Шәүлегән

Рассматривая пленника, Шахри мог с удовольствием наблюдать, как страх, возбудивший все нервы сантрийца, напрягший все мышцы его тела, вспенивший кровь, в его ошалелых, широко раскрытых, мокрых глазах меняется на нечто… Шахрияр несколько долгих мгновений пытался угадать это странное выражение, появившееся в них. А потом невольник, насилу переведя дыхание, заговорил парой коротких фраз на выдохе, отводя глаза к толмачу. «Говорит, верит тебе, әфәнде,» — перевел тот, пока Шахри с любопытством наблюдал за дрожью на губах пленника, которые как будто силились улыбнуться, а хотели заплакать. Или наоборот? — «Говорит, ты его впечатлил.» Улыбка Шахри обнажила ряд белых зубов с заостренными клыками, заиграла привлекательными ямочками на щеках. Радостное воодушевление от пусть ожидаемого, но все же успеха, и, кроме него, еще и одобрения, заполняло сердце молодого хана. Шахрияр был из таких людей, которых неудержимо тешили похвала и признание. Вот что за взгляд Рагна от него спрятал, глядя на толмача — то был восторг пролетевшей мимо совершенно осязаемой смерти. Шахрияр знал его, это ликование души, что избежала страшной опасности и с удивлением и наполняющим ее счастьем осознает, что цела, невридима. Он и сам любил риск. Шахрияр издал звук, то ли хмык, то ли короткий смешок, и отвернулся от пленника. С некоторым недоумением он сам осознавал, что не ожидал такого эффекта от своей забавы. Думалось, Рагна будет клясть его, плакать, а может, даже скажет, что зря хан снова сохранил его несчастную жизнь. Нет, быть может, все это еще будет позже, когда первый шок пройдет. Но в эту минуту сантриец выглядел слишком… довольным? Будто всё это ему каким-то невообразимым образом тоже понравилось. — Минем арттан, (За мной.) — коротко велел хан и пошел к своему шатру, удерживаясь, чтобы не обернуться на то, как ведут невольника. Разок ему это всё же не удалось, и оглянувшись, Шахри увидел, что воины ведут пленного меж своими плечами, и один поддерживает сантрийца под руку. Но его не тащили, шел сам, немного неуверенно, норовя споткнуться, будто ноги его плохо держали. Шахрияр почти ощутил на себе эту дрожь в коленях и поспешно отвернулся. Вернувшись на стоянку, хан прямиком отправился к месту, где должны были, в конце концов, уже развернуть его юрту. Так оно и оказалось, шатер стоял, вещи были уже занесены внутрь. Шахри остановился у полога и дождался толмача, сторожей сантрийца и самого его с ними. — Ашыйсың киләме, Рагна? (Есть хочешь, Рагна?) — спросил молодой хан, обращаясь к пленнику напрямую и глядя на него с ясно читающимся в глазах и голосе озорством. По пути сюда он уже понял, что не наигрался с невольником, и отпускать его не хотел. Поэтому продолжил, улыбаясь: — Мин сине сыйлый алам. (Я могу тебя угостить.) Толмач перевёл его слова, и Шахри на них улыбнулся ещё веселей, шире. «Мальчишка, духи, совсем ещё мальчишка», — пронеслось в голове. Рагна силился совладать с дыханием, сбитым начисто, как после долгого бега, неожиданного падения, чудом не окончившегося ударом, нет — как после изнурительной любви, законченной почти болезненным, почти невыносимым удовольствием — так он чувствовал себя. Ноги дрожали. Хан отвернулся, сделал своим солдатам знак отвязывать и вести. Колдун же, привалившись к стволу, тратил те полминуты, что ушли у джалмар на ими же затянутые узлы, на то, чтобы поймать равновесие, не упасть, когда упадут верёвки, а поднять даже дрожащую руку и кое-как, зашипев болезненно, выдернуть прядь волос из-под стрелы. Его уже не хватали под локти, ожидали, что пойдёт добровольно — и Рагна попытался, но оступился тут же. Сам себя удержал, уцепившись за подставленное плечо одного из стражей. Другая рука спешила повытаскивать из волос, постряхивать с собственных плеч щепки, проверить сквозь ткань халата повязку — сердце колотилось, рана была горячей, но, вроде, сухой. Только лагерь, раскинутый впереди, всё подпрыгивал перед глазами да стрелы свистели в ушах. Они возвратились к хановому шатру, уже поднятому. Дыхание в большей мере восстановилось, но тело ещё не слушалось до конца, и Рагна приложил все силы, чтобы не пошатнуться, не стиснуть сильнее придерживающей его руки. Хотелось немедленно сесть — он бы и на колени упал сейчас с готовностью, с радостью! — а ещё — пить, и есть даже, а в голове было так свистяще-пусто, как не бывало давно — от пережитого страха или, может, действительно от голода. Шахри обратился к нему по-джалмарски, приглашал к себе — шутя или, может, всерьёз. Лук и стрелы у него за плечом — доказательство, что случившееся колдуну не привиделось, и эта улыбка, задорная и лукавая… Духи! На миг Рагне показалось — война ещё не окончена, и он здесь, как бывает с ценными пленниками, совсем ненадолго. Хан — разумеется, в первую очередь — враг, — приглашает его отужинать в собственном шатре. Правильней было бы отказать, да только… Будь война не окончена, Рагна ни за что бы не отказал — интерес пересилил бы, обыкновенное любопытство, согласиться заставила бы уверенность, что другого шанса на эту компанию может просто не быть. Да и что значит, что стоит ему один вечер, один разговор? Подумалось — ничего. Отчего бы тогда и нет? Испуг, уже отступивший, но не прожитый до конца, обращался в беспечную веселость — так, избежав падения или удара, спешишь посмеяться, махнуть рукой, пошутить. Осознание серьёзности ситуации настигает обычно позже. А хан был перед ним сейчас. Рагна дёрнул плечом, уголком губ. — Ярый, (Хорошо/ладно) — согласился. Всё в нём трепетало ещё, точно ждало следующей стрелы, но глаза — те силились улыбнуться в ответ, пусть натянуто, пусть нетвёрдо, но всё-таки. Колдун словно пытался отыскать в себе впопыхах тот настрой, с которым шёл бы к этому шатру, зная, что ничего ещё не решено. Отпустил предплечье стражника, откинул небрежно волосы за спину. А после кивнул в сторону толмача. — Ләкин аныңсыз. (Но без него) Предлагая присоединиться к своей трапезе, Шахрияр думал о том, что пленник, истощенный своей голодовкой, горем, раной и полученным шоком, непременно должен поесть как можно быстрее. И хан хотел сам это видеть. Смерть Рагны в его планы решительно не входила, а потому он должен был на время забыть про плен. Несколько выстрелов прямо в него должны были хорошенько вымести из головы эти мысли. Выглядел маг, по крайней мере, значительно живее, хоть и взъерошеннее. Даже как будто хотел улыбнуться. Глаза его блестели нездорово. Вопреки опасению, что невольник заартачится, тот согласился. И опять сорвалось с его уст «ләкин», какое-то проклятое «но». Хан поднял бровь — без толмача? Зачем еще? Разве с ним не проще? И вообще, сколько же ерепениться? И все же… — Бар. Үзе булдырсын, (Иди. Пусть сам.) — сказал Шахрияр толмачу, поднимая расслабленную, согнутую в локте руку и кистью отмахивая от себя. — Аш бүлмәсендә әйт, әзерләсеннәр. (Скажи на кухне, пусть готовят.) — Әйе, әфәнде, (Да, господин.) — ответил переводчик, поклонясь, и Шахрияр метнул короткий взгляд с него на Рагну, прежде чем отвернуться и нырнуть под полог. Так-то, значило это, надо хану отвечать. Без всяких там «ләкин». В кругу юрты, в центре которого пылал зажженный костер, Шахрияр, не оборачиваясь, прошел к низкому, похожему на скамью, узкому столику. Обойдя его, подхватил пару подушек и перекинул их через стол, как бы предлагая Рагне устраиваться напротив, спиной к огню. Сам опустился на другую подушку к очагу лицом, скрестив ноги и широко разведя колени. Теплый огненный свет услужливо подсветил его дивное лицо. Колчан и лук он небрежно сбросил с собой рядом, а затем стянул с головы и сарвин, покрывающий смоляную гриву с всполохами лент. Заговаривать хан не спешил. Давал пленнику время в тишине на то, чтобы несколько неуклюже устроиться на подушках. Но душа его полнилась нетерпением — хотелось услышать в голосе невольника еще этих оживленных ноток, а может, снова увидеть подобие промелькнувшей улыбки. Всё нервы, Шахри это понимал. Но все же это оно, то, чего он вот так играючи добивался. «Уже не хочешь умирать,» — со скользящей по губам благодушной усмешкой подумал хан. — «По крайней мере, пока». Еду принесли вскоре, Шахрияр понял — было готово, ждали его. Двое мужчин внесли и расставили на столе нехитрую походную еду, а всё ж для хана поданную поразнообразней. Лепешки, мясо кусками, горячий бульон в пиале, сладости, и два кожаных бурдюка — один с кислым кумысом, другой с щербетом. Шахри первым взял лепешку, оторвал от нее часть, обмакнул ее в жир и завернул в него один из кусков мяса. Демонстративно откусил и прожевал, потом кивнул Рагне на стол. — Аша, — коротко и повелительно сказал Шахрияр губами, на которых все играла легкая ухмылка. — Әгәр мин сиңа аны көчләп ашатырга кушсам — син тулысынча оятка калачаксың. (Ешь. Прикажу кормить силой — совсем стыдно будет.) И снова откусил свой сверток с мясом, будто пример показывая. Думалось — пускай эта трапеза вдвоем, без переводчика, расположит невольника к разговору, за которым и пища влетит незаметно. Шахрияру хотелось видеть, как этот упрямый человек жует, глотает, просто живет. Назло всем обрушившимся на него бедам. — Урдада хан белән бер өстәл артында ашаган кеше таң атканчы бәхетле була, диләр, (В орде говорят, кто ест с ханом за одним столом, тот благословлен до рассвета.) — молвил Шахрияр как бы между прочим, проглотив очередной кусок. И потянулся к бурдюку с кумысом, плеснул его в принесенный слугами стакан. Отпив, поставил его на середину стола. Насчет гостя толмач, видно, на кухню не передал. Стол был накрыт обильно, но посуды принесли лишь на одного. Ну да ничего. Рагна не в том положении, чтобы брезговать есть с одной тарелки. Во всяком случае, хан надеялся, что сантриец понял его послания — и не вполне серьезную (наверное) угрозу кормить силком, и обещание чудесной поддержки до утра, — и не станет капризничать. Хотя от него можно ожидать. Привыкшему к придворной роскоши, трудно ему, верно, было вот так, в поле. Еще и в плену — не сильно-то потчуют, а уж если, то совсем не лакомствами. На фоне этого и пары дней голода ханский стол походил на пир. И, быть может, напоминал о том времени, когда был Рагна еще не просто пленником, чья судьба свернула под таким углом, что и не узнать. И к лучшему. Хана предложение отослать толмача, видимо, удивило, но согласился он без единого вопроса, быстро, отмахнулся от переводчика рукой, точно от собаки. Рагна даже улыбнулся бы, если бы мог. Не Шахри — толмачу. Но губы слушались ещё недостаточно, и на переводчика колдун за спиной у хана лишь коротко глянул. Смотри, мол, я могу отослать тебя, если пожелаю — хан сам это сделает, если я попрошу. Заходя под полог, чуть пригибая голову, Рагна силился подобраться: выпрямить плечи, хоть бы самую малость, сделать, пока Шахри на него не смотрит, по кругу обходя костёр, ещё пару глубоких вдохов, взять контроль над лицом, над подрагивающими руками. Сесть. Как-нибудь половчее на кинутые ему подушки. Это вышло не слишком — Шахрияр тогда уже снял свой платок, раскинулись по плечам его чёрные волосы, красные ленты. Рагна загляделся. В первый раз, в первый их разговор он их видел, конечно, но словно не так, как сейчас, недостаточно ярко. Теперь ослепляли: и красный, и черный. Принесли еду. Сказать бы «приборов на одного», но джалмары, к счастью или к несчастью, в большей мере ели руками. Миг Рагна наблюдал, как это делает хан — ловко, как человек, привыкший так и не привыкший иначе, — потом повторил за ним. После долгого голода не стоило есть быстро, но колдун никуда и не торопился — неспешны, усталы были его движения. Глянул с укором — почти шутливым, почти беззлобным, — когда Шахри — вот уж в чьих глазах и улыбке не было и намёка на злость, одни задор да интерес, — ему: «Прикажу кормить силой — совсем стыдно будет». Рагне становилось стыдно уже сейчас. А потом он удивился, как удивляются на пиру, стоит недругу-гостю или недругу-хозяину сказать что-нибудь любопытное: — Таң атканчы гынамы? (Только до рассвета?) «Что ж можно успеть до рассвета?», — спрашивали его чуть приподнятые брови. Разве что, разделить ложе с ханом. А что же успеть пленнику? Разве что, сбежать? Рагну точно иглой прошило. В самом деле, сбежать! Почему он не думал об этом? Нет, сейчас он был совсем слаб, мешали рана, истощение — то, что он сам себе устроил, то, что пришло с горем, с истраченными в бою чарами, но позже… Нет, всё-таки уже сейчас, всё это время — нужно было разглядывать лагерь, запоминать дорогу, смотреть внимательно, где оставляют лошадей, и говорить, говорить не с ханом — со своей стражей, с лекарем. Да и с ханом тоже. Заговаривать. Пить, вот, с ним из одного стакана. Рагна протянул руку — натруженную, как у пряхи, увитую венами кисть, — взял стакан и понюхал прежде, чем поднести к губам. Джалмары пили лошадиное молоко — это он знал, но сам избегал пробовать прежде. — Без ышанабыз, әгәр дә сез башка кешенең стаканыннан эчсәгез… Сез аның фикерен укый аласыз. Бу кешенең. (А у нас верят, что если выпить из чужого бокала… Можно прочитать мысли. Этого человека) Сказал и отпил немного. И отставил назад. Было странно на вкус… Но, надо признать, не совсем уж дурно. Кивнул на лук и колчан, лежавшие тут же. — Синең укларың, — всё-таки улыбнулся. — Сихерләнгән. (Твои стрелы. Зачарованные) И осёкся тут же. Звучало, должно быть, словно он вновь сомневается, обвиняет хана в мошенничестве, прекрасно зная, что на службе его нет магов, прекрасно зная, что стрелы просто нельзя так вот зачаровать — ни один из сантрийских колдунов бы за это не взялся. — Бу… Чынлыкта түгел, — поспешил исправиться. — Бу иде… (То есть… Не взаправду. Это был…) Комплимент. Не найдясь с джалмарским словом, сказал, как сумел. И коротко улыбнулся снова. Шахрияр наблюдал за пленным чуть исподволь, то отводя глаза, вроде увлеченно занимаясь едой, то вдруг обжигая взглядом — чернота с отблесками огня, похожая на еще горячий уголь. Рагна ел. Чуть неумело орудуя руками и очень неспешно, но это уже вполне радовало Шахри. Возиться с умирающим от голода невольником в дороге было не с руки. Орда кочевников, перемещаясь, вела весьма строгий, подчиненный движению солнца, образ жизни, и в нем не было особого места для плясок вокруг строптивца. Хотя, если бы пришлось… Шахри очень уж хотел довезти свою добычу до столицы. Выставить там всем на глаза, чтобы победа его звучала не где-то, а прямо во дворце. Брови колдуна поползли вверх и он всё ж переспросил, не выдержал, когда прозвучали слова про поверье. Шахрияр на миг даже растерялся, что это значит — «только» до рассвета? Мало ли это? Что за замыслы в этой светловолосой голове не вмещаются в ночь? — Әйе… — согласился хан, и губы его снова улыбнулись. Вроде бы непринужденно, а все равно как-то странно. В очах его таилась бесовщинка. Он дал разглядеть ее, прежде чем продолжить: — Көне буе фатиха алу өчен, сезгә иртәнге ашка калырга кирәк. (Да… Чтобы получить благословение на весь день, нужно оставаться на завтрак.) И не скажешь, нарочно ли он так все облек, так сложил слова, чтобы звучало это на грани приемлемости, почти уже пошло, но как будто еще невинно. Взгляд его словно говорил откровенно, что хочет смутить, но улыбка на устах была скорее вежливая, любезная, чем коварная. — Минем уйларым? — переспросил Шахрияр, глядевший, как Рагна отпивает из его стакана. Испуганным он не казался. Мысли его танцевали. Если даже стоит верить чужеземному суеверию, то пускай Рагна увидит это, прочтет его настроение. Он не очень-то и скрывался. Потому, усмехнувшись, хан спросил тоном, подпрыгивающим от игривости: — Ә сез аларны ничек күрәсез? (Мои мысли? И как, ты видишь их?) Но взгляд Рагны уже переметнулся к его стрелам. Зачарованные, говорил он. И потом, что это не взаправду, что это… что? Шахри на незнакомое слово дернул бровью. Если не взаправду, если губы колдуна так, будто застенчиво, улыбаются, то это, быть может, что-то вроде шутки? — Мин биш кыш яшемнән бирле көн саен кулымда җәя тотам, (Я держал лук в руках каждый день с тех пор, как мне исполнилось пять зим.) — ответил хан спокойно, как о чем-то будничном, но всё ж с достоинством. Да, говорил его тон, нет здесь никакой магии, и удачи нет, посмотри, своей рукой я натягивал тетиву и направлял стрелы. Не каждый в Орде сможет так, это верно, но среди джалмар полно стрелков, способных поразить Рагну. Мысль эта отозвалась уколом в сердце, которого Шахрияр никак не ожидал, и он ненадолго умолк, потянувшись к пиале с бульоном, отпивая его через борт. Хотелось перевести тему, да пусть бы и о чарах поговорить, и Шахри, отставив бульон и снова заворачивая себе рулончик с мясом, продолжил: — Син сихерче… Син һәрвакыт сихерче булдыңмы, әллә син аны өйрәндеңме? (Ты колдун… Ты всегда им был или научился?) Затем, увлекшись едой, хан помедлил, мысль его плавно перетекла в другую. Невольник выглядел старше. Лик хана был совсем юношеским, так что это было несложно, однако Шахрияр затруднялся определить возраст по лицу с незнакомыми чертами. — Сиңа ничә яшь, Рагна? — спросил он, собирая пальцами еще один мясной сверток. — Син күптән сарайда хезмәт иттеңме? (Сколько тебе лет, Рагна? Ты давно служил при дворе?) Рагна не видел его мыслей, хоть, право, многое отдал бы из того, что у него осталось, чтобы в них всё-таки заглянуть. Хан сидел перед ним, глядел шутя и взаправду над ним подшучивал, сам же, одними глазами, с того смеялся. Фраза про завтрак не смутила Рагну — он на неё улыбнулся тоже, кивнул понимающе. Благословлены, выходит, в Орде только хановы жены, наложницы и фавориты. Колдун задумался на миг, занятый больше едой, есть ли они у Шахри — фавориты. Может, даже наложники. Мужья?.. Молодой хан выглядел так, что мужчинам, должно быть, часто нравился. Но нравились ли они ему? Внешность бывала обманчива, а с такой, как у Шахри, не давали ему прохода, небось, воздыхатели обоих полов. Рагна мало слушал, когда на советах говорили о новом хане, теперь — жалел, что не знает, есть ли у него жена, есть ли дети. Мелочи такие, попадая в плен, недурно бы знать — сейчас бы они пригодились: показать свою осведомлённость, поддержать разговор. Да разве ж кто собирался в плен? Чем дольше колдун сидел в ханском шатре, тем сильней понимал, как ошибся: вести себя изначально стоило иначе, говорить иначе, не даваться горю — выплакивать его в одиночестве, по ночам, а перед Шахри… Что ж, ещё, пожалуй, совсем не поздно исправиться. А раз про юного хана он, своей же беспечностью, почти ничего не знает — придётся рассказывать про себя. — Һәрвакыт, (Всегда) — отозвался поспешно. Хотел было добавить, что чары тоже с пяти лет держат его за руки, что он себя и не помнит без них, но отчего-то не стал. — Сихер өйрәнүчеләр… Бу дөрес түгел. Моны эшләп булмый. Сантрада… (Обученные маги… Это неправильно. Так нельзя. В Сантре…) Рагна задумался, ища нужного слова. Хотел было даже сдаться и вместо того провести пальцем по горлу, намекая, что в Сантре за это казнят, пусть обучившихся магов и не казнили. Но вовремя вспомнил: — Тамга. Маңгайга. (Клеймо. На лбу) Но на себе отчего-то не показал. Отвёл на мгновение взгляд. Духи, и зачем хану такие подробности? Сказал бы лучше, что дар просыпается с раннего детства, или что магов, пусть в Сантре больше, чем всюду, а всё равно — мало, слишком мало, чтобы одними их силами, выиграть, скажем, войну. Впрочем, в этом Шахри и сам убедился недавно. Можно было сказать про оковы — что они вредны для чар, душат их, но ввязываться в спор не хотелось, да и… Ему-то пока не было дурно. По крайней мере, не из-за оков. Рагна снова отпил странного молока, поспешил перевести тему. — Миңа утыз дүрт яшь. Мин унтугыз яшемнән бирле сарайда эшлим. Моңа кадәр мин таулардагы бер авылда яшәдем. (Мне 34. При дворе я служу с 19. До этого я жил в деревне в горах) Хватало бы языка, колдун с радостью рассказал бы, как отыскали его в этих самых горах, как предложили службу. Пожалел даже на секунду, что просил прогнать толмача — тот старательно перевёл бы его рассказ, а так… С другой стороны, с ханом наедине, без посторонних глаз, было спокойнее. И пусть сам он мог сказать очень мало, Шахри, кажется, позволял себе больше, чем если бы стоял над ними кто третий. Рагна возвратил вопрос: — Сиңа ничә яшь? (Сколько вам лет?) Этого, кажется, даже на советах не говорили — всё «молодой хан» да «молодой хан». А Шахри выглядел очень, слишком юно. Пленник говорил сбивчиво, искал в уме слова, чтобы выразить мысль хотя бы предельно просто. К удовольствию своему Шахрияр отмечал, что у него это недурно выходит. Ему нравилось слушать, как Рагна пытается укротить чужой язык, как необузданную джалмарскую лошадь. Как ему это непросто дается, как он старается. Придет время, его научат говорить складно, но как прекрасно, что начало этому уже положено. — Ни өчен? — искренне изумился хан, заслышав, как сурово в Сантре обращаются с колдунами, которых обучили. — Урдада барлык шаманнар да өйрәтелә. (Почему? В орде всех шаманов учат.) В Джалмаре каждый, кто хотел назваться шаманом, должен был пройти обучение в Йорт Илаһлар (Дом Божеств), огромном, древнем храме-городе, основанном кем-то задолго до джалмарской столицы. До ее появления, Йорт Илаһлар был местом притяжения, центром связи между разрозненными племенами кочевников, их единым корнем. Именно там шаманов учили жречеству, способам связаться с духами, многочисленным обрядам, джалмарским легендам и поверьям, а так же знахарству, поскольку не в каждом племени сыскался бы отдельный лекарь, а без собственного шамана жили только совсем уж маленькие и бедные кланы. Конечно, Шахри было удивительно слышать, что у соседей дела обстоят в корне иначе. Сантра была известна магами, силы которых было не сравнить со способностями даже самого одаренного шамана. Но их было мало, всего трое в тех боях, в которых поучаствовал Шахрияр. Остался один. И, учитывая это, они позорно клеймят и не используют обученных колдунов? Какая такая причина этому у них сыскалась? От мысли этой Шахри оторвали следующие слова пленника, названный им возраст. Шахрияр сразу мысленно прикинул — Рагна старше его больше, чем на половину лет, что он вообще прожил. Можно было ожидать нечто подобное, или даже хуже, по привычке — у его народа была долгая молодость, до тридцати совсем трудно бывало различить, восемнадцать человеку или двадцать восемь. Сантрийские лица такой особенностью не отличались, на них уверенно проявлялись черты возраста. Невольник тоже выглядел… зрело, в отличие от совсем еще зеленого на вид хана. Хрупкое сложение молодило его, но истощение, боль и плен действовали супротив, добавляя его лицу теней и заломов. — Әтием әниемне көньяк таулардан алып кайтты, — с легкой задумчивостью молвил хан. — Алар аның шулай ук ​​сихерче булуын әйттеләр, гәрчә аңа беркем дә өйрәтмәгән булса да. (Мою мать отец привез из южных гор. Говорили, что она тоже была колдовкой, хотя ее никто не учил.) Затем добавил, отпив молока: — Тауларда кешеләр Күк бүләкләренә якынрак булулары дөрес. (Верно, в горах люди ближе к дарам Неба.) Разумеется о том, что в орде ходили слухи, будто молодой хан заклят матерью-иноземкой, Шахрияр умолчал. «Завороженный». Сначала эти слова звучали лишь в его родном племени, затем растеклись по улусу, а уж когда он занял трон деда в звездопаде смертей золотого рода Хазмеридов, эти слухи начали распространяться по всей Джалмаре. А ну как это красавица-горянка, привезенная Бахиром из похода, что-то сделала с единственным сыном во младенчестве? Что, если не только дула на лоб у колыбели, смывая сглаз, не только пела, отгоняя злых духов, не только отдала ему свою красоту, чтобы привлекать людей? Что если знала она тайный способ подарить сыну царственную судьбу? Шахри почти не помнил мать. Она умерла слишком рано, не сумев разродиться вторым ребенком. Тоска по ней сопровождала его всю жизнь, и она же, эта неистраченная и неполученная любовь, заставляли его обелять ее в своих глазах. Образ ее был чистым и светлым. Шахрияр не верил, что она колдовала над младенцем, правя его судьбу, рискуя и собой, и им. Всё это, думал он, совпадение. Или просто благоволение Неба. В глубине души он верил в то, что уж ему-то оно досталось не зря, что он его заслуживает собственной исключительностью, что Небеса одарили его сверх прошеного, отличив от других. — Миңа егерме ике яшь, — отвечал хан с вызывающей улыбкой на устах. — Мин дүрт кыш элек абыемнан соң хан булдым. (Мне двадцать два. Я стал ханом после своего брата четыре зимы назад.) Рагна, призадумавшись, слушал. Хан действительно был очень — по его мнению — слишком, чтобы вести Орду, — молод. А мать его, стало быть, была колдуньей, горянкой, как он сам. Судя по тому, как Шахри говорил о ней, он едва её помнил — в этом Рагна его понимал, он не знал обоих родителей. Объяснить на джалмарском, как так сложилось, что дочь гор связалась с одним проезжим, а после сбежала с другим, оставив ребёнка на попечение своей матери, колдун, может, и сумел бы, да показалось — хану это незачем знать и неинтересно будет слушать. На своём языке Рагна силён был в светских беседах — умел поддержать любую, теперь же — вдруг растерялся, не выдумав сходу, чем продолжить. Кровь его, взгретая страхом, остывала, и на смену вскипевшему в нём огню приходила странная пустота и слабость. Что он помнил о хане, знал до встречи с ним — так это то, что чудесным образом, один за другим, умирали все его старшие братья — кто от болезни, кто в бою, кто по нелепой случайности, — и так, пока юный Шахри не стал первым в очереди к трону. Рагна не верил в такие случайности, но, вместе с тем, не мог вообразить, как умудрился бы будущий хан устранять конкурентов, будучи ещё ребёнком. Да и разве ж мог он насылать болезни? Проще было, как делали это послы, объясняя им, кто теперь возглавляет Орду, развести руками и списать всё на Судьбу, на её замысел. — Сезнең хатыныгыз бармы? Ә балалар? (У вас есть жена? А дети?) — спросил вдруг колдун, для самого себя неожиданно. Джалмары, насколько ему было известно, могли иметь по несколько жён и наложниц, а хану так и вовсе полагался большой гарем, где среди девушек и юношей были так же мужчины, лишённые всего мужского. Эта тема Рагне всегда виделась жутко любопытной, и попадись ему джалмарский посол или чиновник на любом из приёмов, он непременно с неё бы и начал, даже если расспрашивать пришлось бы через толмача. Однако, сейчас перед ним был не простой чиновник — сам хан, а весь шаловливый запал, что вёл его язык дома, в родной столице, не мог пробиться через оковы на шее и на руках. Потому спрашивал он осторожно: — Күпме… Мин сезнең турында шәхсән сорамыйм. Ләкин… Хан гаремы нинди зурлыкта була ала? Анда ничә кеше бар? Күрәсеңме, Сантрада алар болай диләр… Төрле әйберләр. (Насколько… Я спрашиваю не о вас лично. Но… Насколько велик может быть гарем хана? Сколько там людей? Понимаете, в Сантре говорят… Всякое разное.) Хан наблюдал за пленником, не отвлекаясь от трапезы. Тот что-то задумался, даже на вопрос не ответил, да и слова Шахри о матери и возрасте не прокомментировал. «Не понял?» — промелькнула в голове у Шахрияра догадка, и он было принялся размышлять, что и как сказать иначе, переспросить. Но Рагна вдруг перевел тему, и молодой хан отвлекся от своих мыслей. — Минем хатыным бар. Һәм кызы, (У меня есть жена. И дочь.) — Шахрияр с улыбкой шутливо показал рукой от земли небольшой рост своего ребенка. Она была еще маленькой, его Ширин, ей исполнилось лишь шесть зим. — Барысы да миңа яңадан кияүгә чыгарга кирәк ди. Ләкин мин теләмим. (Все говорят, я должен жениться еще. А я не хочу.) Перед внутренним взором Шахри возникла Махта-хатун, его женщина, мать его ребенка. Отношения с ней были непростыми. Совсем юным, пятнадцатилетним, Шахрияр взял ее в походе, во время очередной междоусобицы. Дочка племенного вождя, она, разумеется, могла рассчитывать на большее, чем стать наложницей совсем юному парню, пусть сыну хана, но даже не его наследнику. Ей было почти двадцать. И она смотрела на него с бурей негодования во взгляде, хоть и знала закон войны. Впрочем, это не помешало ей забеременеть в тот же год. Но и привычка смотреть на него так у нее осталась, несмотря на то, что после рождения дочери он назвал ее женой, а вскоре все же стал ханом. И на том не остановился. Пленник тоже останавливаться не стал. Интересовали его те джалмарские традиции, что касались гарема. Шахрияр, прежде чем ответить, подвинул к нему пиалу с бульоном, мол, есть не забывай, а потом ловко подлил в стакан молока. — Мин Зур Хаган. Мин теләгәнчә кешеләрне үзем белән алырмын, (Я Великий Хан. Возьму столько людей, сколько пожелаю.) — наконец промолвил он, и губы его расплывались в самодовольной улыбке. — Бабамның дүрт хатыны һәм кырык җариясе булган. (У моего деда было четыре жены и сорок наложников.) Шахрияр отпил молоко и закусил его пустым кусочком лепешки. — Мин аларны алгач, күбесен тараттым, — хан небрежно помахал кистью. — Минем өчен бик карт. (Я разогнал большую часть, когда они достались мне. Слишком стары для меня.) Шахри говорил об унаследованном после деда гареме запросто, не думая, что это может смутить. Получив наложников деда в свое распоряжение, молодой хан первым делом выгнал оттуда всех, кому было больше тридцати, а так же мужчин. Исключением стал лишь Гедже, занявший должность унгер-калфы при гареме. Его Шахрияр трогать не стал. Во всех смыслах. Наложниц осталось всего четырнадцать, да еще в честь воцарения джалмарские эмиры, четверо представителей самых крупных и влиятельных ордынских родов, кроме его собственного, подарили ему четырех юных девиц и одного юношу. — Сантрада хан гаремнары турында нәрсә әйтелә? (Что такого говорят в Сантре о ханских гаремах?) — с улыбкой, говорящей о разных порочных догадках, переспросил Шахрияр, внимательно глядя на пленного обсидианами красивых глаз с отблесками костра. Будто спрашивали они, эти очи, вовсе не то, что губы. Скорей, что-то вроде «о чем ты думаешь, глядя на меня?». И была в этом вопросе нотка вызова, и вместе с ним соблазна. Губы дрогнули сами собой, сложились в вежливую улыбку, как привыкли делать каждый раз, когда пусть противник, пусть бы даже враг, говорил о своих детях. Рагна для того и спросил — чтоб иметь повод хану сдержанно улыбнуться. Горе и шок не позволяли ему принять этой стратегии раньше, теперь же — никак, стрелы помогли, отрезвили, да и поесть всё-таки стоило, — он вдруг вспомнил, что сам всё ещё жив, что так тоже можно — быть со своим недругом ласковым, не так, конечно, чтобы тот заподозрил обман, но так, чтоб поверил, расслабился с ним рядом. И тогда… Выход из этой ситуации колдун видел для себя один — побег. Возникали, конечно, при взгляде на хана мысли о какой-нибудь мести… Можно было бы отравить — на каждой стоянке у них под ногами росло достаточно подходящих трав. А уж если как-нибудь расправиться с оковами… Нет. Рагна отвлек себя едой, отпив пододвинутого к нему бульона. Ничего хорошего это не принесло бы — от него одного, пусть и с чарами, против целого войска толку не будет, а разъярённая орда, не отошедшая ещё далеко от стен Сантры… Нет, ему это не нужно. Никому не нужно. Свобода нужна — ничего больше. Бежать, разумеется, какой-нибудь ночью, обратно в Сантру, а уж там — там его спрячут, там даже снять с него эти проклятые украшения станет чужой задачей. Но чтобы бежать нужен план, нужны силы. Рагне отчего-то казалось, что их прибавляется не от одной только еды — разговор с ханом веселил его, его искристая молодость заражала, внимание — начинало льстить. В конце концов, чем были те стрелы, как не попыткой перед ним покрасоваться, щегольнуть умениями? Колдун падок был на такое, и теперь охотно позволял своему измученному сердцу найти забаву хоть в чём-нибудь — это тоже должно было придать сил. За своими мыслями снова запутался в чужих словах. Чуть нахмурился, выражая насмешливое сомнение. Шахри говорил, что его хотят женить снова, он — против, но сразу после — что возьмёт столько людей в гарем, сколько ему вздумается. — Син өйләнергә теләмисең, ләкин күбрәк җарияләр телисеңме? (Вы не хотите жениться, но наложниц хотите побольше?) — уточнил Рагна. Прозвучало с шутливым укором. Улыбнулись теперь, пусть совсем коротко, даже его глаза. Хана тоже тема эта, кажется, веселила — он смотрел так же, хитро и нахально. Желал смутить? Может быть, колдун и желал бы смутиться, но джалмарский выходил у него, как стрела, слишком прямолинейным: — Алар сезнең гаремда ир-атлар бар диләр. Һәм ир-ат булудан туктаган ирләр дә бар. Сездә дә бармы? (Говорят, что у вас в гареме есть мужчины. И что есть такие, которые мужчинами быть перестали. У вас тоже есть такие?) Рагна пытался уловить взглядом, не получилось ли вдруг так, что это он смутил молодого хана. В какой-то мере ему этого хотелось. В конце концов, сантрийцы, пусть и не были так искушены в любовных делах, толк в этом знали, а он сам — был, пожалуй, в возрасте тех наложников, что Шахри счёл слишком старыми для себя. На устах Рагны возникла улыбка. Такая… формальная, сдержанная и чуть натянутая. Тон его изменился, появилась в нем какая-то шутливость. Шахри, конечно, принял это его оживление на свой счет. Верно, несостоявшаяся казнь у дерева подогрела сантрийцу кровь и напомнила, как стоит обращаться с победителем. Хотя, может, это теплая еда и жирное молоко придали ему сил улыбаться. Вместе с улыбкой, в голосе пленника прозвучала укоризна, и Шахрияр внутренне вскинулся от нее, готовый привычно сопротивляться. Этот укор он слышал в голосе окружающих его старших каждый раз, когда речь заходила о женитьбе. У него была только дочь, был нужен наследник, потому Шахрияр испытывал давление от всех, кто желал ему процветания в роли Великого хана. Рождение сына укрепило бы его власть. Но… — Синең беркайчан да хатының булмадымы? (У тебя никогда не было жены?) — спросил хан с интонацией, говорящей «все с тобою ясно». Пояснил снисходительно: — Хатын — ул сөяркәгә караганда күпкә катлаулырак. Кәнизәге — шәк яулык. Тотты да, селтәнеп, ташлады. Хатын… (Жена — это гораздо сложнее, чем любовница. Наложница — шелковый платок. Взял, обмахнулся и бросил. Жена…) Шахрияр вместо слов показал рукой жест у горла, изобразив то ли удавку, то ли ошейник. Мысль его была по-юношески проста, в чем-то даже наивна, но в то же время недалека от истины. С женой — дети, заботы, отношения. Обхождение по правилам. Наложницы же, считай, рабыни. И быть с ними можно, каким заблагорассудится. Шахрияр рано стал и отцом, и мужем. И, разумеется, это тяготило его. Душа его жаждала забав, а не обязательств, но судьба рано сделала его мужчиной. И теперь уж от долга ему было никуда не деться, лишь смерть могла избавить его от нелегкой ноши. Вот только его золотому роду без него не устоять ‐ следующий претендент на ханство еще моложе, совсем неопытный, ему не удержать орду единой. Страну поджидал раскол. Пока все держалось на плечах Шахри, и, разумеется, конструкция эта была шаткой. Потому Шахрияр и искал способ укрепить ее войной, отвлекая свой народ от междоусобиц на расширение границ своей власти, на то, чтобы подданные убедились, что он крепко стоит на ногах. На вопрос Рагны о мужчинах, Шахри пытливо прищурил свои черные очи, пронизывая пленника взглядом. «Мужчины, которые перестали быть мужчинами» интересовали колдуна. Вообще-то, мужчины в гареме были, по мнению Шахри, и впрямь не вполне мужчинами — не держали в руках оружия, не владели землей, не имели жен и детей. Жили лишь, чтобы доставлять удовольствие своему господину, разве это по-мужски? Но, казалось, Рагна имеет в виду нечто иное, более приземленное. Шахрияр не смутился. Евнухи были делом обычным, и даже странным казалось, что Рагна задумывался именно об этом. Впрочем, мужчин эта тема часто… волновала. — Минем гаремда ирләр бар. Ике, — хан показал на пальцах. — Алар бербөтен… Әгәр син бу турыда булсаң. Әгәр кәнизәкләренә кагылырга батырчылык итсәләр, аларны шунда ук җәзалап үтерәчәкләр. (В моем гареме есть мужчины. Двое. Они целы… Если ты об этом. Но если они посмеют тронуть наложниц, их сразу же казнят.) Шахри идея отрезать данное природой не очень-то нравилась, потому он и давал своим наложникам привилегию оставаться полноценными, позволял себе рисковать тем, что его женщин кто-то тронет, кроме него. Под страхом смерти это редко кому приходило в голову, а уж если, то голова эта быстро слетала с плеч. В гареме все следили за всеми, и у стен были глаза и уши. Потому осмелившемуся коснуться ханской наложницы стоило считать дни. — Ә менә хатынымның гаремында ирләр бар… Алар инде балалар ясый алмаячак. Ләкин күңел ачу өчен Ярый әле. (А вот в гареме моей жены есть мужчины… Которые уже не смогут сделать детей. Но еще годятся для удовольствий.) С женой дела обстояли строже. Допустить ее беременности от другого было никак нельзя, поэтому ей оставалось довольствоваться евнухами. Хан сказал об этом совсем буднично, не стесняясь ни того, что у его жены есть другие мужчины, ни того, что их, как неплеменных коней, к тому подготовили, обезопасили. Неприкрытое любопытство Рагны насчет семьи и гарема натолкнуло Шахри на мысль — у сантрийца-то, похоже, жены и детей не было, хоть и был он заметно старше. Спрашивал он о мужчинах в гареме и том, как с ними обращаются. И те его вопросы на прошлой встрече… Все это вместе сложилось у него в единую картинку, и хан улыбнулся. — Нәрсә, Рагна, сине ирләр хатын-кызларга караганда көчлерәк кызыксындырамы? — вкрадчиво поинтересовался Шахрияр, чуть прищуривая очи, подведенные черными длинными ресницами. — Әллә бер генәме? Син миннән кем турында сораган идең? (Что, Рагна, мужчины интересуют тебя сильнее, чем женщины? Или только один? Тот, о ком ты спрашивал меня?) Демонстрируя, что делает с мужчиной брак, хан жестом изобразил петлю или ошейник, предположил, что Рагна просто не знает, о чём спрашивает, о чём говорит — не понимает всей серьёзности дела. А вот его, Шахри, тема эта, похоже, будоражила не на шутку — отвечал он живо, чуть возмущённо даже, так на момент вскинувшись, словно был перед ним не пленник, не знавший уже, о чём бы ещё завести беседу, а осточертевший советник, его собственный придворный маг, настаивающий на женитьбе во благо будущего… В данном случае — Орды. И да, ведь у хана была пока, получается, только дочь. Рагна мог представить, как ждут от него сына, как не стесняются об этом напоминать, а вот хоть бы и на советах. Он-то сам больше десятка лет простоял за плечом у овдовевшей королевы, слушая всё это — как необходимо ей заключить новый союз, как нужен Сантре от неё, от матери двух дочерей, хоть бы один сын. Не сдержавшись, однако, Рагна всё равно рассмеялся, коротко и почти беззвучно, больше просто фыркнул: — Син Сантрадан килгән теләсә нинди ир-ат кебек сөйләшәсең. (Говорите, как любой сантрийский мужчина) Юношеская вспыльчивость, джалмарская — или то было его, Шахри, личное? — прямота позабавили его. Как он там выразился? Как с платком — раз-два и бросить. Бывали и в Сантре господа, что могли позволить себе целый десяток любовников и любовниц, но те оставались людьми свободными, и коль уж сравнивать их с платками, то платки эти нередко ходили по рукам в поиске самой ласковой, самой щедрой. — Ләкин мин сине аңлыйм, — поспешил заверить колдун, чтобы хану не показалось, будто он бесстыдно с него смеётся. — Минем патшабикәмә ялкаулар гына тәкъдим ясамаган. Ул барысын да кире какты. (Но я вас понимаю. Моей королеве не делал предложения только ленивый. Она всем отказала) Уж сколько сватов разогнали они за эти года — не счесть. Её величество была непреклонна — раз примерив королевский венец, ощутив в своих руках тяжесть и яблока, и меча, не желала впредь уступать всё это мужчине. И, пожалуй, не осталась бы равнодушна, узнав, что у джалмар супруге хана полагается свой гарем, полный мужчин, подходящих лишь для удовольствий. Рагна и сам слушал об этом, распахнув ресницы и вскинув брови. И удивился ещё сильней, когда Шахри вдруг спросил о нём и, что уж таить, попал точно в цель. Помедлил с ответом. Так замирают, чтоб переждать боль, но колдун её, кажется, так и не дождался — вместо этого ощутил, что охотно ответит на этот вопрос. Произнёс с вызовом, выпрямившись слегка: — Теләсәм, без өйләнешә алыр идек. (Если бы я захотел, мы с ним могли бы и пожениться.) Видно было — факт этот ему несказанно льстит, не смотря на беду, в которой он очутился. Генерал действительно предлагал ему свадьбу, дарил даже кольцо, стоял перед ним на коленях, но на обсуждении торжества каждый раз и кончалось. — Сантрада ирләр гадәттә бер-берсенә өйләнешмиләр, — объяснил Рагна. — Ләкин патшабикә безгә рөхсәт итәр иде. Ләкин бу… Бу халыкның ачуын чыгарырга мөмкин. Алар әйтүенчә, без сарайда теләгәнне эшли алабыз. (В Сантре мужчины обычно не женятся друг на друге. Но королева разрешила бы нам. Но это… Это могло бы разозлить людей. Скажут, что при дворе мы делаем все, что захотим.) Колдун качнул головой, мол, нет, это того абсолютно не стоило бы. Генералу он так же говорил, так же качал головой, убеждая, что это — единственный повод его не-отказа. — Һәм… Ирем дә… — повёл плечом и повторил чужой жест, изображая удавку, поддел пальцем свой золоченый ошейник. Улыбнулся, вроде и шутя, вроде и грустно. Отвёл взгляд и тут же возвратил его хану. — Миңа бары тик… Мәхәббәт кенә кирәк иде. (Да и… Муж это тоже… Мне было достаточно просто… Любви.) И это он неоднократно своему возлюбленному говорил — про любовь, конечно, не про удавку. Завидев смешок, услышав сказанное, Шахрияр только очи горе поднял, вздыхая. Он и не сомневался, что его слова звучат из уст мужей по всему свету. Правда, продолжал Рагна, такое и с женщинами бывает — вон, сантрийская королева, тоже, мол, всем отказала. Хан хмыкнул, отводя глаза на свою руку, снова отрывающую кусок лепешки. Замужество для женщины скорей всего означало раздел, а то и передачу власти — кто захочет… Даже заведи она себе консорта, в первую же беременность ей бы пришлось смириться с регентством. Ее мотивы Шахри понимал прекрасно. Да и мотивы самого Рагны, в общем, тоже. Точнее нет — он и вовсе не понимал, зачем нужен брак двум мужчинам, ведь признание отцовства им не понадобится. Да и вряд ли эти двое, оба служивые, нуждались в том, чтобы формально сказать «всё моё — твоё», чтобы назваться от этого хотя бы хозяином дома. Разве что верования могли оправдать такое желание. Говоря, что сам понимает, каково это — не хотеть жениться, колдун сказал, мол, любви достаточно. На лице хана явственно отразился мыслительный процесс — брови чуть сошлись к переносице и взгляд, занятый столом, стал нечитаем. Кольнуло что-то в этой простой, прямолинейной фразе, нет, не тем, что была она какой-то неправильной. Поблазнилось вдруг — стоят рядом, бок о бок, обнимая друг друга, тот светловолосый в доспехах и этот, и смотрят в глаза. И тут же рассыпалось, разбилось мыслью, что так им больше не стоять, что своей рукой с корнем намеревался это вырвать, ногой растоптать — вот тебе чем твоя любовь обернулась… Ради нее ведь чары свои бросил, помчался стрелой сквозь гущу сражения, ради нее точно. Что было б, закончи колдуны свои чары? Шахри был к ним так близко… Но любовь отвела от него беду. Чья-то любовь. Подумалось — такой ему самому испытывать не доводилось. Жена была дорога ему, он был с ней ласков и обходителен, и заботился о ней и о ребенке. И, конечно, будь это нужно, защищал бы их до последней капли крови. Но — бросил бы своих в бою, там, где от него зависели еще сотни жизней? Шахрияр чуял шестым чувством, что отношения меж пленником и его генералом чем-то для него странны, неясны, и вовсе не тем, что оба они мужчины. Вся эта любовь, которой просто достаточно, чтобы броситься сломя голову сквозь бушующий бой, чтобы — что? Разве успеть помочь? Нет, просто в порыве быть ближе… — Ирең сине тота алмады, — цокнув языком, констатировал наконец хан с улыбкой, глядя выразительно на ошейник, которого и Рагна коснулся недавно. — Һәм мин моны эшләдем. (Твой мужчина не смог тебя поймать. А я это сделал.) Взгляд его был такой, точно цепь, натянутая от ошейника, лежала у хана в руке. Глаза его говорили «уж я-то удержу тебя» и «от моих оков не откажешься». Но Шахрияр больше не проронил об этом и слова. — Аның исеме ничек? — вместо того спросил Шахри из чистого любопытства, притягивая к себе стакан с остатками молока, чтобы допить их и освободить посуду. Он уже чувствовал, что почти насытился, а потому решил переходить к сладкому. Потянувшись за вторым бурдюком, плеснул щербета в тот же стакан. Испробовал его и, довольный его кисловатой сладостью, подвинул его Рагне. — Сез күптән таныштыгызмы? Сине Кайчан ишегалдына алдылар? (Как его имя? Вы познакомились давно? Когда тебя взяли ко двору?) Рука Шахри потянулась к желтой горке лукума на блюдце. Взяв кусочек, хан испытал на вкус и его, и, по-видимому, удовлетворенный, взял второй. Но вместо того, чтобы поднести его ко рту, поднес его к Рагне, вытянувшись через стол. — Лукум кулланып карагыз, (Попробуй лукум.) — искренне порекомендовал Шахри, чуть улыбаясь. Глаза его точно призывали к чему-то, но в черноте их было не разглядеть, к чему конкретно — просто к сладости или нет. Двусмысленности позы хан, казалось, не замечал. Потчевать гостя это нормально — сквозило в его движениях и позе. Просто открой рот. Хан от его слов задумался. И Рагна задумался тут же, не сказал ли чего лишнего, не перепутал ли какого слова, не прозвучало ли слишком прямо, слишком откровенно, просто — слишком? Джалмары, насколько он знал, почти не пили, и тут, в походе, на войне, уж точно не баловались ничем, что бы дурманило голову — даже Шахри ничего такого не предложил ему. Так что слова свои оправдать, кроме отсутствия ощущения меры в чужом языке, было нечем. Колдун очень надеялся, что то было достаточным оправданием. Он испугался. Не того даже, что хан посчитает сказанное неуместным — уж само это слово, «любовь», дурно клеилось к их положению и разговору, — а того, что он за него уцепится, вонзит шпильку — нет, стрелу, — туда, где Рагна по случайности так открылся, задаст вопрос, отвечая на который колдун запутается в дыхании, растеряет все только-только отысканные силы, сделается таким же, как во время предыдущей их встречи в этом шатре. Нет, — убеждал себя Рагна, — нет, этому нет повода. Его возлюбленный жив и здоров, а то, что они не вместе, что генерал его сейчас в мыслях хоронит — это ещё поправимо, это не навсегда, главное — выдержать, когда Шахри наконец заговорит, суметь принять со спокойствием всё, что он скажет. По его взгляду, потерявшему всякую цель, не похоже было, чтобы хан выбирал сейчас колкость побольнее — скорей, думал о чём-то своём. О жене, может. Или о том, не отправить бы самому сватов к её величеству. Эта, последняя догадка, позабавила даже. Нет, королева была для него, пожалуй, действительно слишком стара. Или он для неё слишком молод. Шахри поднял наконец глаза, улыбнулся остро. И острое замечание отпустил. Ужалило. Но не так, чтобы всерьёз расстроить — напротив, Рагна даже счёл его очень оригинальным. «Поймать» — какое меткое слово. Дал себе ещё пол мгновения — убедиться, не станет ли вдруг дурно, не перехватит ли в горле, не сожмётся ли в груди, но нет — он сумел даже насмешливо фыркнуть в ответ, а после — потянуться за стаканом, отпить щербета, уже знакомого ему на вкус. Хан совсем не хотел сейчас делать ему больно — опасался этого, похоже, настолько же, насколько и сам Рагна, а спрашивал, должно быть, из вежливости или оттого, что ему надоело рассказывать о себе. — Эйкен, — колдун назвал родное себе имя, и даже оно не отозвалось спазмом, не сломало голос. Говорить о живом было в разы легче, чем спрашивать, не зная, не спрашиваешь ли о покойнике. — Әйе, без күптән таныштык. Мине сарайга хезмәт итәргә алып киттеләр. Ул вакытта ул инде хезмәт итә иде, ләкин әле генерал түгел иде. Ләкин без бер-беребезгә шунда ук гашыйк булмадык. (Да, мы познакомились очень давно. Меня взяли служить во дворец. В то время он уже служил, но ещё не был генералом. Но мы не сразу полюбили друг друга.) Колдун повел бровью, мол, долгая это история. Хоть, судя по пролегшей в уголке его губ складке, вспоминать её ему было мило. Эйкен — отец его, дядя и даже дед служили короне мечом, — казался ему сперва кем-то… Слишком. Он был высокомерен. По-своему. Рагна — ещё пуще. Тоже по-своему. То было разное высокомерие — рыцаря по рождению и по крови и молодого горца, одарённого — да ещё и как! — иной силой, впервые увидевшего замковые стены. Эйкен был с ним подчеркнуто вежливым, раздражающе снисходительным, Рагна — изо всех сил демонстрировал, что в снисхождении не нуждается. Только со временем понял — генерал никогда не смотрел на него свысока, просто держался так, как его учили — сдержанно и с достоинством. Это он, Рагна, излишне задирал нос — так, растерянный, оборонялся. Но и это не было главной причиной, по которой сойтись им удалось не сразу. — Мине сарайда хезмәт итәргә алып киткәч… (Когда меня забрали служить во дворец…) — начал колдун, прикидывая, нужны ли Шахри все эти подробности. И тут же сбился. Взяв что-то — весьма симпатичное на вид и, должно быть, сладкое, — попробовав, хан протянул небольшой желтый квадратик и ему, так непринужденно, легко и так близко к губам, что Рагна и усомниться не успел, как приоткрыл их и мягко принял угощение прямо из чужих пальцев, коротко их коснувшись. Сообразил мигом позже. Всё сразу сообразил: и что Шахри, должно быть, рассчитывал, что из его руки он возьмёт своей — не губами — зачем тогда подносил так близко? — и как странно, как неуместно это выглядело и, что уж там, было. Колдун позабыл, о чём рассказывал. А угощение… Что ж, оно было вкусным. Вышло так, что лакомство застало колдуна прямо посреди фразы. И видно это, да ханская нарочитая обыденность, повседневность в движении заставили его не взять протянутый кусочек рукой, а податься ему навстречу и принять губами. Даже кратко коснуться ими пальцев. Прикосновение обожгло их. Ханская кисть чуть дернулась, и, замедлившись на мгновение, убралась совсем. Под стол даже. Шахрияр ощутил, как миг смущения и растерянности плавно сменяется в нем, окрашиваясь цветами довольства. Неуместная интимность этого жеста, то, что Рагна неожиданно и впрямь безропотно раскрыл рот, взбудоражило и развеселило Шахри. Он даже хмыкнул, чтобы не рассмеяться открыто. Быстро же до такого докатилось! От плевка в ноги до кормления с руки минуло всего-то несколько дней. «Не такой уж ты и дикий,» — с проявляющейся на губах усмешкой подумал Шахрияр. — Тәмлеме? (Вкусно?) — молвили его улыбающиеся уста, и звук в них тянулся, как патока. Вспоминалось, к слову Рагны о знакомстве, да и к этому нечаянному касанию тоже, как они повстречались с Махтой. Как после боя, договорившись с поверженным вождем, он забрал ее с собой, тоже как трофей. Ох и не в восторге она была от этой его идеи, как, впрочем, и от многих последующих, но ее мнения тогда никто не спрашивал. Шахрияр привез ее в свой дом и приручал постепенно, но настойчиво, как норовистую кобылу. К тому времени он уже много таких укротил. Под его неуклонным напором она сдалась довольно быстро — казалось Шахри, что вот только она дичилась, дерзила ему, не подпускала, и вот — отдалась, покорная судьбе добычи. Конечно, она знала закон войны. Быть может, это помогло ей смириться с участью. А может, красота юного Шахри, харизма, его умелый подход и мысль о возможности стать не наложницей, а женой, да еще и первой, сами сломили сопротивление. Так или иначе, насиловать ее Шахрияру не пришлось, она приняла его добровольно. И Рагна тоже примет. Смирится с ролью раба. Будет есть с рук и просить хозяйской милости. Научится жить новой жизнью. В которой уже не будет места этому… Эйкену. Значит, вот на какое имя будет колдун молиться ночами, вспоминая былые дни, сожалея о них? Мысль об этом вызвала внутри у Шахри смутное недовольство. Будет ли пленник надеяться на своего генерала, волей небес оставшегося в живых в той битве, будет ли тешить себя мечтами о спасении? В прошлый раз Шахрияр ясно сказал, что его генерал думает, что Рагна мертв. А значит, не придет. Не услышит зова, не ответит на молитвы. И однажды колдун поймет, что единственный, кто еще может на них ответить, единственный, к кому следует взывать — это Шахрияр. Внутри всколыхнулось нетерпение и Шахри привычно подавил его, взглянул коротко на свои пальцы, будто мог увидеть след чужих губ, подумал, что эта трапеза уже немалый шаг к приручению. Желание большего — всего лишь жадность. Ее в Шахри, к сожалению, было много, но он всё ж умел себя ограничить. Хотя бы до поры. — Син шунда ук гашыйк булмадың дисеңме? — возвращаясь к сказанному Рагной прежде, переспросил хан, так, словно и не произошло ничего… такого. Выходящего из ряда вон. — Аннан соң нәрсә күрдең? (Говоришь, полюбили не сразу? Что же ты разглядел в нем потом?) Рагна растерянно пронаблюдал, как сперва хану сделалось неловко, даже руку он — смущенный, мальчишеский жест, — спрятал под стол, а после мига раздумий — смешно. «Ну давайте,» — подумалось. Отразилось в прищуре глаз. — «Давайте, посмейтесь с меня теперь». Колдун и сам бы с себя, с этой неуклюжей случайности посмеялся, будь ситуация хоть сколько-нибудь… Другой. Занятый расставлением чужих непокорных слов в нужном порядке, он не успел осознать, что делает — тело само покорилось уверенному жесту, протянутой руке, поднесённой к губам слабости, в мгновение это не помня, где он и кто перед ним. Шахри усилием сдержал свой смех. Рагна ощутил лёгкое покалывание на скулах. Духи, а ведь он, от природы бледный, нечасто краснел! Готов был уже пробормотать какое-нибудь извинение, но вышло только выдохнуть короткое: — Әйе. (Да.) И ненадолго опустить глаза. Ощущалось так, словно перед губами до сих пор чужие пальцы. Нет, он делал подобное раньше. Мог сесть к кому-нибудь на колени, желая позлить — того, чьи колени, или того, кто смотрит, — мог позволить напоить себя из фляжки или бокала, донести себя, вдруг ослабшего, куда-нибудь на руках. Все эти штучки он освоил ещё до того, как впервые увидел столицу — под дворец их стоило только слегка подстроить, подправить. Когда было нужно, когда был толк, когда просто очень хотелось, Рагна пользовался ими — бесстыдно, как женщина. Иногда ситуация вынуждала, иногда его просто несло, но, право, каждый раз это было, продиктованное замыслом или порывом, но, всё-таки, решение. А сейчас… Сейчас просто случилось. Само собой. И от случайности этой захотелось спрятать лицо в ладонях. Нет, соблазнять врага, безусловно, не самая безнадёжная стратегия. Но не так же внезапно! И, пожалуй, не такого врага. Оставалось лишь радоваться, что Шахри, похоже, так этого не воспринял, не разгневался и не счёл себя осквернённым. Уж какого зла Рагна не был готов причинить молодому хану — так это начать к нему приставать. После разговора-то о слишком старых для него наложниках! На миг подумалось — он расскажет об этом. Непременно. Потом, когда вернётся домой. За бокалом, нет, бутылкой вина и, конечно, не генералу — только близкому другу, который поймёт и посмеётся с ним вместе. Шахри тем временем, возвратив себе былую невозмутимость, напомнил ему, о чём был разговор. Рагна, на этот раз сам — рукой, чёрт возьми, — потянулся за ещё одним кусочком лукума. Пытался поспешно вспомнить, о чём говорил — рассказ хотелось теперь как-нибудь сократить. — Әйе, — повторил бестолково. — Башта Эйкен… — ни одно подходящее слово не приходило в голову. — Гомере буе башкалада яшәгән кеше тәэсирен калдырды. Аңладыгызмы? Соңрак моның алай түгел икәне ачыкланды. (Да. Сначала Эйкен… Казался человеком, который всю жизнь прожил в столице. Понимаете? Потом оказалось совсем иначе) Ничего складней сказать не получалось. Колдун устало вздохнул. — Ләкин мәсьәлә анда түгел. Баштан ук… Мин сарайга ялгыз килмәдем. (Но дело не в этом. В начале… Я приехал ко дворцу не один) И чуть склонил голову набок, словно желая снова переспросить «Понимаете?». Когда за ним явилась королевская свита, он обрадовался, конечно, но ответил им «Без возлюбленного не поеду». Сантра нуждалась в молодых сильных магах, а дворец… Что ж, пожалуй, мог принять ради этого одного хорошего кузнеца. Склонив голову к плечу, Шахрияр снова смотрел на пленника внимательно, изучающе. Видно было, тот смутился, но неловкость свою поборол, коротко обронив «да» и отведя глаза. Потом потянулся за лукумом своей рукой и принялся формулировать, очевидно не без труда — вопрос ему задал хан непростой, сам это понял сразу. Тем не менее, сантриец нашелся. Говорил, генерал его казался сперва одним, потом другим. И спрашивал, ясно ли. Хан кивнул степенно. Хотя отношений таких никогда не строил. С женой, с наложницами, думалось ему, вышло у него совсем иное, чем то, что происходит меж двумя свободными людьми. Что касалось отношений других, то Шахри обычно удавалось чуять людей так, что они не часто удивляли его при ближайшем рассмотрении. И всё же, наверное, чувства, которые испытывал Рагна, попав ко двору, к окружившим его людям и новым правилам, были и Шахри знакомы. Ведь он сам перебрался в столицу совсем недавно. Дворец деда был для него чужим, незнакомым домом, ульем, полным диких пчел, занятых своими делами и раздраженных вторжением. Конечно, ему всячески выражали почет. Однако Шахрияр знал, что его обсуждают и осуждают, и всякое его движение, всякая черта обмываются вовсе недобрыми языками. Порой даже ему, обычно ловкому в общении, становилось неуютно в этом обществе. Хотя он-то как раз жил при дворе всю жизнь, правда, при дворе изрядно меньше, чем столичный. Отцовский по сравнению с дедовским был совсем провинциальным. И этот контраст был ощутим. Что уж говорить про контраст между двором и деревней в горах? Рагна говорил, ему было девятнадцать, когда его привезли туда. Даже моложе, чем Шахри сейчас. Задумавшись было об этом, хан услышал, что сказал пленник следом, и удивился. Брови его кратко вскинулись. — Үзең генә түгелме? — переспросил Шахри, видя, что сантриец тоже смотрит на него вопросительно, склонив голову набок. — Тагын бер ир-атмы? (Не один? Другой мужчина?) А впрочем… Шахрияр попробовал взглянуть на Рагну объективным взглядом. Ему было уже за тридцать и, видно, он предпочитал мужчин. Такие отношения, в общем-то, свободны от далекоидущих обязательств… Приехал с одним, потом сошелся с другим. Что ж здесь удивительного. Шахри и сам до переезда в столицу спал с совсем другими женщинами, не считая жены. Что-то внутри Шахри хотело расспросить и о том, другом. С которым девятнадцатилетним Рагна приехал с гор. Кто его соблазнял тогда? Но, обнаружив в себе этот вопрос, Шахри ему воспротивился. Какая разница? Имеет ли значение, что нравится пленнику, более того — нравилось пятнадцать лет назад? Откуда вообще взялось это любопытство? И хан вопроса не задал. Взял лукум, задумчиво пожевал его, запил щербетом. Подумалось — их трапеза затянулась. Шахри взглянул на тон — круглое отверстие вверху юрты, — и увидел, что там черным-черно, только редкие звезды сияют на бархате небес. — Ярар. Син ашадың, — проговорил хан, возвращаясь глазами, такими же черными, как эта ночь, к пленнику. — Хәзер бар. (Ладно. Ты поел. Теперь ступай.)