Гибель Тургруппы Дятлова

День рождения Юрия Дорошенко. Утро началось с колючего мороза в -13 градусов и бодрого настроения. Сегодня Юре Дорошенко исполнилось 22. В условиях похода лучший подарок — это лишний кусок сахара и отсутствие наледи на лыжах, но ребята старались сделать этот день особенным. — Юрка, расти большой, не будь лапшой! — Рустем Слободин первым хлопнул именинника по плечу, пока тот пытался застегнуть крепления замерзшими пальцами. Переход от Лозвы к Ауспии выдался живописным. Группа окончательно сошла с широкого льда и углубилась в лес, встав на набитую тропу манси. Здесь всё дышало тайгой: вековые ели, тяжелые шапки снега и странные, вырубленные на коре деревьев знаки. — Глядите, опять «письмена», — Коля Тибо-Бриньоль остановился у старой лиственницы, разглядывая затесы. — Игорь, как думаешь, это они нам дорогу показывают или предупреждают? Дятлов, шедший впереди, лишь мельком взглянул на дерево. Он был сосредоточен, иногда даже излишне резок — сказывалась усталость и ответственность за группу. — Это просто информация, Коля. Сколько оленей прошло, чья земля. Не ищи мистики там, где её нет. Но мистика сама находила их. Юрка Кривонищенко, душа компании, решил, что серьезности на сегодня хватит. Увидев красивую поляну у берега, он скомандовал привал для фотосессии. — Так, командир, бери аппарат! — Гоша буквально всучил свой ФЭД Дятлову. — Сделай нам кадр на миллион. Я буду в центре! Кривонищенко встал рядом с Колей Тибо, широко раскинув руки. Семен Золотарев, поправляя свой неизменный берет, пристроился сбоку с лукавой улыбкой — он, самый старший и опытный, в эти минуты казался таким же мальчишкой, как и остальные. Игорь навел объектив, прищурился: — Внимание! Три... два... один... В секунду «один» Рустем Слободин, который до этого стоял в стороне, внезапно сорвался с места, подскочил к Тибо и сгреб его в охапку, прижавшись щекой к куртке. Коля не успел даже возмутиться — затвор щелкнул. (Кадр 27: Обнимающиеся Рустем и Коля, смеющийся Гоша и спокойный Семен на фоне заснеженного леса) — Рустик, ну ты и зараза! Весь пафос испортил! — хохотал Кривонищенко, забирая фотик обратно. — Я не испортил, я добавил жизни! — парировал Слободин, отбегая в сторону. Чуть позже, когда пыл утих, Саша Колеватов, который обычно всячески избегал объектива, неожиданно согласился на фото с Тибо. Он стоял чуть скованно, но в его взгляде, когда он мельком смотрел на Люду Дубинину, проскальзывало что-то очень теплое. Люда в это время сосредоточенно что-то записывала в дневник, поправляя выбившиеся пряди волос. Саша так и не решился подойти к ней, но на фото с Колей он выглядел почти счастливым. (Кадр 29: Тибо-Бриньоль и Колеватов. Саша наконец-то улыбается в камеру) Веселье достигло пика, когда Рустем нашел чью-то старую, почти до дыр обгоревшую валенку, брошенную, видимо, охотниками. — О, смотрите, мой новый стиль! — Рустем нацепил её на руку и начал позировать, изображая то ли заправского модника, то ли несчастного погорельца. (Кадры 30 и 31: Рустем Слободин позирует с обгоревшим валенком. Ребята на заднем плане задыхаются от смеха) 30 января 1959 года. Река Ауспия. Третья холодная ночевка. Группа уже привыкла к ритму: подъем в 8:30, быстрый завтрак, сбор палатки. Шли вдоль Ауспии по оленьей тропе. Манси были везде и нигде одновременно — их следы, сараи-лабазы для хранения мяса, знаки на деревьях сопровождали туристов весь день. Коля Тибо сегодня был особенно неугомонен. Видимо, близость гор и чистый воздух подействовали на него как допинг. На одной из остановок он отвел Рустема в сторону: — Слушай, сфоткай меня, как я в сугробе валяюсь. А потом... — Коля хитро прищурился, — я спрячусь за дерево. Буду изображать Снежного человека! Когда вернемся в Свердловск, проявим пленку и будем девчонок пугать, скажем: «Глядите, йети нас преследовал!» Рустем, обожавший такие затеи, с радостью согласился. Коля картинно нырял в снег, разбрасывая брызги инея, а потом, притаившись за толстой елью, высовывал оттуда только часть лица с безумным взглядом. (Кадры «Йети» на камеру Тибо: Коля дурачится в снегу и выглядывает из-за дерева) Вечером, когда палатку наконец поставили на берегу Ауспии, внутри стало уютно. Печка, которую так любовно собирал Семен вместе с Игорем, работала на полную мощность. — Ну что, «парную» заказывали? — шутил Кривонищенко, развешивая мокрые носки под самым потолком. Зина и Люда устроились в самом дальнем, «женском» углу. Зина пыталась бренчать на мандолине Рустема, а тот терпеливо поправлял её пальцы. — Не так, Зинуль. Вот тут зажми... Саша Колеватов сидел рядом, делая вид, что чинит бахилы, но на самом деле он слушал каждое слово Люды. Она рассказывала о том, как Огнев (лесничий, с которым они говорили в 41-м квартале) много знает о лесе и как он ей понравился — в шутку, конечно, но Саша всё равно едва заметно хмурился. Его чувства были тихими, как сама зимняя тайга, но такими же глубокими. Золотарев сидел у входа, покуривая трубку и глядя в темноту за пологом палатки. — Завтра пойдем выше, — негромко сказал он, прерывая смех молодежи. — Ауспия кончается. Скоро склон. Смех понемногу затих. Впереди был Лозьвинский перевал. Гора Холатчахль, которую манси называли «Горой Мертвецов», уже чувствовалась своим холодным дыханием через тонкий брезент палатки. Но пока они были вместе, им было тепло. Девять человек, одна печка и бесконечные песни под гитару, которые, казалось, могли отогнать любую тьму.