Душа орка

Последующие дни превратились для Виэля в пытку. Но пытку совершенно иного рода, чем та, которой он боялся в начале плена. Он не мог смотреть на Кхон-гуука. Он его избегал. Стоило вождю просто пройти мимо костра или отдать приказ воинам, как щеки эльфа вспыхивали густым, предательским румянцем. Стоило закрыть глаза, как память тут же рисовала ему мгновения той близости: широкая грудь с вязью рун, жаркое дыхание на его теле, шершавые, обжигающие ладони, которые гладили его так, словно от этого зависела чья-то жизнь. Хотя, наверное, это так и было. Его тело, разбуженное опытными руками орка, теперь жило собственной жизнью. По ночам оно изводилось от странной пустоты, требовало прикосновений, а к утру, будто в отместку своему равнодушному хозяину, просыпалось разбитым и в липкой испарине. Виэль сгорал от стыда, понимая, что хочет этих порочных ласк. Хочет снова почувствовать на себе тяжесть Кхон-гуука и узнать то, что вождь так бережно утаил от него в ночь праздника. Старая Гарма видела всё. Прищурив глаза, она наблюдала, как неуверенны руки Виэля, когда он режет травы, и как кусает припухшие губы, бросая украдкой взгляды на главный шатер. А в ночной тишине, коротая бессонницу, старуха слышала тихие стоны разметавшегося во сне эльфа. — Хватит мучить себя, ушастый. И его тоже, — в один из вечеров проворчала знахарка, отворачиваясь к своим полкам. — К вождю на тренировочном поле уже никто не выходит, говорят, совсем озверел. — При чем здесь я? — тихо спросил Виэль. Он схватил ближайшую корзиночку с травами и начал суетливо перебирать содержимое. — Это от жидкой хвори, — Гарма со вздохом отняла травы у эльфа. — Потравить нас хочешь? Она положила перед ним на стол кожаный мешочек. Эльфийское чутье говорило Виэлю: развяжи он сейчас узелок — и не сможет поднять глаз на орчиху. Но старая Гарма не зря прожила столько лет. — Неужели ты думаешь, что знахарка жизни не видела? — усмехнулась она, раскуривая трубку. — Нет в этом мире того, что может смутить старую Гарму. Эльф коротко кивнул — скорее себе, чем орчихе— и развязал тесемки. Внутри лежали кубышка и миниатюрный горшочек из белой глины. — Та кубышка, — выпуская дым, сказала Гарма, — это зелье. Кхон-гуук просил его для тебя в ночь праздника. Я не дала. Если бы он напоил тебя тайком, это было бы насилием. Но если ты выпьешь его сам, зелье не затуманит твой разум, мальчик. Ты будешь понимать, кто с тобой и где ты. Оно просто расслабит тело, сделает его податливым, как воск, и заберет ту боль, которая неминуема для первого раза. Особенно с таким огромным зверем, как наш вождь. А в горшочке — масло из кедра и василька. Думаю, ты понимаешь для чего, цветочек. Виэль смотрел на дары знахарки, чувствуя, как невыносимо горят щеки и уши. Но мешочек обратно не вернул. Он бережно спрятал его в складках своей одежды.

***

Он решился через два дня, когда ночь обняла Охровые пади, укрыв тишиной. Виэль сидел на своей лежанке. Руки немного дрожали, когда он откупорил кубышку и залпом выпил содержимое. На вкус зелье оказалось сладким, с легким запахом подкопченой дикой сливы

Почти сразу по телу разлилось тепло, а через некоторое время страх растворился, и на его место пришла пьянящая смелость. Эльф откинул полог своего шатра и, не скрываясь, пошел через уснувшее поселение. В шатре Кхон-гуука горела жаровня. Вождь сидел за грубым деревянным столом, изучая потемневшие карты. Из одежды на нем были только свободные штаны, а с кос были сняты тяжелые серебряные украшения. По сбитым мехам на лежанке было понятно, что Кхон-гуук уже пытался уснуть, но сон к нему не шел, как и к Виэлю. При звуке шагов он резко поднял голову. Виэль стоял у входа. Белокожий, с румянцем на острых ушах и невозможно красивый даже для эльфа. Он прямо смотрел на Кхон-гуука, не отводя глаз, а во всей его позе читалась решимость. Кхон-гуук медленно поднялся. — Виэль? — он не скрывал своего удивления. Эльф был самым желанным гостем в этом шатре и самым неожиданным. — Что случилось? Тебя кто-то обидел? Эльф покачал головой. Он подошел ближе, остановившись в шаге от огромного орка, и молча поставил на стол глиняный горшочек. Кхон-гуук опустил взгляд на него, а затем снова поднял на Виэля. Его зрачки расширились, затапливая тьмой почти весь желтый огонь. Он понял. Грудь вождя начала тяжело подниматься. — Ты сказал… что у нас впереди еще много ночей, — голос Виэля звучал завораживающе. — Но я больше не хочу ждать, Кхон-гуук. Имя, впервые произнесенное с мягким эльфийским придыханием, стало для орка приказом. Кхон-гуук шагнул к нему, обхватывая лицо Виэля жесткими ладонями. — Виэль… — жарко выдохнул он, впиваясь в его губы изголодавшимся поцелуем. В этот раз не было сдержанности. Орк сминал губы эльфа, дразняще прикусывая их клыками. Принц тихо стонал, подаваясь вперед, и крепко обнимал мощную шею орка, находя в нем опору. Их языки ласкали друг друга. Кхон-гуук подхватил его под бедра и уложил на меха. Нависнув сверху, вождь стянул с эльфа тунику и отбросил ее на пол. Виэль задыхался от нахлынувших ощущений. Зелье действовало безотказно: он чувствовал каждое прикосновение, но его тело оставалось податливым. Когда Кхон-гуук сдернул тряпицу с горшочка, по шатру поплыл сладковатый запах ореха и нежного василька. Орк взял немного масла, разогрел его в ладонях и опустил руки на тело эльфа. Виэль выгнулся под их тяжестью, подаваясь навстречу прикосновениям. Кхон-гуук гладил его, каждым движением подбираясь все ближе и ближе к тому, что оставил без откровенных ласк в их первую ночь. Он дразнил, доводил принца до состояния, когда терпеть станет невыносимо, и тот сам откроется орку с желанием, которое невозможно сдержать. Кхон-гуук покрывал влажными поцелуями белоснежную кожу и как заклинание шептал орочьи слова восхищения, очерчивая губами ключицы Виэля. Он с нажимом провел клыками по беззащитной шее эльфа, жадно прикусил подбородок и, вдыхая аромат разгорячённой кожи, спустился вниз. Виэль судорожно цеплялся за плечи и волосы орка. То, что делал с ним Кхон-гуук, было непривычно, порочно, но безумно сладко. Зелье Гармы творило чудо — боли почти не было. Огромный зверь, — билось в мыслях Виэля, когда он принимал все, что давал ему вождь. Какой же ты огромный, мой дикий зверь. — Смотри на меня, — хрипло приказывал Кхон-гуук, переплетая свои пальцы с тонкими пальцами эльфа и прижимая их к мехам по обе стороны от его головы. — Не закрывай глаза. И Виэль смотрел. Извивался под орком, открываясь сильнее, жадно ловил чужие губы, отвечая на поцелуи в такт их общим движениям. Скользил языком по влажной шее и кусал покрытую рунами смуглую кожу над кадыком. — Ты мой, маленький, — шептал Кхон-гуук, глядя в глаза цвета горной лаванды, что растет на солнечных склонах Медных Кряжей. — Я никому тебя не отдам. Ты — мой.

***

Виэль спал на груди Кхон-гуука под успокаивающий стук его сердца и легкий, уютный треск дров жаровни. В этом шатре больше не было ни страха, ни стыда. Больше не было никаких сомнений. Больше не было ни монстра, ни его пленника.