? Повесить? Коса его, растерянно оборачивающегося то на одного, то на другого стражника, распустилась совсем, разметались по плечам волосы. Стало… Страшно. Достаточно страшно, чтобы, пусть и недолго, пусть и бессмысленно, а опираться, не позволяя схватить себя разом за обе руки, подтащить к дереву, прижать к нему. Преломив сопротивление — пленник был слаб, — его только привязали, да, к тому же, вперед лицом. И оставили так, отошли. Может, и недалеко — этого Рагна не видел. Что теперь? В наказание его здесь оставят на ночь? Или вовсе? Нет, это вряд ли. Что тогда? Сердце нервно стучало под перехватывающей плечо повязкой и замерло, перепуганное, стоило только увидеть: Шахрияр шёл сюда, а на его плече… Колдун догадался, какую забаву для себя, какое наказание для него хан придумал — тут не требовалось объяснять. От осознания этого даже слегка затошнило. Шахри не желал его убивать — выразил это ясно, но разве ж убьёт его ещё одна, ещё две, да хоть четыре раны? А если хан передумал? Горделиво требуя смерти, Рагна воображал себе смерть от сабли. Такая же казнь… Умелый стрелок, должно быть, был в состоянии выпустить в него весь этот колчан, а не отнять жизни. Изранить — да, пустить кровь отовсюду, и оставить ей, покидающей неумолимо тело, всё закончить. Сколько времени заняла бы такая смерть? Сколько боли? Хан приблизился, заглянул в лицо. Рагну выразительно передёрнуло. — Yтерерсең, (Убьёте) — прошептал он. И то не был даже вопрос. По лицу сантрийца видно стало — догадался, какую игру хан с ним затеял. И содрогнулся внутри, аж видимо дернулся в путах. Шахри ожидал, что пленник вскрикнет что-то вроде «не надо», «стойте», но тот уронил, словно предупреждение — «убьете». — Теләсәм — үтерермен, (Захочу — убью.) — безжалостно усмехнулся Шахрияр. Его неугомонная натура требовала этой жестокой забавы, и он не собирался ей отказывать. К тому же, риск, страх боли и смерти должен встряхнуть невольника, напомнить ему, что такое жажда жизни. Все сходилось так, что задуманное казалось чудесной затеей. Поэтому, не говоря больше ни слова, хан отвернулся и стал отходить по прямой. Десять шагов, двадцать, тридцать. Дойдя, видимо, до какой-то им самим отмеченной точки, Шахри повернулся к привязанному колдуну. Прищурив глаз, склонил голову, примериваясь. Он все еще улыбался, и молодой лик его обретал от этого, кроме красоты, еще и сногсшибательную харизму. Шахри был игрив, самоуверен, и упивался своей властью, как молодой хищник, как шаловливый демон или как грешный, жестокий, самолюбивый ангел. Выбранное расстояние его удовлетворило. Разброс у стрелы будет мал, но стоял хан достаточно далеко, достаточно страшно и похоже на расстояние, с которого он стрелял там, в бою, может, шагов на десять меньше. Правда, то был выстрел из седла, но не вести же сюда лошадь? Скинув лук с плеча, Шахри достал из колчана стрелу и приложил наконечник к своей руке, держащей гриф лука. Встал в стойку — так естественно, одним движением, — и вскинул свое оружие на связанного сантрийца, натягивая тетиву. Он не сомневался в себе ни капли. Лук был в его руках с самого детства, он стрелял и стоя, и с приседа, на скаку, в бегущего человека и зверя, в летящую птицу, в подброшенную монету. Виртуозная стрельба считалась у джалмар особой воинской доблестью, как и мастерское владение кнутом и саблей. Он мог сделать с Рагной всё, что хотел, этими стрелами. Но убивать его он не собирался, лишь напугать. Да посильнее. Тетива вылетела из его пальцев, и стрела, свистнув, вгрызлась в дерево над самой макушкой колдуна. Шахри услышал рядом одобрительные возгласы — стража и толмач собрались к нему поближе, выйдя из зоны поражения, — и они еще сильней взгрели ему кровь. Выдернув из колчана вторую стрелу, Шахрияр быстро, будто бы почти не целясь, спустил ее так, что она попала меж чуть разведенных ног невольника, еще чуть в сторону — и в колено. Третью стрелу хан, уже не спеша, направил связанному под руку слева, словно снова «мазал» мимо сердца, но попал точно меж протянутых веревок, не задев ни одной. Четвертый выстрел пришелся так близко к виску, что прибил к коре длинные волосы мага. Шахри, даже стоя на расстоянии, услышал запоздалый вскрик и хмыкнул, тщательней прошлого выцеливая что-то последней стрелой. Свистнув, она в мгновение ока прорезала воздух и впилась прямо в первую, застрявшую в дереве над головой Рагны, да так, что древко той раскололось, осыпаясь щепками. Кто-то из воинов-джалмар присвистинул. Шахри снова рассмеялся коротко, довольный собой, и быстро пересек отделяющую его от пленника дистанцию, жестом позвав свое сопровождение за собой. — Ну что, Рагна? Веришь в такие случайности? — весело спросил хан, приблизившись так, чтобы как следует разглядеть упоительный испуг в глазах невольника. Но прежде — обвел взглядом торчащие вокруг него древки стрел. Близко, можно было, пошевелившись, почувствовать каждую. И уж точно ни одна не пролетела незамеченной. Вспомнилось, как стрелял ему в спину, целясь под лопатку, точно зная, что малейшая промашка будет стоить сантрийцу жизни. Как подбил его, словно птицу, на лету. Как смотрел на него, страшно падающего из седла оземь. Теперь хан смотрел ему в глаза, и улыбался, и очи его — две бездны — тоже улыбались. — Оставил я тебя в живых. Снова. Хан и не возражал. Развернулся и с бесовской этой улыбкой отсчитал тридцать шагов. Рагна считал вместе с ним, хоть два раза пытался остановиться, сбиться, прекратить, уговаривал себя уняться, закрыть глаза и… И что, собственно? Принять смерть достойно, не глядя — это, может, и вышло бы у него, но, видят духи, Шахри не затеял этого, чтоб на сей раз просто попасть в сердце. А на то, что вынести смирно получится пытку, колдун не надеялся — он закричит, тут не стоило даже обманываться, сразу. Повеселит этим хана и его людей, мигом сошедших с дороги и вставших там, где стрела бы их ни за что не настигла. Это испугало ещё сильнее. Хан вскинул лук, ловко примостил стрелу, натянул тетиву. Движения его были легкими, пляшущими, летящими, и стрела тут же и полетела — колдун успел только в ствол вжаться да зубы сжать, увидеть её смазанной линией близко-близко, зажмуриться, а после… Остро-остро заболело в сердце, но стрела — это Рагна увидел, когда распахнул глаза, — была к нему даже не близко — впилась в дерево над головой — достаточно было перестать вжимать её в плечи, чтобы коснуться макушкой древка. Не успел колдун ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни случившегося осознать, как настигла его — точнее, почти настигла, — вторая. Рагна дёрнулся невольно — тело его само дёрнулось, — ухватил взглядом: близко было настолько, что почти больно. А ведь он мог и пошевелиться… А ведь… Тут же — третья. Колдун снова вжался в дерево лопатками. Остриё могло задеть руку, могло — рану, могло, наконец, сердце! Но не задело даже верёвок, удерживающих его. Сковавшее мышцы, пережавшее горло и грудь напряжение, всё в нём, натянутое, как тетива, не выдержало — сорвалось вскриком, постыдно надломившимся и громким, когда четвёртая стрела, что шла, казалось, прямо в лицо, лишь прядь волос у виска пригвоздила к дереву. Рагна тут же закусил губу, словно это могло вернуть назад уже вырвавшийся звук или хотя бы не допустить следующего, скосил на древко, на перья, ошарашенный взгляд. Тело требовало глубокого вдоха, немедленного прекращения, пережитый ужас искал выхода, и колдун, когда пятая стрела вдруг разбила первую в щепки — те полетели вниз, поцеплялись за волосы, — ничего не сумел поделать, кроме как позволить себе крупно задрожать, чуть склонив голову, сморгнуть накатившие — от испуга, просто от испуга, — слёзы и, наконец, задышать, распахнув рот, прерывисто, шумно и до головокружения быстро. Ноги подгибались, земля уходила из-под них, колдуну казалось, сейчас всё пошатнётся, завертится, он — сомлеет. Или умрёт. Но нет, нет, то был только страх. И, возможно, голод. Хан, еще пуще повеселевший, быстро возник рядом, и Рагна поднял на него перепуганные, оглушенные, мокро блестящие глаза. Чем больше, однако, ему удавалось сделать правильных, медленных вдохов — в груди кололо, прихватывало от каждого, — тем ярче угадывалось растерянное, но, всё-таки, понимание — или восхищение? — в его взгляде. — Скажи хану, — выдохнул он, ища глаз толмача, только чтоб не смотреть в эти. — Что я ему верю. Задрожали губы — то ли нервный почти-смех, то ли облегчённый всхлип. Казалось, пропади вдруг верёвки, и колдун первым делом схватится за сердце, а вторым — свалится с ног. — И что я впечатлен.