Шәүлегән

Рагна подтвердил — да, мол, другой мужчина приехал с ним ко двору. И был там до сих пор. В том, что Вигдис жив, колдун ни минуты не сомневался, не беспокоился о нём. Тот рвался, конечно, в бой поначалу, но его не пускали — Рагна лично объяснил ему, что во время войны место кузнеца исключительно в кузне. Вигдис спорил, доказывал, что в битве пригодится сильней, пока руки его в первые же дни не оказались полны работы. Генералов меч и доспех, и даже ту лёгкую, точно паутинка (жалко, лишь с виду), кольчугу, что Рагна так и не надел — а ведь пригодилась бы, уберегла бы от стрелы! — он готовил к сражению. А сейчас… О, сейчас, можно не сомневаться, Вигдис был в гневе. Не в отчаянии, нет — именно в гневе. Не умел по-другому. Колдун чуть дёрнулся, моргнул, отгоняя ненужные мысли. И поймал хана глядящим вверх, в черноту прорези наверху шатра. Посмотрел туда сам. Сумерки, по которым они возвращались сюда, успели превратиться за время их трапезы в ночь. Шахри вдруг велел ему уходить. Рагна глянул на него растерянно, быстро ища какого-нибудь недовольства в глазах, в лице. Если оно там и было, то почти незаметное — должно быть, их разговор утомил хана или попросту перестал забавить, да и, всё-таки, была уже ночь. Колдун неловко поднялся с подушек. Благодарить хана или называть на прощание господином — хоть слово такое он и знал, — не хотелось. Но что-то ведь нужно было сказать. Отступив на пару шагов спиной вперед, Рагна коротко склонил голову. — Хәерле төн, (Доброй ночи) — прошелестел. И, развернувшись, скользнул к выходу. Там стража уже поджидала его. Ночь была чёрная, непроглядная, Рагна всё всматривался в её темноту. Ему нужен был день, может, два, чтоб набраться сил. Чтобы лекарь сказал ещё раз, что с раной всё хорошо. И ещё одна такая же тёмная ночь. Наутро крытая тканью телега, к которой стража подводила его каждый раз перед отъездом, оказалась не пуста — был в ней уже джалмарский юноша с перемотанными рукой, ногой и грудью. Израненный весь. Но с живым, храбрым, чуть островатым взглядом. Пронзил им колдуна, только тот приблизился. — Бу кем? (Кто это?) — насторожился Рагна, оглядываясь на охрану. Те отвечали, что хан велел ему ехать — сегодня, завтра и впредь, — с кем-нибудь ещё из раненных. И говорить. Говорить всю дорогу, чтоб улучшить свою речь. Колдун фыркнул — ах, речь его не понравилась хану! — но спорить не стал, забрался в телегу. Ему-то какая разница — дороге всё равно быть, в дороге всё равно сидеть. Да и непохоже было, чтоб этот солдатик с волчьими глазами собирался с ним разговаривать… В этом Рагна ошибся. Юноша этот исполнял ханов приказ со всем рвением, не умолкал ни на минуту. Придумал даже такое: они отводили полог, накрывающий телегу, глядели на идущее войско и он называл всё, что видел, все мелочи — от ремешков, на которые крепилась сабля, до стремян. К вечеру Рагна мог описать в деталях облачение не только джалмарского воина, но и джалмарского коня. А пока ехали — видел в стороне, за головами ордынцев, широкую, тёмную линию леса. И думал о ней день, думал другой, пока наконец стоянка не показалась ему подходящей. Лекарь в тот вечер осмотрел его раньше, чем всегда. Сказал, всё как следует заживает, но не стал ещё вынимать нитей. Рана болела теперь, только если высоко поднять руку, страшно чесалась, а, стало быть, действительно заживала. Будь он дома, ни за что не полез бы ещё в седло, но здесь… Разве ж был у него выбор? С каждым днём они отдалялись от Сантры, от того леса, в котором Рагна видел свой — единственный, пожалуй, — шанс укрыться, вынудить погоню — а таковая, он не сомневался, будет, — потерять след. Более подходящим днём, чем сегодняшний, был, пожалуй, только вчерашний. Вечерами следя за тем, как ставят его шатёр, где привязывают коней на ночь, Рагна уже понимал, что сделает. Солгал даже, что лекарь велел начинать шевелить раненной рукой — ему позволили тогда помочь расседлать несколько лошадей. Он нарочно делал всё медленно — изображал, что рука не слушается, болит, сам же — долго гладил по гриве то одну, то другую кобылу. Каждую покормил с рук, чтобы в нужную ночь не испугалась — признала его. Долго ждал, подобравшись к пологу шатра, пока лагерь затихнет. И, когда показалось, что уже, что ждать больше просто некуда — выбрался, припав низко к земле, через заднюю его сторону. Было просто. Всё прошло как-то даже подозрительно просто — стража не слышала шелеста, лошади не подняли шума, никто не встретился ему в темноте, когда колдун, оседлав поспешно самую смирную, повёл её за собой, виляя меж шатрами, держась подальше от догорающих костров. Отойдя малость от лагеря, Рагна взобрался в седло и, надеясь только, что стороны не спутал, припал к лошадиной шее и взял с места, взметнулась только тугая его коса. Колдун только взглянул на него, поднялся и, пожелав доброй ночи, выскользнул из шатра. Хан, кивнув, проводил его глазами. Затем оглядел остатки трапезы, сунул в рот еще один кусочек лукума и тоже вскочил на ноги. Нужно было звать, чтобы убрались здесь, да, умывшись, отходить ко сну — ранним утром снова сборы. Только мысли его все вились вокруг разговора с пленником. И неизменно возвращались к его мужчинам, тому светловолосому, которого Шахри видел в тронном зале за спиной королевы, и второму, неизвестному. Шахрияр даже начинал на себя злиться. Делая омовение с помощью кувшина и большой чаши, он задавался раздраженным вопросом: что такого, что у пленника кто-то остался там, дома? Что такого, что он кого-то… любит? И не мог определиться с ответом. Ночь помогла выветрить из головы эти мысли. Наутро Шахрияр занялся приготовлениями к следующему переходу, как обычно. Только приказал положить в обоз к Рагне другого раненого — пусть толкуют по пути о том о сём, глядишь, в следующий раз и между ними разговор сложится лучше. Хотя вечерней трапезой хан и без того был доволен. Пленник и поел, и расстарался, чтобы говорить с Шахри на одном языке, и рассказал о себе. На ум приходил еще тот неловкий жест, как знак того, что приручение идет как нельзя лучше. Казалось бы, можно ли желать большего? Но Шахри всегда желал больше, чем имел, скольким бы ему ни удавалось завладеть. Дни пошли своим чередом, в основном проводимые в седле или сборах. Хан был вечно занят, и времени навестить своего пленника не находил. Лекарь исправно докладывал ему, что тот стал принимать пищу и поправляется, поэтому Шахрияр не беспокоился. До одного утра, когда ему вдруг сообщили, что сантрийский колдун… сбежал. Шахрияр взъярился сразу же. Громко, гневно вопрошая сторожей, как это вышло, проклиная паршивую охрану и эмоционально взмахивая руками, хан заставил суетиться и нервно потеть всех, кто застал эту сцену. Сверкая черными очами, Шахри, горячась и крича, требовал собирать ему лошадь, чтобы немедленно гнаться в погоню. Новость застала его за разговором с Джахангиром, воином с собранными в высокий хвост длинными волосами, лучшим другом его старшего брата, а теперь его ближайшим сторонником. — Да что ты, Шахрияр-хан! — говорил Джахангир, расширяя глаза, мол, страшно слышать от тебя такое. — Куда ты поедешь! За тобой идут люди! Шахри скривился, наткнувшись на его логичный, разумный аргумент. Он не мог повернуть орду, чтобы гнаться за каким-то сантрийцем, не мог остановить ее — тысячи людей направлялись домой, и безрассудностью своей хан вызвал бы лишь недовольство. — Ты поедешь! — лязгнул голосом Шахрияр на преданного друга, и, опалив обжигающим взглядом стражу, добавил: — И вы двое! Доставить пленника мне! Целым! Собрав и отправив погоню, куда — дело ясное, в сторону Сантры, — Шахрияр, взбешенный, сел в седло и повел орду к следующей стоянке. Джахангир не только хороший воин, но и следопыт, выследит беглеца. К тому же джалмарские всадники на своих конях могли развивать бешеную скорость, на которой удержится не всякий всадник, а значит — нагонят. Так хан себя и успокаивал. А еще думал, что сделает с колдуном за побег, когда его наконец бросят ему под ноги. Убить — вздернуть на ближайшем деревце или застрелить, истерзав, — слишком просто. Морить голодом до истощения? Жестоко бить? Чем отплатить за такую дерзость, чтобы не допустить иной попытки уклониться от ханской власти? Но время шло, Джахангир со стражниками никак не нагоняли своего господина с добычей. Всё больше сомнений закрадывалось в душу молодого хана, и от того он всё сильнее ярился. Что если ускользнул его трофей? Вечером орда встала на стоянку. Уже смеркалось, когда Шахрияр вышел из своего шатра, заслышав предупреждающие расступиться крики и топот лошадиных копыт. Всадники на взмыленных конях приблизились, лавируя меж людьми, кострами и юртами, и Шахрияр увидел Рагну, связанного, переброшенного телом поперек седла одного из стражников. — Исполнено, Кояш йөзе, (Солнцеликий) — почтительно объявил Джахангир, не скрывая самодовольной улыбки и делая жест стражнику, державшему Рагну. Тот просто стряхнул пленного колдуна под ноги коню, благо, что не лицом вперед. Джахангир тоже спешился. — Что прикажешь? Шахрияр окатил колдуна взглядом — глаза злые, опасно блестящие, — убедился, что тот, хоть выглядит потрепанно, но цел, и выцедил: — Поплатишься. Потом вперился глазами в стражника: — К столбу его, — указывая на пустую коновязь неподалеку, а затем, когда воин, везший Рагну, схватил его за связанные руки, — на второго стражника, резко велел: — Зови коновода. Поворотясь, хан отошел к Джахангиру. — Золотом награжу, — пообещал Шахрияр, натягивая на губы благодарственную улыбку, которая тут же стекла, когда он обернулся на стражников. — Вы двое… Считайте, отработали. Впредь следите лучше. На этом рубленые команды кончились, и всё зашевелилось — один из воинов потащил сантрийца к столбу, другой, перехватив его лошадь, поспешил вместе с ними куда-то вглубь стоянки, Джахангир, перемолвившись с молодым ханом и изменившись в лице, выразив им удивление, переходящее в понимание, пошел привязывать лошадей — свою и приведенную без всадника кобылу, украденную пленником. Потом вернулся к Шахрияру, который слегка метался по поляне, точно возбужденный зверь, и заговорил с ним о чем-то, по-видимому, пытаясь успокоить и вразумить, но бестолку. Стражник с коноводом вернулся вскоре. В руках тот нес железную палку с навершием в форме буквы Х с затейливо изогнутыми концами. Шахрияр, завидев его, улыбнулся, и улыбка эта была вовсе недоброй. Подошедшему коноводу он указал на ближайший костер, и тот сунул свой инструмент в пекло. О том, что он сделает, Шахрияр договорился с ним заранее. Все ж придумал и суровую, и поучительную казнь. — Разденьте его, — приказал хан, указывая на привязанного к столбу Рагну его сторожам, и те бросились исполнять. Когда вдалеке, обозначая скорый рассвет, пролегла золотая линия, Рагна не чувствовал ни рук, ни ног. Проскакал ещё немного, уговаривая не столько лошадь — та, привыкшая к частым скачкам, к джалмарской манере править, похоже, неплохо веселилась, рассекая ночное поле, — сколько себя продержаться часом дольше, и тогда спешился в редкой, молодой рощице. Там отыскался ручей — напоить коня, напиться самому, умыть лицо. Скользя ледяными от воды ладонями по горячей шее, колдун вздрогнул вдруг — вспомнил о ране. Заглянул нехотя под халат. Света было уже достаточно, чтоб увидеть лишь крохотное алое пятнышко — должно быть, натянулась излишне какая-нибудь из нитей, не больше того. Рана не разошлась. Это осознание придало сил. Наспех проверив седельные сумки — он, забирая коня вместе со всем снаряжением, понятия не имел, что там, — Рагна нашел там флягу из кожи, набрал воды в ручье. Отыскал и изогнутый джалмарский кинжал, заткнул за пояс, больше уверенности ради, чем всерьёз надеясь им защититься — без чар надежда была лишь на то, что его поздно хватятся, а, бросившись в погоню — не найдут, что до леса он доберётся первым и пропадёт там, укроется где-нибудь, станет ехать прямо, пока лес не кончится, а потом… Потом станет молить о помощи первого встречного сантрийца. А, вернувшись ко двору, щедро его наградит. Взобравшись в седло снова, колдун резко дёрнул поводья. Жалеть лошадь он не собирался — не сейчас, не на голой местности, где его могли настичь в любую минуту, — хоть, право, уже решил, что непременно её себе оставит. Как там хан говорил? На память. Их было трое. Возникли, как показалось ему, из неоткуда — сперва отдалёнными громкими голосами, после — грохотом копыт, фырканьем взмыленных лошадей. Рагна в жизни не видел, чтоб всадник так нёсся, а они трое… Они, бесы, почти летели. Настигли его в считанные минуты, пусть он и вилял — без толку в чистом-то поле, — пусть и пригибался в седле в тщетной попытке ускориться, как-нибудь оторваться, не желая признавать, что всё решилось в тот миг, когда, оглянувшись, он вдалеке их увидел. Так, на прямой, где в каждую сторону — ничего, ему просто некуда было деться, нечего было предпринять. «Не успел», — пронеслось, отстранённое, в мыслях. Догнав, окружили. Приблизились опасно. Он не сумел и руки оторвать от упряжи, не то что за кинжал схватиться, как его поймали за длинную косу, и миг спустя, прикрыв только в испуге голову, Рагна обнаружил себя на земле меж копыт и поднятой ними пыли. — Хан велел вернуть тебя живым, — донеслось сверху прежде, чем один за другим посыпались на него, успевшего только сжаться, удары. Охрану свою он признал, она-то и мстила ему, никак, за полученную от хана выволочку. Этот, третий, только смотрел и очень быстро велел: — Довольно. Тогда его подняли. Спутали руки и ноги и, отвесив ещё пару затрещин, перекинули через седло. Путь этот на нечеловеческой — да, впрочем, и не лошадиной тоже, — скорости был хуже всякой пытки. Рагна не знал, действительно ли терял сознание или мучительная, но однообразная тряска головой вниз просто вынула из него всё понимание, всю душу. Ничего, кроме смазанной серости, он не видел, ничего, кроме тупой боли в рёбрах и пыли во рту, не ощущал. А когда запахло кострами, когда, из последних сил вскинув голову, он различил шатры и людей, когда небо вдруг вскинулось и перевернулось, а тело его вновь ударилось о землю, хан оказался над ним. Глядел на него своими чёрными, как две ночи, очами и обещал расплату. Рагна ничего не ответил — не смог. И не воспротивился, когда потащили к столбу — сил не было. Сил не было, голоса не было, да и, впрочем, смысла — так казалось, пока его привязывали, туго, за локти. Он только голову уронил к плечу. Пусть же хан делает с ним теперь, что пожелает, пусть убьёт наконец. Чего он ждал, мечась из стороны в сторону? Пока принесут стрелы? От бессилия хотелось горько, со всхлипами рассмеяться, но и на это сил будто бы не хватало. А затем они вдруг нашлись. В тот момент, когда явился наконец ожидаемый ханом человек с инструментом, сунул его в ближайший костёр, а двое стражей двинулись избавить его от одежды. С мгновение колдун убеждался, что не ошибся сдуру. Но нет — как уж тут ошибёшься, с чем это спутаешь? Клеймо дожидалось его в огне. Вот тогда наконец отыскался голос. — Нет… — выдохнул Рагна сперва тихо, мотнул неверяще головой, рванулся в путах, хоть рваться, связанным так, было совсем некуда. — Нет! Нет, прошу вас, не нужно! Он обращался не к страже, обступившей его с двух сторон, распускавшей в четыре рухи на нём халат — до хана силился докричаться. И сам не заметил, когда, от ужаса ошалевший, действительно перешёл на крик — не следил даже, на каком языке пускается в мольбы. — Не надо! Умоляю! Что угодно, только не это! Голос его привлёк к столбу больше джалмар — те смотрели то на него, то между собой переглядывались и не уходили — ждали расправы, хотели её увидеть. Так колдун и воображал себе свою казнь, здесь, в плену — Шахрияр мог (и, пожалуй, должен был) просто казнить его перед своими людьми, сложить к их ногам его голову и его руки. Но не стал тогда и теперь не собирался — другое наказание придумал. Разобравшись с поясом на халате, распахнув его края, стража сдёрнула вниз штаны — ведь велели раздеть совсем. Уж тогда-то Рагна и вытолкнул из себя это слово, которого раньше не говорил — не собирался. — Әфәнде! (Господин!) — вскрикнул. Слово истерически надломилось, губы задрожали, слёзы покатились по перепачканным пылью щекам. Здесь, сейчас, перед всем ордынским войском он, минуты назад ослабший и безразличный, готовый к смерти, теперь готов был голос сорвать, прося пощады, нет — любого другого наказания вместо. Да хоть бы и той же смерти! Чего угодно, только бы не того, что ему предназначалось. Посмотреть на бушующего хана собиралась небольшая толпа из тех, кто стоял поблизости. Шахрияр, отводя глаза от пленника, замечал, что новые наблюдатели появляются из близко раскинутых юрт. А уж когда пленник, осознав свою участь, закричал, то привлек к себе все внимание окружающих. Внутри Шахри в ответ на эти крики встрепенулось, возбужденно заметалось нечто хищное. Он смотрел, не слыша, что говорит ему Джахангир, на то, как Рагна дергается в путах, пока на нем распахивают халат и тащат вниз штаны, оставляя его жалким, полуобнаженным, беззащитным. И, лишь услышав, как пленник в отчаянии зовет его господином, Шахрияр сорвался с места. Словно в пару прыжков, как барс, преодолев разделявшее их расстояние, налетел на привязанного, ухватил за горло, ударяя затылком о столб, приблизился опасно. — А-а-а, вспомнил, кто твой господин, — прошипел он достаточно громко, чтобы ближайшие к ним джалмары прекрасно слышали. Губы его скалились. — Не надо было убегать. И отшатнулся, отдернув руку с какой-то даже кошачьей брезгливостью. Обернулся резко, так, что косы взметнулись, как ядовитые огненные змейки. — Неси! — безжалостно велел он, обращаясь к коноводу. По его расчету, времени ушло довольно, чтобы клеймо как следует раскалилось. И верно. Тонкое, изящной работы, оно уже было бело-желтым от жара. Коновод поднес его хану и остановился в некотором сомнении. Шахрияр выхватил у него ручку инструмента. Крики Рагны подстегивали его. Какая-то часть хана жаждала ответить на отчаянную мольбу. Но что-то темное, плотоядное в нем напротив хотело продолжать, довести это дело до конца, услышать, как пленник зайдется криком и захлебнется своим бессилием. Этот зверь толкал его под руку, да так сильно, что Шахрияр в момент решил, что сделает все сам. — Держите его! — рявкнул хан на сторожей. — Ноги! И взглядом беспощадным наблюдал, как провинившаяся охрана старательно распинает пленника. Примеривался, глядя на его полуобнаженное худое тело. — Только быстро, әфәнде, — видя его взгляд, предупредил коновод, имея в виду, что шкура у человека нежней лошадиной. Хан медленно кивнул. Взгляд его, как завороженный, не отлипал от белой кожи. Которую он собирался прямо сейчас отметить собой навсегда, попрать ее молочную белизну. Шахрияр приблизился, качая клеймо в руке, как саблю, распределяя вес. Хотелось оттянуть момент и в то же время — чтобы он немедленно настал. Очень уж вожделела его ярость удовлетвориться воплем боли, мало ей было криков отчаяния и бессмысленных попыток его умолить. Шахри не хотел и не мог ей сопротивляться — она накопилась и готова была выплеснуться на бедовую голову пленника, дерзнувшего убегать от Великого хана. Хотелось сделать так, чтобы бежать ему было некуда. Чтобы, куда бы он ни ринулся, напоминание о власти над ним сопровождало его всюду. Чтобы он никогда не мог содрать его с себя, как веревки или оковы. Эта буква, которой помечали ханских лошадей, означала «Хазмерид», несла имя его великого деда, но для сантрийца могла бы означать и просто «Хан». В любом случае, этот знак останется незабываемым, несмываемым символом его сегодняшней глупости и его поражения. — Крепче держите, — велел Шахрияр страже. Голос его выровнялся, стал спокойней — он сосредоточился на том, что собирался сделать. «Чтобы ровно вышло» — закончил фразу в уме Шахри, и, остановившись чуть сбоку от колдуна, снова пробежался взглядом по его телу. Остановился глазами на левом бедре. И, не медля более ни секунды, пока клеймо не остыло, коротким и точным жестом приложил его к коже сбоку чуть выше середины бедра. Когда хан метнулся к нему наконец, когда сцапал за шею, Рагне поверилось на секунду — вот и всё, Шахри остановится сейчас, впутается с ним в какой-нибудь разговор, придётся просить ещё и ещё, и ещё что-нибудь хан с ним сделает, но пощадит сейчас, и то страшное «Х» вынут из пламени, унесут с глаз долой, разойдётся собравшаяся глядеть орда — разойдётся и дальше голодной зрелища. Хан уступит ему. Непременно уступит. Колдун не знал, откуда в нём такая уверенность, откуда внезапное облегчение от хватки на горле. Но Шахри быстро и отпустил его, и показал всем видом, над ним только насмехнувшись, что менять решения не намерен. Он был в ярости — сам точно раскалённый прут, белый, — ей и только сейчас покорялся. Во второй раз, после мнимого облегчения, страх накатывал оглушительней и больнее. Рагна не прекращал просить, мольбы его повторялись — всё простое «Нет» да какое-нибудь «Не надо, прошу вас!», — наворачивали круг за кругом, с каждой секундой делаясь неразборчивей — от страха перехватывало дыхание, подступающие рыдания путали буквы местами. Никогда в жизни он не умолял так, никогда и не перед кем так не унижался, впрочем, в этот миг об унижении колдун и не думал — не осознавал его за отчаянными попытками себя спасти. Замолчал только на мгновение, когда клеймо вынули из огня — взгляд его, перепуганный до смерти, прикипел к раскалённой, бело-оранжевой «Х», закрученной по концам. Рагна не думал сейчас, что она значит — буква ли, просто ли крестик. Внутри всё похолодело, стиснулось, натянулось. Он снова мотнул головой — что-то между немым «Не надо» и «Быть не может». А, стоило Шахри взяться за рукоять — как? хочет сделать это сам? — снова принялся за уговоры, снова задёргался в путах, в руках сторожей, крепко схвативших его за щиколотки и под коленями, но те держали его крепко, а в стянутые друг к другу локти только верёвка впивалась сильней. Хан приблизился, злой и решительный. Место выбирал — это выдавали глаза. Взгляд Рагны, ошалелый, метался от них до клейма и обратно. Его трясло. — Я прошу вас, пожалуйста… — всхлипнул. Слёзы лились ручьями. — Умоляю… Не нужно! И то было последним, что он успел сказать. В следующий миг, направленное не дрогнувшей ханской рукой, железо впилось в кожу. Колдун даже не сразу понял, где именно — так дико, так глубоко заболело, так зазвенело в голове от собственного надсадного крика. Он никогда ещё не кричал так — не узнавал голоса, да и тела, бешено рвущегося из рук и верёвок, тоже не узнавал. Всё побелело вокруг. Рагна задохнулся воплем, вдох оцарапал горло, выдох скатился в бессвязный вой. Он ничего не чувствовал, кроме боли, ничего не видел, но по тому, что ощутилось, как рывок, как сорванная кожа, догадался, что клеймо хан уже отнял. Боль тогда расползалась. Пульсирующая, глухая — каждый удар сердца отзывался в ней тупым толчком. Тело его крупно дрожало, дыхание вырывалось с остатками крика, резко вздымалась узкая грудь, а руки… Только тогда колдун заметил, что исцарапал глубоко и дерево столба, и пальцы. Возвращалось зрение — за белыми вспышками возникала собравшаяся поглядеть орда, стража, припавшая к его ногам и теперь поднимающаяся. Всё вокруг набирало цвета… И запаха. Пахло — невыносимо, — его обожжённой кожей. Рагна не сразу осмелился посмотреть. Не сразу понял, что уже может — всё в нём, как ожидало пощады минутами ранее, так теперь надеялось на иное избавление — на обморок. Но и тут зря — он, ночь и день проведший в седле, избитый, измученный, раненный, вместо лишиться чувств медленно приходил в себя. А когда показалось, что хотя бы глаза ему вновь в полной мере послушны, что он, на беду свою, начинает различать выражения на джалмарских лицах — взглянул вниз. И запоздало, противясь новой волне рыданий, стиснул зубы. От крика, которым зашелся Рагна, зазвенело в ушах. Это была уже не предыдущая истерика перед неизбежным наказанием, а настоящий вопль боли. Остро, резко пахнуло паленым мясом. Шахрияр посмотрел на оставленный им след, вспыхнувший черным и красным, и бросил горячее клеймо на землю. Колдуна била дрожь, с губ его продолжали срываться вскрики сквозь заполошное дыхание. Шахрияр поймал себя на том, что сам едва дышит, глядя на это. Ритм вдохов, который он так старательно настраивал, чтобы рука не дрогнула, замирал. Картина, которую он видел, казалось, отпечатывается у него в мозгу так же, как отпечатался на коже сантрийца знак принадлежности хану. Ярость отхлынула было, обнажая нервы, чтобы как следует воспринять то, что он сделал. И тут же накатила снова — он в своем праве, пленник совершил непростительную ошибку и поплатился за нее, как следует. И хан под возгласы из толпы схватил сантрийца за волосы. Грубо вздернул его голову вверх и вбок, не давая рассматривать рану, а давая — лишь себя, приблизился. — Я говорил тебе покориться, Рагна, — ядовито выплюнул Шахрияр, глядя на слезные дорожки на запыленном лице, на уплывающий шокированный взгляд, на губы, раскрытые болезненными стонами. — Я говорил, что ты мой! Кровь бурлила в его молодом теле, словно опасная горная речка, полная порогов, сердце бешено стучало, а в глотке вставал вкус только что совершенной расправы — запах жженой кожи. Мольбы и крики всё отдавались эхом в сознании, и это, как вожжа под хвостом, заставляло Шахри нестись дальше. И он продолжил, почти рыча, в лицо пленнику, во всеуслышанье, не стесняясь своего взлетающего голоса: — Ты мой навсегда! Забудь о свободе! О Сантре! О своем генерале! Теперь, даже если ты решишь отдаться ему в своих мыслях, он все равно увидит, кому ты принадлежишь! Последнее, похожее на проклятие, вырвалось у Шахри изо рта как-то само собой, не то чтобы против воли — о, он ведь сантрийца практически заклинал своей руганью, — но неожиданно даже для него самого. Хотя — кому еще он оставил это послание, кроме самого Рагны и тех, кто захотел бы его раздеть? Он не задумался об этом, когда выбирал, куда его поставить — сделал это из прагматизма, на мягком малоподвижном месте, чтобы зажило. На лошади оно, конечно, гораздо приметнее. Можно было бы пометить Рагне плечо, но руки его закрывали рукава халата, застрявшие под веревками. Или все же какая-то его часть подумала о тех, других, кто мог бы видеть бедра Рагны? Чтобы именно те люди, увидя это, осеклись? — Попробуешь сбежать еще — поставлю тебе клеймо на лоб, понял меня? — пригрозил Шахрияр, все еще горячась, и слегка встряхнул сантрийца за волосы. — Тогда все будут видеть, кто владеет тобой! И с этими словами выпустил спутанные светлые космы пленника, отступая от него, озираясь по сторонам. Отовсюду на них смотрели раскосые глаза его соплеменников, толпа гомонила, обсуждая увиденное. Стражники и коновод стояли рядом, слегка растерянные. Но Шахрияр не находил в направленных на него взглядах осуждения. Напротив, читалась в них жадность до представления над сантрийским невольником, одобрение ханской вспышке жестокости и гнева. Шахри шумно фыркнул, спуская пар, и махнул рукой на пленника. — Отвяжите, — бросил он кратко, отворачиваясь и направляясь к Джахангиру. Он не успел приблизиться к нему так, чтобы заговорить, когда толпа снова взволновалась. Это заставило его обернуться, чтобы увидеть, как отвязанный пленник обмяк в руках стражи, лишившись чувств.