Если вселенная бесконечна

Это не тьма глубокого космоса и определенно не космический корабль. Пол под ногами мягче, может, деревянный, в воздухе — приятный и будто знакомый аромат. Так всегда пахнет дома. Нет, он определенно не в космосе, просто… ночь слишком темная.        Она близко, и это точно ее дыхание. Она спит, но спит неспокойно.        — Калеб!        Он откликается, торопится на звук. Неважно, какая из ее версий зовет, — главное, он оказался рядом.        — Брат! Калеб! — тяжело дышит, тихо хнычет сквозь сон.        — Я здесь, сестренка. — Калеб слышит рядом с ней другой голос и делает шаг назад.        Глаза привыкают к мраку. Он видит ее и — рядом, в одной постели, под одним одеялом — другую версию самого себя. В этом мире она не одна.        — Голодна? Тебе плохо? — голос другого его становится хриплым, подрагивает.        Она просыпается, закутывается в его объятия. Он целует ее макушку, кладет подбородок на голову и замирает в таком положении до рассвета.        Калеб подходит к окну. Небо становится светлее, низкое, тяжелое. За окном — небольшой город, другое время, наверное, далекое прошлое. Город начинает оживать, появляются прохожие. Первый показался странным, нелепо двигался. Может, перебрал ночью или нездоров. Еще немного посветлело, затем — день замер в полумраке.        Людей стало больше. Их действия были логичными и предсказуемыми: открывались магазины, лавки, таверны, торговцы говорили с посетителями, кто-то беспорядочно водил большой метлой по камням улицы, но стоило понаблюдать за ними пару минут, и становилось ясно — это не люди. Они двигались неправильно: слишком резко, хаотично или, наоборот, будто парили над дорогой с пугающей заторможенностью.        Другой Калеб давно не спит, но почти не шевелится. Даже дышит замедленно, настоящий Калеб это знает: сам не раз так делал. Не хотел, чтобы проснулась от того, что не спит он.        Позже, возможно, ближе к обеду, другой Калеб будит ее поцелуем, таким, какой настоящий Калеб не посмел бы представить.        — Ты пропустишь праздник, засоня. Я не могу отказаться и тем более не готов встретиться с последствиями твоего гнева, если уйду без тебя. Вставай. Он надевает на нее тяжелый ханьфу, расшитый узорами, тщательно подбирает каждое украшение, заплетает косы с искусной ловкостью — их плетением настоящий Калеб тоже овладел в совершенстве.        — Они не узнают, кто мы?        — Я замаскировал нашу ауру. Будут думать, что мы тоже злые призраки.        Двое, и третий следом, выходят на улицу. Призраки подтягиваются на праздник: пир под открытым небом, прямо на площади. Расставлены большие столы, жарятся три звериных туши. Один уродец играет на скрипке, второй — на рояле. На пиру оживленно. Жители обмазались пугающим гримом, нарядились в нелепые одежды и танцуют безумные танцы. Стоит немного привыкнуть, и призраки начинают казаться забавными и все больше походить на людей.        Те, кто не танцует, расселись за столами. Периодически бросая взгляды на туши на вертеле, призраки занимают друг друга разговорами.        Она стоит со своим Калебом в небольшом отдалении, одной рукой обнимает его за талию. Вертит головой с задором и любопытством и в перерывах между вопросами прислушивается к разговорам.        — Громыхать стало чаще. На севере все затоплено. Предсказывали две тысячи лет, а прошло три. Конец света близок?        — Какие три, пятнадцатое столетие началось только! Я в этом городе с основания.        — Никто ничего не предсказывал. Чем читать такие глупости, лучше и вовсе не уметь читать!        — А ты за три тысячи лет мог бы и научиться!        Она тревожится, и оба Калеба это сразу замечают.        — Калеб, это правда? Катастрофа близко? Ты говорил, что все исправил.        — Ты будешь слушать их, а не своего брата? Они ничего не знают, грязные сплетники. Сочиняют истории, чтобы от скуки не начать поедать друг друга. Туши подали на стол. Призраки продолжают общаться, но стали напряженными, дергаются, будто голодные звери, готовые в любой момент наброситься. Все едят мясо руками. Кто-то, расправившись со своей порцией, приносит из прилавка сырое и отрывает кусок зубами так жадно, что кровь стекает по подбородку.        Другой Калеб заявляет, что не для того полдня подбирал серьги для ее милых ушей и подводил ее красивые глаза, чтобы слушать и смотреть на эту грязь, и уводит ее подальше. Двое вспархивают на крышу, третий — следом.        — Если конец света все же наступит, пообещаешь, что будешь рядом?        — Конечно. Я никогда тебя не оставлю.        Он обнимает ее, протягивает вино. Они выглядят счастливыми и умиротворенными. Внизу призраки, разделавшись с тушами, начинают главное состязание, соревнуясь друг с другом в жестокости. На прояснившемся, но все еще тусклом небе вырисовывается черная трещина. Доносится раскатистый звук, похожий на грохот взрыва, земля сотрясается. Призраки ненадолго затихают, но вскоре продолжают празднование.        Сосуд с вином опустошен наполовину, пара на крыше давно потеряла интерес к происходящему на площади.        — Расскажи мне еще какую-нибудь историю.        — Когда-то давно жили брат и сестра.        Она напрягается, становится серьезной, взгляд мгновенно теряет наивность.        — Она была луной, а он — солнцем. Каждое утро солнце стремилось встать пораньше, чтобы хотя бы на мгновение застать луну в небе, и каждый раз верил, что именно сегодня все получится, но стоило его лучам вспыхнуть над горизонтом на Востоке, луна уже скрывалась на Западе.        Она вздыхает разочарованно, будто ожидала услышать совсем другую историю, но быстро возвращает глазам игривость.        — Что? — смеется Калеб. — Тебе не нравится моя история?        — Я давно не ребенок, а эта сказка для маленьких.        — О, я бы не стал торопиться с выводами. Увидев их страдания, боги сотворили Солнечное затмение — редкое и короткое явление, хрупкий мост между днем и ночью, сливающий их воедино. Это время стало для них священным — время, когда они могли любить друг друга.        — Это ужасная и скучная история. Ждать долгие месяцы, чтобы встретиться на две минуты? Если бы я была луной, я бы осталась стоять на одном месте и любила бы брата каждый день. А кого волнует, как это повлияет на Землю, пусть сам залезает на небо и вертится там тысячелетиями.        Он смеется и заканчивает историю:        — Благодаря затмению люди узнали, что не существует невозможной любви.        Калеб улыбается тоже. Присутствие третьего стало неловким. Спрыгнув с крыши, он бродит вдоль здания, стараясь не терять из вида пару на крыше.        В этом мире он задержался дольше всего. Он не имеет понятия, что влияет на перемещение, и уже начал искать среди призраков лицо знакомого доктора.        Доктора не нашел, но чуть поодаль пустые глазницы на маске из звериного черепа будто смотрят прямо на него. Высокая фигура шамана выделяется среди нелепых призраков.        — Их намерения не выглядят противоестественными, — говорит Калеб, предполагая, что тот его услышит и поймет. Хотел добавить, что они счастливы, и мир вполне себе существует, но сам себя оборвал на полуслове.        — Владыка подземного мира уже знает, что они рано или поздно расстанутся или умрут вместе с миром. Последние несколько сотен лет он прикладывает неимоверные усилия лишь для того, чтобы немного продлить эти мгновения.        — В этом мире они бессмертны? Нет ничего невозможного. Если он нашел способ быть вместе сотни лет, скоро найдет способ обезопасить мир на тысячу. Он не остановится.        — Они сделают выбор сами.        — Ты лжешь.        Калебу не нужно видеть его лица, чтобы почувствовать, как его водят за нос. Ему даже не нужно умение считывать ложь — они никогда не расстанутся добровольно. Теперь, когда он видел ее в будущем своего мира, которому не суждено сбыться, он убежден в этом. Их души связаны.        — Инь и ян в этом мире разделятся, он возродится после череды несчастий и он просуществует в гармонии многие тысячелетия. Она будет править подземным миром, он — миром смертных, и они сами выберут эту судьбу. В этом уникальном месте мы можем обойтись без голословных заявлений. Загляни в недалекое будущее.        *** Ночь. Не видно ничего. Очень тихо. Калеб чувствует, что она рядом. Она близко, и это точно ее дыхание. Она спит, но спит неспокойно. — Калеб! Он ждет, когда его другая версия откликнется. — Брат! Калеб! … — Калеб! Он торопится. Неважно, какая из его версий окажется рядом, — положит руку на плечо, успокоит, ей даже не придется проснуться. Он тянется к ней, но рука проходит насквозь. Здесь он бесплотен. Он принадлежит миру смертных. — Брат! Калеб! — тяжело дышит, тихо хнычет сквозь сон. … — Калеб! Ее лоб покрыт испариной, незаплетенные волосы спутаны. — Брат! … — Брат!