Девять миллиметров шёлка.

      Холод всегда начинался с ног. Он полз вверх по лодыжкам, впитывался в сырые джинсы, пахнущие портовым мазутом, гнилой рыбой и дешевым табаком, а затем мертвой хваткой сжимал ребра. Восемнадцать лет — это возраст, когда кажется, что весь мир можно провернуть вокруг пальца, если у тебя достаточно наглости. У Панталоне её было с избытком. Рожденный в нищете, среди серых бараков, где стены шелушились от сырости, он слишком рано понял простую истину: честный труд кормит только могильных червей. Поэтому он брался за всё. Разносил потайные свертки по темным закоулкам доков, караулил товар у контрабандистов, врался в глаза местным авторитетам, выбивая себе лишний процент. Он хотел дышать полной грудью, а не глотать портовую пыль. Но доки не прощали тех, кто пытался прыгнуть выше собственной головы. Его сдали свои же. Просто за то, что восемнадцатилетний малек стал слишком много считать, слишком внимательно смотреть на чужие кейсы с наличностью и слишком нагло улыбаться старшим. Его зажали в углу полузаброшенного ангара, прямо между ржавыми контейнерами. Хлесткий удар под дых, грязный ботинок на лице и короткий, сухой хлопок, который в замкнутом пространстве показался взрывом. Пуля калибра девять миллиметров вошла чуть ниже ребер, почти неощутимо. Панталоне лежал на бетонном полу, слушая, как снаружи бьется о железную крышу штормовой дождь. Пальцы судорожно, до хруста в суставах, сжимали рану. Но больше всего его выжигала изнутри не боль, а дикая, удушающая обида. На нем был надет темно-серый шёлковый жилет. Его первая настоящая роскошь, купленная на утаенные от трех опасных ходок деньги. Он голодал ради этой ткани две недели, чтобы просто почувствовать себя человеком, а не портовой крысой. И теперь этот проклятый шёлк стремительно тяжелел. Он пропитывался густым теплом, чернел на глазах, намертво прилипая к холодеющей коже. Шёлк и кровь. Панталоне чувствовал, как с каждой каплей, уходящей в бетон, утекают его дурацкие амбиции. Он умирал в грязи, как и все в его чертовом квартале. Тяжелая железная дверь ангара заскрипела, впуская внутрь порцию ледяного ветра. Панталоне едва мог поднять веки. Сквозь мутную пелену он увидел силуэт. Человек шел не таясь, шаги гулко разносились под сводами ангара. Старое, поношенное пальто, за спиной — потрепанный кожаный портфель. Молодой Зандик возвращался после изнурительной смены в припортовой больнице, где подрабатывал помощником врача, чтобы хоть как-то оплачивать аренду своей конуры и редкие, контрабандные реактивы для личных нужд. Его путь в Академию был долгим, и спать ему удавалось от силы часа три в сутки. Зандик остановился. Он не был слепым и прекрасно знал, чем дышит этот район. Увидев лужу крови и скорченное тело мальчишки, он раздраженно выдохнул, и изо рта вырвалось облачко пара. — Твою мать… Только этого мне не хватало, — негромко прошипел Зандик, подходя ближе. Он опустился на одно колено прямо в грязь, бесцеремонно схватил Панталоне за запястье, проверяя пульс. Пальцы были жесткими и пахли дешевым мылом. Зандик прищурился, разглядывая лицо парня, а затем перевел взгляд на рану. — Рано тебе еще в ящик, малек, — проворчал он. Зандик злился на себя за то, что не может просто встать и уйти. В те годы в нем, глубоко под слоем цинизма и усталости, еще билась глупая, мешающая жить капля человеческого сочувствия. Он понимал, за что этот щегол получил пулю, видел его пижонский жилет, но оставить его подыхать здесь... что-то внутри не позволило. Молодой доктор резко рванул замок портфеля, извлекая оттуда завернутый в чистую марлю инструмент, флакон со спиртом и моток плотных ниток. — Слушай меня сюда, шёлк портовый, — он бесцеремонно схватил Панталоне за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Орать будешь — задушу лично. Анестезии у меня нет. Будешь отключаться — бей себя по лицу. Понял? Панталоне не мог ответить, он лишь смотрел. Сквозь туман агонии в его память намертво врезались эти глаза — пронзительно-алые, лихорадочные, в которых горел какой-то еще не сломанный системой огонь. Живые. Не такие, как у мертвецов в доках. Зандик плеснул спирт прямо на рану. Панталоне выгнулся дугой, из горла вырвался сиплый крик, пальцы содрали ногти о бетон. — Лежать! — прикрикнул Зандик, наваливаясь всем телом на его плечи, удерживая. Он действовал без колебаний, выуживая засевшую между ребрами деформированную пулю обычными медицинскими щипцами, металл со звоном упал на пол. Доктор тяжело дышал, его светло-голубые волосы растрепались, пара прядей упала на лоб. Он бросил короткий взгляд на разорванные края дорогой ткани. — Какая качественная ткань, — цинично хмыкнул он, принимаясь шить плоть грубыми, быстрыми стежками. — Жаль, шёлк плохо отстирывается от крови. Потерпи, малый, если сдохнешь — испортишь мне статистику. Я еще ни одного пациента на коленке не потерял. Каждый прокол иглы отзывался в сознании Панталоне. Он хрипел, кусал собственные губы до мяса, но не отводил взгляда от лица своего спасителя. Для Зандика это был просто затянувшийся, чертовски неудачный вторник. Очередной уличный придурок, которого пришлось зашивать впотьмах. Доктор не стал вызывать скорую, он прекрасно понимал: если этот парень окажется в городской больнице, туда тут же приедет полиция. Ранение огнестрельное, мальчишка явно в банде — его закроют в камеру допросов до того, как затянутся швы. А там он либо сдаст кого-то и получит заточку в бок, либо сгниет за решеткой. Зандик не хотел, чтобы его труды пошли прахом. Он провел в этом холодном ангаре еще часа три. Сидел рядом на каком-то ящике, курил крепкие сигареты без фильтра, периодически проверяя пульс Панталоне и силой вливая ему в рот воду из своей фляги, не давая впасть в кому. Когда предрассветный туман за окном начал редеть, Зандик поднялся, закинул портфель за плечо и посмотрел на парня, который уже дышал ровнее, хоть и оставался бледным. — Жить будешь, шёлковый, — сухо бросил Доктор, направляясь к выходу. — Но мой тебе совет: найди себе работу полегче. Считать ты, уверен, умеешь. Вот и считай чужие деньги в банке, а не пули в доках. Больше я тебя зашивать не приду. Дверь захлопнулась. Спаситель ушел, мгновенно вычеркнув этот случай из головы. Он забыл лицо этого восемнадцатилетнего мальчишки через неделю, растворив его в сотнях других лиц, формул и отчетов Академии. Но Панталоне не забыл. Он лежал на полу, прижимая ладонь к свежим, грубым швам, которые стягивали его плоть вместе с остатками разорванного шёлка. В то утро портовый малек умер. На его месте родился Регратор — человек, который поклялся себе, что скупит этот мир целиком, до последнего цента. Но в самом центре его зарождающейся финансовой империи, на самом дне его ледяного сердца, навсегда остался этот ангар. Запах карболки, дешевого табака и алые, безумные глаза человека, который стал для него богом, подарившим вторую жизнь. Одержимость, копившаяся долгие годы, началась именно здесь, под стук портового дождя...

***

      Панталоне вынырнул из сна так резко, будто его вытолкнуло со дна ледяного портового затона. Сердце колотилось в ребра редкими ударами, в ушах все еще стонал ветер и хлестал дождь. Он лежал неподвижно, уставившись в высокий потолок своей спальни. Никакой грязи, никакого мазута... Вокруг простиралась абсолютная тишина пентхауса, нарушаемая лишь едва слышным шурхом климатических систем. Огромные панорамные окна медленно заливал бледный, холодный рассвет, окрашивая тяжелые портьеры цвета бычьей крови в сероватые тона. Регратор медленно выдохнул, возвращая контроль над собственным телом. Пальцы правой руки сами собой скользнули под ткань безупречной халатной рубашки из тяжелого ночного шёлка графитового оттенка. Ладонь привычно нащупала левый бок. Там, чуть ниже ребер, кожа была другой — плотной, неровной, со следами старых грубых стежков. Шрам, который он знал наизусть. Его личное клеймо, оставленное богом из трущоб. Зандик был здесь. В этом же здании, несколькими этажами ниже, в стерильных подземных боксах. За ночь лучшие инженеры и снабженцы Фатуи, поднятые на уши одним коротким звонком Регратора, забили лабораторию передовым оборудованием, центрифугами и реактивами, о которых «Akasha Biotech» не могли бы грезить и в следующей жизни. Все было готово. Но Зандик его не помнил. Для Доктора он был лишь очередным жестоким, извращенным мафиозным боссом, казначеем ОПГ, который ради забавы устроил кровавый аттракцион с «Золотым Дивидендом», а затем беспардонно зажал его на бильярдном столе, пользуясь слабостью и наркотическим угаром. Панталоне почувствовал, как к горлу подступает колючая злость, мгновенно смешивающаяся с обжигающим спазмом внизу живота. Ткань шёлковых трусов натянулась, став невыносимо тесной. Утреннее напряжение давило, мешая думать, требуя немедленного выхода. Панталоне раздраженно прикусил изнутри губу, ощущая металлический привкус вчерашней царапины — след от острых зубов Доктора. Ему нужен был абсолютно трезвый рассудок. Сегодня предстоял сложный день, а вести дела с затуманенной гормонами головой Регратор себе позволить не мог. За последние десять лет через его постель прошли десятки людей. Дорогие шлюхи с фарфоровой кожей, утонченные мальчики из закрытых клубов квартала красных фонарей, порочные женщины, искавшие его покровительства или денег. Все они были одинаковыми. Пустыми, податливыми кусками мяса. Панталоне всегда трахал их без прелюдий, выставляя за двери сразу после разрядки, но по-настоящему его заводило лишь одно: когда в полумраке, закрывая глаза, он мысленно стирал их лица и представлял растрепанные светло-голубые пряди, запах дешевого табака и эти пленительные, бешеные алые глаза. Все это время он спал только с призраком из ангара. Панталоне резким движением развязал шёлковый пояс халата, позволяя дорогой ткани разойтись в стороны. Он приподнял бедра, избавляясь от мешающего белья, и откинулся спиной на гору мягких подушек. Пальцы, украшенные тяжелыми перстнями, легли на горячую, пульсирующую плоть члена. Он обхватил себя у самого основания, ведя ладонь вверх, и шумно выдохнул сквозь сомкнутые зубы. Кожа к коже. Но в голове шёл совсем другой процесс. Перед глазами стоял вчерашний VIP-зал. Зандик, сидящий в кресле с безумным огоньком в глазах, Зандик, слизывающий кровь с его собственной губы. Панталоне ускорил темп. Шёлк простыней под его спиной комкался и шуршал от каждого движения бедер. Он закинул одну руку за голову, вцепляясь пальцами в изголовье кровати, а второй продолжал уверенно ласкать себя, ловя рваный ритм собственного сердца. Он представлял, как эти грубые, мозолистые руки ученого — не в белых перчатках, а голые, пахнущие реактивами — сжимают его бедра. Как Зандик наклоняется над ним со скальпелем, смотрит сверху вниз со своим фирменным презрением к человеческой слабости, а затем без предупреждения, вжимает его в матрас. Мысль о том, что этот опасный, дикий монстр теперь заперт в его клетке, вышибала из Панталоне остатки самоконтроля. Дыхание стало прерывистым. Мужчина подался вперед, зажмурившись до цветных кругов под веками. Движения пальцев стали еще быстрее и судорожнее. Внутреннее напряжение достигло пика, и в момент, когда перед мысленным взором алые глаза Доктора расширились от азарта, Панталоне сорвался. Он кончил, издав протяженный, сиплый стон, выгнувшись в пояснице. Густая, горячая жидкость плеснула на его живот, пачкая безупречную кожу прямо поверх старого, неровного шрама. Регратор тяжело обмяк на подушках. Грудь высоко и часто вздымалась, шёлковый халат сполз с плеч. Прошло несколько минут, прежде чем его пульс пришел в норму, а дыхание выровнялось. На смену обжигающей похоти пришла привычная, по-зимнему ледяная ясность ума. Та, которая помогла портовому мальку перешагнуть через трупы врагов и возглавить теневые потоки огромного города. Он поднялся, взял с прикроватного столика влажное белоснежное полотенце и неторопливо стер следы со своего тела, задержав ладонь на шраме. Физическое напряжение ушло и Панталоне понимал: держать Зандика силой или контрактами — это временная, ненадежная стратегия. Доктор слишком умен, слишком изворотлив, он найдет лазейку или просто создаст яд, который убьет всю верхушку Фатуи за секунду, если почувствует себя загнанной в угол крысой. Ему не нужен был покорный раб. Ему был нужен соратник. Тот, кто добровольно разделит с ним эту кровавую империю. Нужно было во что бы то ни стало заслужить доверие Зандика. Стать для него незаменимым. Сделать так, чтобы Доктор сам, по своей воле, приполз к нему за ресурсами, подопытными и защитой, признав в Реграторе своего единственного хозяина и покровителя. И если для этого главе преступного мира придется сжечь пару кварталов, подделать правительственные отчеты или преподнести Доктору головы его врагов на серебряном блюде — господин Девятый сделает это без тени сомнения. Панталоне подошел к ростовому зеркалу, накидывая халат и затягивая пояс. В отражении снова стоял Регратор — безупречный, хладнокровный, с вежливой и пугающей улыбкой. — Скоро ты все вспомнишь, Доктор, — тихо произнес он своему отражению. — Я заставлю тебя вспомнить. Он нажал кнопку селектора на стене: — Мою машину к главному входу. И подготовьте конвой в подвальный сектор. Пора навестить нашего гостя.

***

Подвальный сектор особняка не имел ничего общего с заплесневелыми подземельями, в которых обычно держали должников. Здесь пахло дорогой пластмассой, полированным хромом и безупречно чистой сталью. Зандик стоял посреди огромного зала, и его руки, все еще покрытые мелкими химическими ожогами, мелко дрожали. Он не верил. Просто не мог заставить свой разум принять эту реальность. Вокруг него высились шкафы из матового стекла, заполненные реактивами высшей пробы — здесь были редчайшие изотопы, стабилизированные нейротоксины, чистейшие аминокислоты, о которых в «Akasha Biotech» даже не смели заикаться. На массивных столах дремали новейшие электронные микроскопы, лазерные скальпели и центрифуги с числовым управлением. Доктор едва ли не скулил от накатившего, удушающего восторга. Он переходил от одного прибора к другому, ласково, почти интимно касаясь подушечками пальцев гладких металлических корпусов. Ему хотелось зарыться лицом в эти коробки, вдыхать запах свежего заводского пластика, пересчитывать стеклянные колбы. Действие вчерашней таблетки Панталоне сошло на нет, оставив легкую сухость во рту, но Зандику было плевать. Мысль о том, что еще вчера он едва не схватил пулю в висок на кровавой игре, стерлась, уступив место незамутненному экстазу творца, которому наконец-то вернули его крылья. Он был пьян этой роскошью. Тяжелая герметичная дверь за его спиной со звучным пшиком разошлась в стороны. Зандик неохотно оторвался от созерцания линзы микроскопа и обернулся. Двое исполнителей Фатуи в безжизненных фарфоровых масках лисиц бесцеремонно выволокли в центр комнаты человека. Тот был связан по рукам и ногам плотным капроновым шнуром, его некогда дорогой костюм превратился в грязное месиво, а на оплывшем от жира лице красовались сочные, наливающиеся чернотой гематомы. Доктор замер, алые зрачки сузились до размеров игольного ушка. Господин Вахрам… Его бывший директор. Человек, который вчера швырнул ему в лицо перечеркнутую заявку и обещал заменить его тремя счастливыми выпускниками. Следом за конвоем в лабораторию неторопливо вошел Панталоне. Казначей выглядел безупречно: трехсоставный костюм глубокого винного оттенка, идеально накрахмаленный воротничок и золотая цепочка очков, мерно покачивающаяся в такт его шагам. Он мягко улыбнулся, скользнув взглядом по взвинченной фигуре Доктора. — Вы ведь говорили, мой дорогой Доктор, что для вашего проекта «Сегментация» вам катастрофически не хватает качественного материала? — Он подошел ближе, изящным жестом поправив переносицу очков. — Наша организация очень ценит время своих сотрудников. К слову, счета «Akasha Biotech» полностью арестованы, фирма с потрохами перешла под ваше личное управление. Ну а господин Вахрам… изъявил горячее желание стать вашим первым спонсором. Точнее, его тело. Вахрам, услышав это, издал дикий, животный всхлип. Из его разбитого носа потекла струйка крови, перемешанная со слезами. Он судорожно задергался на полу, пытаясь подползти к ногам Зандика, пачкая дорогой линолеум. — З-Зандик… Пожалуйста… — заскулил директор, захлебываясь собственными соплями. — Я пошутил вчера! Ты гений, слышишь? Я всегда знал, что ты великий ученый! Я дам тебе любые деньги, я перепишу на тебя всё! Не отдавай меня им… Зандик! В этот момент в голове Доктора что-то окончательно перемкнуло. Вся его прошлая жизнь — десять лет унижений, серости, страха перед увольнением и неоплаченной ипотеки — лопнула, похожая на мыльный пузырь. Страх перед мафией, перед Панталоне, перед будущим просто растворился, освобождая место для леденящего душу научного безумия и мести, о которой он так грезил. Зандик медленно подошел к операционному столу, на котором на штативе уже были закреплены наборы инструментов. Лицо разгладилось, приобретя выражение пугающего спокойствия. Он потянул за кольцо и извлек из стерильного чехла длинный, матово поблескивающий скальпель. — Вы говорили, что мои исследования — это псевдонаучный бред, господин Вахрам? — почти ласково произнес Зандик, поворачиваясь к распластанному директору. На губах зазмеилась тонкая, уродливая ухмылка. — Что это не принесет компании ни цента? Давайте проверим. Кажется, вы очень переживали за линию «бодрое утро». Сейчас у нас будет по-настоящему бодрое утро. По кивку Панталоне охранники подхватили обмякшую тушу Вахрама и швырнули её на высокий металлический стол, намертво фиксируя конечности тяжелыми кожаными ремнями. Директор орал так, что едва не лопались связки, его жирный живот судорожно вздымался. Зандик подошел вплотную, набрал в шприц прозрачную, чуть вязкую жидкость из нового флакона. — Это специализированный миорелаксант с местным блокиратором шокового порога, — спокойно объяснил Доктор, вонзая иглу прямо в яремную вену Вахрама. — Ваше сердце не остановится от болевого шока, господин директор. И вы будете находиться в абсолютном, чистейшем сознании до самого конца. Мне нужно видеть, как ваши синапсы реагируют на внешние раздражители в режиме реального времени. Проверим, так ли крепка человеческая слабость, как вы утверждали. Через тридцать секунд крики Вахрама оборвались. Препарат подействовал: его тело полностью парализовало, лишая возможности даже пошевелить пальцем, но его глаза, полные дикого ужаса, бешено вращались, а из горла доносился лишь слабый, свистящий хрип. Зандик уверенно, миллиметр за миллиметром, прижал лезвие скальпеля к верхней части грудины Вахрама. Первое нажатие — и бледная кожа легко разошлась, обнажая желтоватый подкожный жир. Кровь хлынула густой, темной струей, стекая по металлическим желобам стола. Доктор моментально погрузился в процесс. Он сделал глубокий Y-образный разрез от плеч к мечевидному отростку и вниз, до самого лобка. В воздухе мгновенно разлился приторно-сладкий запах парного мяса и железа. Зандик взял металлические ретракторы — расширители ребер — и с мокрым хрустом развел края грудной клетки в стороны. Отрезанные пласты кожи и мышц обнажили пульсирующее, судорожно сжимающееся сердце и серовато-розовые мешки легких, которые продолжали раздуваться под действием аппарата искусственного дыхания. — Смотрите внимательно, господин Вахрам, — прошептал Зандик, наклоняясь так низко, что пара светло-голубых прядей его волос едва не коснулась обнаженных ребер директора. — Вот это — межреберные нервные пучки. Ваша гордость. Ваша эволюция. Доктор взял пинцет и аккуратно, даже с нежностью, подцепил тонкий, белесый тяж нерва. Вахрам на столе вытаращил глаза так, что казалось, они вот-вот вывалятся из орбит, его зрачки сузились, а парализованное тело прошила едва заметная, мелкая судорога. Зандик, слой за слоем, пробивался к позвоночному столбу, обнажая спинномозговой канал. Руки уже по локоть были в чужой, горячей крови, брызги украсили его лицо, но он не замечал этого. Бормотал под нос формулы, фиксировал показатели на мониторах, подключал к обнаженным нервам Вахрама тонкие титановые электроды из набора Фатуи, проверяя проводимость токов. Это было долгое, изощренное препарирование живой, все еще мыслящей материи. Зандик вычищал из человека всё лишнее, обнажая саму суть биологической машины. Панталоне стоял чуть поодаль, опершись ладонями в перчатках на серебряный набалдашник своей трости. Он не отводил взгляда ни на секунду. Сквозь идеальные стекла очков его зрачки расширились до предела, заполнив почти всю радужку. В его груди, прямо там, где под шёлком рубашки прятался старый шрам, разливалось почти болезненное торжество. Крупные мафиозные громилы в масках лисиц, которые за свою жизнь забили до смерти не один десяток конкурентов, сейчас медленно бледнели. Один из них не выдержал, отвел глаза в сторону и шумно сглотнул, прижимая руку к воротнику. Эта холодная жестокость, смешанная с восторженным угаром ученого, пугала их больше, чем любой расстрел. А Регратор смотрел и понимал: его инвестиция была гениальной. Этот безумный голубоволосый хищник со скальпелем в окровавленных руках был идеален. Монстр, которого он искал долгие годы, наконец-то занял свое место в его золотой клетке. И Панталоне готов был дать ему весь мир, лишь бы этот монстр продолжал так улыбаться. Зандик сделал последний, глубокий надрез, фиксируя зажим на разорванной артерии. Аппараты за его спиной выдали длинный, монотонный писк — сердце Вахрама окончательно остановилось, превратив бывшего директора в остывающую груду иссеченной, бесполезной плоти. Но Доктору уже не было до него дела. В его голове, разогнанной перенесенным шоком и остатками вчерашнего стимулятора, выстраивались колоссальные, невероятные логические цепочки. Проводимость синапсов при искусственно заблокированном болевом пороге превзошла все его теоретические расчеты. Это был прорыв. Самый настоящий триумф, который он так долго вынашивал в своей нищей каморке. — Блокнот… где он… — лихорадочно пробормотал Зандик, не замечая, как его собственный голос срывается на сиплый хрип. Он судорожно рванул полы своего заляпанного реактивами пальто, выуживая из внутреннего кармана старый, потрепанный блокнот в кожаном переплете. Пальцы, липкие от темной, уже начинающей подсыхать крови Вахрама, оставляли жирные багровые отпечатки на пожелтевших страницах. Зандик схватил огрызок карандаша и принялся бешено набрасывать новые формулы, графики и каскады нейронных связей. Он строчил строку за строкой, задыхаясь от нетерпения, боясь упустить хотя бы одну деталь этого безумного откровения. Когда финальная, жирная точка была поставлена, Доктора резко накрыл откат. Адреналиновое марево, державшее его каркас последние полчаса, стремительно рассеялось. Руки отяжелели, в висках застучала давящая боль, а легкие обожгло тяжелым, застоявшимся запахом сырого мяса и железа. Доктор медленно перевел дыхание и обернулся. Панталоне все еще стоял там, у края операционной зоны. Он не шевелился, словно все это время был лишь частью роскошного интерьера лаборатории. И именно сейчас, когда угар безумия отступил, Зандика прошибло опасным осознанием реальности. Мелкий химик из промзоны исчез, но вместо него здесь остался человек, который добровольно, не глядя, подписал контракт о «полном владении субъектом». Он продал себя. Продал этой ОПГ, этим людям в масках и человеку, который сейчас смотрел на него с нечитаемым выражением лица. Шаги Регратора по безупречно чистому глянцевому линолеуму прозвучали мягко, он сокращал дистанцию медленно, наслаждаясь каждым мгновением чужого замешательства. Приторный шлейф его парфюма — серая амбра, дорогой табак и едва уловимые ноты выдержанного вина — мгновенно заполнил пространство, вытесняя вонь вскрытого тела. Панталоне остановился вплотную, расстояние между ними сократилось до жалких нескольких сантиметров, и Зандик физически ощутил исходящее от казначея удушливое тепло. Градус психологического и сексуального напряжения взлетел до предела. Казначей медленно запустил руку в нагрудный карман своего винного пиджака и извлек оттуда белоснежный, идеально отглаженный платок из плотного шёлка. Пальцы, украшенные золотыми перстнями, действовали без какой либо брезгливости. Панталоне приподнял руку и мягким, нежным движением прижал ткань к лицу Доктора. Он принялся неторопливо, аккуратно стирать густые, уже подсохшие капли чужой крови с его бледной скулы, подбородка и лба, точно копируя свои же жесты из вчерашнего VIP-зала. Сквозь стекла очков глаза Панталоне блестели лихорадочным азартом. — Ты прекрасен, когда не сдерживаешь себя, Доктор, — выдохнул он. Зандик дернул головой, разрывая этот удушающий контакт и заставляя шелковый платок соскользнуть. Он не собирался ломаться под этим взглядом. Алые зрачки вспыхнули дикой гордостью, а губы искривились в дерзкой ухмылке, обнажая прикушенную вчера губу. — Я подписал твой контракт, Регратор, — процедил Зандик. — Но не думай, что ты владеешь моим разумом. Можешь забрать мое имя, мою свободу, мою лабораторию. Но то, что находится у меня в голове, тебе не купить ни за какие миллиарды твоих Фатуи. Панталоне не разозлился, напротив, его улыбка стала шире, обнажая идеально ровные зубы. В этой улыбке не было тепла — только безграничное, торжествующее превосходство человека, который точно знает, что жертва уже запуталась в его сетях. Он сделал еще полшага вперед, практически вжимая Доктора спиной в край операционного стола, где все еще лежало тело Вахрама. Панталоне медленно завел руку за спину Зандика, ладонь легла на основание шеи ученого и плавным движением скользнула вниз, вдоль всего позвоночника. Он словно пересчитывал каждый позвонок сквозь тонкую ткань рубашки и поношенное пальто, изучая анатомию своего нового приобретения. Зандик замер, чувствуя, как по спине от этого прикосновения прокатилась волна колючего, неестественного жара. Панталоне наклонился к самому его уху. Горячее дыхание казначея обожгло кожу, заставляя голубые пряди волос Доктора слегка качнуться. — Твой разум принадлежит науке, Зандик. А вот твое тело… — Панталоне сделал короткую паузу, и его пальцы у поясницы Доктора сжались сильнее, фиксируя его положение. — Осторожнее со скальпелями, Доктор. Шёлк очень плохо отстирывается от крови. Регратор отстранился так же резко, как и приблизился. Он небрежно бросил испачканный шёлковый платок прямо на залитую кровью грудь Вахрама, развернулся на каблуках и направился к выходу. Тяжелое пальто плавно взметнулось, а цепочка очков тонко звякнула. Герметичная дверь лаборатории со звучным пшиком разошлась и захлопнулась за его спиной, оставив Доктора в абсолютном одиночестве. Зандик так и остался стоять, намертво замерев у края стола. Окровавленный скальпель, который он все еще сжимал в правой руке, вдруг показался невероятно тяжелым. Слова Панталоне продолжали бить в его черепную коробку, выжигая остатки мыслей. «Шёлк очень плохо отстирывается от крови…» Внутри его разума, который он так яростно защищал, что-то взорвалось. Перед глазами безумным калейдоскопом замелькали образы, которые он похоронил десять лет назад за ненадобностью. Сырой ангар. Проливной портовый дождь. Запах дешевого мыла, карболки и… восемнадцатилетний, полумертвый мальчишка в разорванном, пропитанном кровью шёлковом жилете, которого он зашивал на грязном бетоне. Мальчишка, которому он сам, уходя в туман, бросил точно такую же циничную фразу. Зандик медленно перевел взгляд на закрытую дверь, чувствуя, как внутри все стягивается в тугой, удушливый узел бешеного, нереального дежавю. Ужас и дикое, извращенное восхищение затопили его сознание. Этот чертов казначей… Этот Регратор… Он не просто купил его вчера в баре. Он всю жизнь ждал этого момента.