Душа орка

Кхон-гуук уехал на Мирный торг еще до рассвета. Он взял с собой лишь небольшой отряд, торопясь обменять шкуры на зерно, специи и, главное, на целую корзину отборных, сладких зеленых яблок для Виэля. Его ждали только ближе к вечеру. Полуденное солнце середины осени стояло высоко, но грело слабо — даже для Медных Кряжей. Охровые Пади неторопливо жили свою привычную жизнь. Воины точили оружие, женщины трепали пеньку, мерно стуча колотушками, а в центре лагеря, у жаровни эльфа, смеялась стайка орчат. Они ждали. Виэль, собрав волосы в высокую косу и, закатав рукава льняной рубахи, месил тесто для сладких лепешек, напевая легкую эльфийскую песню и иногда переворачивая томящиеся в меде яблоки. Ветра не было. Бордовые орочьи стяги безжизненно висели в разных концах поселения, а дым жаровен тянулся в небо прямыми столбами. Неподвижный воздух скрыл от дозорных густой смрад гниющей шерсти, а колотушки заглушили шум стаи. Их увидели слишком поздно. Волколаки. Эти жалкие твари, вырождающиеся потомки жутких демонических псов, не появлялись в Медных Кряжах уже много лет. Они пришли со стороны Умирающего моря, гонимые многолетней засухой. Стая была огромной — потому они и решились напасть, — оголодавшей и свирепой. Раздался крик дозорного, лязг стали и утробный рык. Орочьи воины мгновенно схватили оружие, живым щитом заслоняя Падь. Но ошалелые от голода твари сыпались с холмов, напарываясь грудинами на выставленные топоры. Их было слишком много. Орки рубили стаю яростно, черная кровь лилась на песок, но несколько волколаков, самых матерых и хитрых, сумело проскользнуть между воинами — туда, где пахло сладким тестом, медом и беззащитной плотью. Виэль приказал орчатам бежать в ближайший шатер, но пара малышей растерялась, рванув в разные стороны. Огромный, покрытый свалявшейся шерстью зверь бросился к маленькой девочке. Споткнувшись, она упала, с плачем зовя мать. Виэль не думал. В нем не было орочьей ярости, но была эльфийская скорость и отчаяние того, кто готов защищать до конца. Он выдернул из жаровни пылающее полено и, прыгнув наперерез зверю, с размаху обрушил его на морду волколака. Тварь взвыла, отброшенная назад. Развернувшись, Виэль ударил второго, раскрошив полено об его череп, и сорвал с пояса нож для трав — слишком короткий, чтобы проткнуть толстую шкуру. Мощный толчок в спину сбил его с ног. Падая, эльф извернулся, попытался вскочить, но тяжелые лапы прижали его к земле. Истекающая смрадной слюной пасть сомкнулась на шее принца. Волколак с мерзким хрустом рванул нежную плоть, заливая песок алой, яркой эльфийской кровью. Виэль из последних сил бил ножом, попадая по морде, но тварь не отпускала. Желтые клыки вонзались все глубже, сдавливая горло. Подоспевшие воины перерубили зверей, но было слишком поздно.

***

Когда Кхон-гуук въехал в Падь, солнце уже клонилось к закату. К седлу его варга была приторочена корзина с зелеными яблоками. Вождь улыбался, предвкушая, как загорятся лавандовые глаза его маленького эльфа. Но поселение встретило его мертвой тишиной. Воздух пах кровью и паленой шерстью. Воины расступались перед ним, опуская глаза. Кхон-гуук ударил варга в бока и помчался к своему шатру. Он спрыгнул с седла еще до того, как зверь остановился. Корзина отвязалась, и зеленые яблоки покатились по пропитанной кровью земле, но вождь этого даже не заметил. Возле потухшей жаровни он увидел окровавленный нож эльфа и перевернутые яблоки, вываренные в меду до безупречного янтарного цвета. — Где он? — прокричал Кхон-гуук, безумно озираясь, и не дожидаясь ответа, бросился к шатру Гармы. Виэль лежал на столе знахарки, белый как эльфийские простыни, что с трудом достал для него Кхон-гуук. Его шея и плечо были плотно замотаны грубыми полотнищами, сквозь которые проступала кровь. Он почти не дышал. То, что вырвалось из вождя Медных Кряжей, не было криком. Это был рвущий душу вой раненого зверя. — Сделай что-нибудь! — Кхон-гуук схватил Гарму за плечи. — Ты же знахарка! Исцели его! Гарма вырвалась из его хватки. По ее морщинистому лицу текли слезы. — Я бессильна, Кхон-гуук. Гниль волколака в его крови, а рана слишком глубока. Мои травы лишь оттягивают конец. Его тело угасает. Только магия Тихих Лесов и земля предков способны сотворить чудо и вытащить его с того света. — Нет! — Кхон-гуук ударил кулаком по опорному столбу так, что шатер содрогнулся. Его взгляд метался. — Он мой! Я не отдам его! Я привезу сюда их лекарей, я вырежу весь их лес, если они откажутся… Звонкая пощечина заставила вождя замолчать. Старая Гарма, тяжело дыша, смотрела на него со злостью и болью. — Делай выбор, глупец! — прокричала она. — Хочешь оставить его себе? Оставляй! Но к утру ты будешь обнимать холодный труп! Если ты любишь его — спаси ему жизнь! Отдай его эльфам! Кхон-гуук замер. Его огромное тело дрожало. В глазах грозного воина, не знавшего поражений, плескалась абсолютная беспомощность. Он посмотрел на бледное лицо Виэля, на его пропитанную кровью косу и медленно опустился на колени у стола. — Возьмите белый флаг, — хрипло, надломленным голосом приказал он стоящим у входа воинам.

***

Отряд выехал к границе Тихих Лесов под покровом ночи. Впереди, освещенный луной, тяжело спадал с древка белый флаг. Заметив орков, эльфы натянули луки. Их командир вышел вперед, но замер, когда огромный вождь спешился. Кхон-гуук не смотрел на врагов. На его руках, завернутый в его собственный тяжелый плащ, лежал Виэль. Орк нес его так осторожно, боясь причинить боль даже своим дыханием, словно тот был соткан из паутины. Он подошел к той невидимой черте, что разделяла рыжую землю Кряжей и зеленую траву эльфийских Лесов. Вождь медленно опустился на колени. С бесконечной нежностью Кхон-гуук положил свое израненное сокровище на мягкую, прохладную траву его родины. Эльфы опустили луки. Кхон-гуук склонился над Виэлем. Дрожащей рукой он убрал с его бледного лба окровавленную непослушную прядь, которая всегда выбивалась из косы эльфа. — Живи, мой лунный свет, — прошептал орк так тихо, что это мог услышать только предатель-ветер. — Просто живи. Он наклонился и нежно, целомудренно поцеловал Виэля в холодные губы. Это был поцелуй прощания. Кхон-гуук знал, что правящие эльфы никогда больше не позволят принцу приблизиться к границе. Он отдавал ему жизнь, останавливая собственное сердце. Кхон-гуук тяжело поднялся. Он не сказал эльфам ни слова — в этом не было нужды. Они сами все видели. Вождь развернулся, вскочил в седло и резко хлестнул поводьями варга. Он не обернулся. Ни разу. Он знал, что если посмотрит назад, то сорвется, перебьет отряд и заберет своего маленького эльфа обратно, обрекая его на смерть. Орки ехали сквозь ночь. Свирепые, покрытые шрамами воины, элита орочьей армии, двигались чуть позади своего предводителя, храня молчание. Они не смотрели на его спину, потому что знали, что широкие плечи их непобедимого вождя сейчас мелко содрогаются, а по щекам текут злые, горькие слезы. Орки скорбели. Вместе с Кхон-гууком они оплакивали маленького, храброго эльфа, который пек сладкие лепешки, смеялся над шутками старой Гармы, спас жизнь их детям и навсегда забрал с собой душу вождя Медных Кряжей.