Душа орка

Кхон-гуук перестал чувствовать время. Он видел, как каждый день встает солнце, как растет и убывает луна, как заморозки убивают остатки пожухлой травы. Мир вокруг продолжал жить, а Кхон-гуук — нет. Для племени он оставался вождем. Судил споры, проверял запасы на зиму, тренировал молодняк, снаряжал отряды наёмников. Но его желтые глаза, от которых раньше цепенели воины и о взгляде которых грезили женщины, потускнели. Теперь они смотрели сквозь соплеменников. А под ребрами, на том месте, где должно биться сердце, было пусто и стыло, словно орка выпотрошили, но забыли добить. Часть его осталась там, на границе, лежать на прохладной траве вместе с истекающим кровью маленьким эльфом. Кхон-гуук не знал, жив ли Виэль, и до одури боялся узнавать. Ужас услышать, что его свет угас, что его лавандовые глаза больше не смотрят на мир, сдавливал горло, как пасть той мерзкой твари, что терзала Виэля. Вождь больше не спал на своей лежанке. Он проводил ночи у тлеющей жаровни и подолгу смотрел на мерцающие угли, забываясь тяжелым сном перед самым рассветом. Он запретил кому-либо заходить к нему в шатер, запретил Гарме упоминать о Виэле, а однажды в бешенстве сорвался на молодых орчанках, когда те решили приготовить яблоки в меде, запах которых поплыл по Охровой Пади. За эти три неполные луны на границе не пролилось ни капли крови. Ни один эльфийский патруль не выпустил стрелу в сторону Кряжей, ни один орочий отряд не пересек невидимую черту. Многовековая, подпитываемая поколениями ненависть замерла, придавленная трагедией, случившейся на глазах у обоих народов. В середине зимы на границе появились вестники правителя Тихих Лесов. Они трубили в серебряные рога, призывая вождя орков к мирным переговорам. Кхон-гуук не хотел ехать. Мысль о том, что он может увидеть на эльфах траурные венки, сковывала тело, лишая сил. Но долг вождя велел ему выдвигаться. Место выбрали на той самой поляне. Когда отряд Кхон-гуука выехал из серо-рыжих камней Медных Кряжей, его уже ждали. Но вместо переговорщиков навстречу орку вышел сам король Тихих Лесов. Со времени их последней встречи эльф изменился. Его серебристые волосы потускнели, а на безупречном лице залегли глубокие тени — следы бессонных ночей и страшной отцовской боли. Он выглядел старше и... надломленным. Кхон-гуук спешился, тяжело ступая по земле. Он был готов к проклятиям, готов к тому, что сейчас эльфы обнажат клинки, мстя за своего наследника. Вождь даже не положил руку на рукоять топора. Ему было все равно. Но эльфийский король поднял руку в жесте мира. — За эти месяцы мы многое переосмыслили, Кхон-гуук из Медных Кряжей, — негромко начал говорить эльф, но в тишине поляны его услышал каждый. — Мы смотрели на эту границу и понимали: наша вражда только жрет наших детей. В ней давно нет ни чести, ни толка. Ее истоки стерлись из памяти, но яд ненависти по-прежнему отравляет сердца. Это ненависть предков, которую мы несли сквозь века как проклятие. Я предлагаю покончить с этим. Навсегда. Кхон-гуук молчал. Он слушал слова эльфа, но в мыслях крутилось одно: Где он? Что с ним? Он хотел выкрикнуть это, но губы были запечатаны страхом. — Когда мой сын... — произнес владыка... и его голос дрогнул. На несколько долгих мгновений он замолчал, собирая остатки самообладания, а затем продолжил. — Когда мой сын умирал, я поклялся, что пожертвую всем, на что укажут мне Древние. Лишь бы он жил. Сердце Кхон-гуука с силой билось о ребра. Он сдерживался, чтобы не броситься вперед и не схватить эльфа за шиворот, чтобы вытрясти из него правду. Призрачная надежда будто дразнила его: то вспыхивая, то обращаясь в прах. — А потом мой сын очнулся... и позвал тебя. — Где он? — с хрипом вырвалось из груди. — Виэль дома. Мир под ногами качнулся. Сердце орка остановилось, чтобы тут же громко забиться, начиная новую жизнь. Кхон-гуук судорожно втянул воздух, через боль дыша полными легкими впервые за долгое время. Но лицо эльфа окаменело. Этот разговор давался ему тяжело. — Он очнулся и просил отпустить его к тебе, но я был против. Я не мог... не мог пойти на это. Я надеялся, что время очистит его разум, исцелит. Но время шло, а ничего не менялось. Тело Виэля зажило, но он по-прежнему слаб, словно в нем погас внутренний свет. Правитель эльфов со вздохом прикрыл глаза, давая себе время свыкнуться с тем, что сейчас должно прозвучать. — Я предлагаю мир, — возвысив голос и глядя орку прямо в глаза произнес эльф, — потому что теперь я понимаю: это и есть плата, которую потребовали Древние за жизнь моего сына. И в подтверждение своих намерений, я готов отдать величайшее сокровище Тихих Лесов тебе, вождь Медных Кряжей. — Кхон-гуук!!! Слабый, надломленный зов заставил всех повернуть головы к лесу. Кхон-гуук узнал этот голос мгновенно, хоть он и стал совершенно другим — тихим, почти безжизненным. — Кхон-гуук. Виэль с трудом соскользнул с высокого белоснежного жеребца, из последних сил держась за стремена. Уже не просто стройный, а худой и болезненно бледный, но для вождя — по-прежнему прекрасный. Его маленький эльф, горло которого пересекали страшные рваные рубцы. Кхон-гуук не помнил, как бросился к Виэлю. Он не видел, как за спиной вскинулась стража, но правитель резким жестом приказал им стоять. Не добежав двух шагов, непобедимый вождь Медных Кряжей рухнул перед принцем Лесов на колени. Удар был таким сильным, что под орком, казалось, заныла земля. Кхон-гуук тяжело дышал, глядя на Виэля снизу вверх, боясь прикоснуться, боясь, что это лишь жестокий морок, который сейчас рассеется. По его щекам открыто текли слезы. Виэль неуверенно сделал шаг. Его прохладные пальцы легли на лицо Кхон-гуука, стирая влагу. А затем принц осел и прижался щекой к волосам орка, крепко обнимая его за шею. — Мой глупый зверь, — зашептал Виэль, зарываясь носом в жесткие волосы, вдыхая родной запах дыма и терпких трав. — Как же ты ужасно выглядишь. Остались одни клыки... Тебя срочно нужно откармливать лепешками с медом. А потом Виэль неожиданно, но совсем безболезненно стукнул орка кулаком по плечу: — Почему ты не требовал меня вернуть? Из груди Кхон-гуука вырвался звук, похожий одновременно на рыдание и на смех. Он наконец-то поднял свои огромные руки и обнял Виэля, прижимая к себе так бережно и трепетно, словно держал в руках саму жизнь. — Я виноват перед тобой, мой маленький. Король эльфов стоял с опущенной головой, пряча влажные глаза. Он вспоминал, как очнувшийся сын рассказал об Охровой Пади, о старой знахарке и о вожде, привозившем ему яблоки с Мирного торга. Но тогда отец не поверил. Решил, что это бред затуманенного болью разума. А когда раны принца стали затягиваться, и он понял, что отец непреклонен, то твердо заявил: — Я вернусь к нему. С твоим благословением или без, я сбегу в Кряжи. Потому что там мой муж. Король смотрел на своего сына, готового променять вечную жизнь во дворце на шатер в пустошах рядом с орком; сына, угасающего от невозможности быть рядом с тем, кого любит, и не мог его понять. Но сейчас, глядя на то, как жестокий орк стоит на коленях в объятиях его хрупкого мальчика, властитель Тихих Лесов понял одно — он принял верное решение. Пусть ему и понадобится время, чтобы с этим смириться. Над границей, где веками лилась кровь, впервые звучал искренний, но пока еще слабый смех — эльф гладил своего орка по голове. А орочьи воины и эльфийские стражники смотрели друг на друга, понимая, что начинается новая эпоха. Эпоха, рожденная из запаха костра, лепешек с медовыми яблоками и невозможной, но такой настоящей любви.

***

Прошло пять лет. Медные Кряжи больше не оправдывали своего названия. Благодаря открытым границам и системе каналов, прорытой совместными усилиями двух народов, рыжая земля зацвела. Мир, рожденный из трагедии и отчаянной любви, принес процветание всей округе. Мирный торг тоже вздохнул спокойно. Больше не было нужды усиливать отряды, чтобы следить за торговцами с Медных Кряжей и из Тихого Леса, когда те одновременно прибывали на рыночную площадь. Они не стали друзьями, но теперь эльфы в тонких шелках спокойно приценивались к лучшим орочьим клинкам и прочной сбруе, а грозные орки с удовольствием скупали эльфийские сладости, тонкое сукно и легкое вино. Все их соседи потрясенно следили за этим «Невозможным союзом», но результат заставил замолчать даже самых скептичных. Новый порядок был выгоден обоим народам. А для Кхон-гуука и Виэля политика теряла всякое значение, когда они оставались вдвоем. В поселении появилось одно негласное правило. Если вождь Медных Кряжей и эльфийский принц брали плетеную корзину и уходили на запад к ручью, ни один разумный орк или эльф не смел идти в ту сторону. Стража ненавязчиво разворачивала случайных путников, а старая Гарма лишь посмеивалась в своем шатре. Все знали: к ручью, где растут самые душистые травы, лучше не соваться, если не хочешь потом сгореть со стыда от увиденного. В один из таких тёплых летних дней Виэль и Кхон-гуук снова ушли вдвоём. Склоны к ручью густо поросли лабазником, чабрецом и полевой мятой. Воздух здесь был пряным и сладким, а густые ивы надежно укрывали берег от чужих глаз. Виэль, одетый лишь в легкую льняную тунику, действительно какое-то время собирал травы, напевая себе под нос, а Кхон-гуук лежал в высокой траве, закинув руки за голову. Он сбросил рубаху, подставляя солнцу мощную бронзовую грудь. Его желтые глаза завороженно и жадно следили за каждым движением эльфа. За эти годы Виэль возмужал, в его движениях появилась уверенность опытного воина, но для Кхон-гуука он оставался все тем же маленьким эльфом. — Ты придавил куст чабреца, вождь, — лукаво улыбнулся Виэль, оборачиваясь к орку и поправляя серебристые волосы. — Иди ко мне, Ви, — рокочущим, низким голосом позвал Кхон-гуук, протягивая руку. — Травы подождут. Я скучал по тебе весь день. Эти старейшины с их налогами измотали меня хуже битвы. Виэль со смехом отбросил корзину и опустился на колени рядом с орком. Кхон-гуук тут же обхватил его за талию и потянул на себя, заставляя эльфа упасть на его горячую грудь. Их губы встретились. Поцелуй, поначалу ленивый и томный, мгновенно стал глубоким и требовательным . Виэль сам углубил его, скользя языком по губам мужа, запуская тонкие пальцы в его жесткие темные волосы. За годы совместной жизни эльф полностью избавился от стеснения: он знал все свои желания и желания своего орка. Кхон-гуук глухо зарычал, переворачивая Виэля на спину. Эльф оказался прижат к земле, утопая в подстилке из трав, как и в первые дни его плена. Но теперь лавандовые глаза эльфа смотрели на орка без страха. Огромные, грубые руки вождя стянули с Виэля тунику. Кхон-гуук навис над ним, любуясь идеальным, белокожим телом своего супруга. Он наклонился, покрывая поцелуями кожу от живота до ключиц. Особо нежно орк целовал побелевшие шрамы на шее Виэля — вечное напоминание о том дне, когда они чуть не потеряли друг друга. — Маленький мой ... — жарко прошептал орк, доставая горшочек с маслом из кедра и василька. — Гуук... — взлетел в небо выдох.

***

Кхон-гуук перевернулся на бок и притянул Виэля к себе. Эльф доверчиво прижался к нему, укладывая голову на грудь мужа, прямо туда, где мерно и сильно билось его сердце. Кхон-гуук зарылся носом в серебристые волосы, вдыхая аромат Виэля, который не изменился с их первой встречи. Виэль приоткрыл глаза и посмотрел сквозь ветви ивы на чистое, синее небо. Они остановили многовековую войну. Они подарили своим народам мирное будущее. Но прямо сейчас это не имело никакого значения. Прямо сейчас был только запах чабреца и разгоряченных тел, теплая земля и сильные объятия орка. Виэль улыбнулся, переплетая свои тонкие пальцы с большими пальцами мужа. Они прошли через страх, боль и смерть, чтобы оказаться здесь. И Виэль знал: впереди у них не просто много ночей, как когда-то обещал Кхон-гуук, впереди у них целая жизнь.