Девять миллиметров шёлка.

      Герметичная дверь закрылась с тяжелым звуком, отсекая элегантные шаги Панталоне. В ту же секунду кардиомонитор у изголовья стола перешел на монотонный, нескончаемый писк, сообщая стерильным стенам, что господин Вахрам окончательно перестал быть биологической структурой. Зандик стоял неподвижно, скальпель в его правой руке — длинный, испачканный до самой рукояти густой, начинающей поблескивать в свете ламп кровью — мелко вибрировал, металл стучал о ногти с едва слышным звуком. В ушах звоном, выжигая остатки здравомыслия, намертво засела финальная фраза казначея. «Шёлк очень плохо отстирывается от крови». Сначала в груди, прямо под ребрами, там, где скопился удушливый, липкий ком из унижений, зародился странный, щекочущий звук. Зандик судорожно втянул носом холодный воздух, пропахший парным мясом и антисептиками. Губы его поползли в сторону, кривясь в уродливой судороге. Он издал хрип. Короткий, сиплый, похожий на кашель курильщика. Но уже через секунду стерильные стены содрогнулись от звука, который заставил бы любого нормального человека броситься к выходу без оглядки. Зандик закинул голову назад, и из его горла вырвался абсолютно безумный смех. Расхохотался так, что лопались мелкие капилляры в и без того алых глазах. Тело его швыряло из стороны в сторону, он уперся свободной левой рукой в окровавленный край операционного стола, пачкая пальцы в остывающем жире Вахрама, и продолжал заливаться раздирающим связки смехом. У мужчины начинался почти психотический приступ — то состояние, когда разум лихорадочно собирает куски мозаики и вдруг осознаёт, насколько грандиозно, извращённо и по-кинематографически его поимели. Его. Гения. Доктора, презирающего человеческое стадо. Его разыграли как последнего придурка на ярмарке. Подсунули таблетку, дали покрутить барабан револьвера, привели директора, обставили все как "щедрый жест мафиозного босса"... А на самом деле Панталоне просто сидел в своем шёлковом коконе и ждал. Ждал, пока до тупоголового ученого дойдет, чьи именно пальцы вчера до хруста сжимали его талию на изумрудном сукне. Смех оборвался резко, перейдя в свистящий всхлип. Зандик тяжело обмяк, тяжело дыша и уставившись в никуда. В его мозгу, словно под действием детонатора, одна за другой рушились стены, за которыми он десять лет хоронил воспоминания об уличных потрохах. Туман рассеялся. Перед глазами, ярче любого неонового экрана, встало лицо восемнадцатилетнего недоноска из портового ангара. Теперь, когда картинка сложилась, Зандик ощутил почти физический шок. Как он мог не узнать его сразу? Ответ выползал из памяти сам, вполне логичный. Десять лет назад на бетонном полу в луже мазута и собственной мочи валялся серый, истощенный малек. У него были дикие, заплывшие от побоев глаза, обломанные ногти, которыми он цеплялся за жизнь, и дешевый, паршивый шёлковый жилет, который тот купил на ворованные копейки. Зандик тогда зашивал кусок уличного мяса. Полудохлую крысу, у которой не было даже имени — только наглость и неровный пульс, угасающий под пальцами. А то, что выросло из этого мальчишки сейчас... Регратор. Господин Девятый. Теневой казначей огромной, пугающей империи, холеный, безупречный хищник в костюме стоимостью в боснословные деньги. Человек, у которого на лице не осталось ни одной черты того портового отребья. Богатство, власть и лед перекроили того пацана полностью, превратив его в идеальное чудовище с золотой цепочкой на очках. Панталоне стер свое прошлое, оставив от него только шрам под рубашкой и эту маниакальную одержимость своим спасителем. Зандика затрясло сильнее. Чужая кровь на его лице — на скулах, на лбу, запутавшаяся в светло-голубых прядях — начала подсыхать, стягивая кожу плотным слоем. Один из охранников в маске лисицы, переступив с ноги на ногу у двери, робко кашлянул: — Доктор… Приказать зачистить бокс? Вам нужно пройти в душевую, господин Регратор просил передать, что… — Закрой пасть, — не оборачиваясь, процедил Зандик. Он медленно поднял руки к лицу, посмотрел на свои ладони. Кровь Вахрама въелась под ногти, забилась в мелкие трещины на коже, покрывала пальцы бурой коркой. Охранник сунулся было к нему со стерильной салфеткой, но Зандик резко, с бешеным предупреждением в глазах, выставил вперед клинок скальпеля. — Назад. Не трогать меня. Он не собирался смывать эту грязь, ему нужно было это липкое ощущение чужой смерти на коже. Панталоне хотел поиграть в воспоминания? Хотел вытащить наружу тот ангар? Отлично. Доктор вернет ему его должок в полном объеме. Размашистым шагом, не выпуская из пальцев окровавленный инструмент, Зандик направился к выходу из лаборатории. Полы его старого пальто, иссеченные брызгами и химикатами, тяжело хлопали по голенищам ботинок. Когда он приблизился к тяжелым дверям, двое громил в фарфоровых харях медведей синхронно дернулись, их руки автоматически потянулись к кобурам на поясах. Зандик даже не замедлил ход, он шел прямо на них, глядя сквозь растрепанные голубые волосы своими алыми, лихорадочными глазами. В его облике сейчас было столько дикого, ничем не сдерживаемого безумия, что исполнители Фатуи невольно замерли. Но дело было не только в страхе. Громилы вспомнили жесткий, не терпящий возражений приказ Регратора, отданный перед спуском: «Что бы Доктор ни делал, куда бы ни шел — не сметь касаться его. Он — неприкосновенный актив. Спрошу с каждого лично». Медвежьи маски синхронно отступили назад, освобождая проход к лифтовой шахте, двери разошлись с тем же влажным пшиком. Зандик шагнул в зеркальную кабину, с силой вдавив окровавленным пальцем кнопку верхнего этажа — туда, где за панорамными стеклами сидел его «пациент». Лифт тронулся вверх, и Доктор, глядя на свое жуткое, перепачканное отражение, медленно перебирал пальцами рукоять скальпеля. Рассудок медленно занимал своё место вновь, но теперь он был страшен — холоден, ясен и лишён всякого милосердия. Он шел обратно, возвращать контроль над собственной клеткой. Тяжелые дубовые двери кабинета распахнулись от резкого толчка, даже не стукнув о стены, и Зандик стремительно вошел внутрь. В просторном помещении царил глубокий полумрак, который лишь частично разбавлялся холодными огнями ночного города, проникающими сквозь панорамное остекление. Панталоне сидел за своим огромным письменным столом, расслабленно откинувшись на высокую кожаную спинку кресла. В его руке был хрустальный бокал с густым вином, которое он медленно покачивал по кругу, заставляя жидкость оставлять медленно стекающие дорожки на стекле. Казначей не вздрогнул, не поднял бровей и даже не пошевелился — он ждал этого визита каждую секунду с того самого мгновения, как за ним закрылась дверь подземной лаборатории. На его губах все еще блуждала едва заметная, вежливая ухмылка, которая теперь вызывала у Доктора удушающую ярость. Между ними не было сказано ни единого слова приветствия. Зандик преодолел разделяющее их расстояние всего в три длинных шага, стремительно обошел широкий дубовый стол и, не давая мужчине допить, мертвой хваткой вцепился в лацканы его безупречного, сшитого на заказ пиджака. Он с силой дернул Панталоне вверх, заставляя его резко подняться на ноги. Хрустальный бокал выпал из пальцев казначея, со стуком покатился по ковру, разливая темную лужу, но Панталоне даже не взглянул на него. Он не оказал ни малейшего сопротивления, послушно следуя за яростным рывком чужих рук, а в его глазах, скрытых за поблескивающими стеклами очков, горел торжествующий экстаз, который он больше не считал нужным прятать за маской вежливости. Зандик прерывисто дышал, чувствуя, как от казначея пахнет дорогим парфюмом, который сейчас казался ему омерзительным. Его свободная левая рука, все еще покрытая бурыми разводами подсыхающей крови Вахрама, рванулась к белоснежной рубашке мужчины. Пальцы намертво сжались на тонкой ткани, и Доктор с треском рванул её на себя. С отчетливым звуком полетели в разные стороны мелкие пуговицы, стуча по лакированному дереву стола, а на дорогой шёлк легли грязные, кровавые полосы. Распахнутая рубашка обнажила бледную, гладкую грудь Панталоне, посреди которой уродливым напоминанием белел неровный, сильно стянутый шрам от девятимиллиметровой пули. Зандик, не колеблясь, с силой вдавил свои испачканные пальцы прямо в центр этой плотной поврежденной ткани, глубоко вонзая ногти в старую рану. Панталоне резко вздрогнул, из его груди вырвался рваный выдох от острой физической боли, но его лицо по-прежнему оставалось пугающе удовлетворенным. Доктор наклонился к нему так близко, что их губы почти соприкасались, и казначей мог чувствовать лихорадочное дыхание ученого. — Ты думаешь, что купил меня, мальчишка? — зашипел Зандик ему прямо в губы. — Я собрал тебя из кусков в грязном ангаре. Ты — моя работа. Плохая, кривая работа. Твоя империя построена на моих нитках. Я подарил тебе жизнь, и я могу забрать её обратно прямо сейчас этим скальпелем. Несмотря на то, что пальцы Зандика уходили глубоко в живую ткань, заставляя края старого шрама белеть от нечеловеческого давления, Панталоне лишь слегка запрокинул голову назад. Из его горла вырвался тихий, хриплый смех, который плавно перешел в глубокий выдох. В этом звуке не было ничего, кроме болезненного, почти непристойного удовлетворения — того опасного восторга, который уже почти становится экстазом. Его свободная ладонь, украшенная тяжелыми золотыми перстнями, медленно и плавно поднялась вверх, ложась поверх запястья Доктора. Хватка казначея оказалась неожиданно крепкой и непреклонной. Он медленно, сантиметр за сантиметром, отстранил окровавленные пальцы Зандика от своей обнаженной груди, заставляя ученого опустить руку, но при этом так и не разжал своего захвата, удерживая его руку. — Ты правда думаешь, Доктор, что наше столкновение вчера в баре было чистой случайностью? — тихо спросил Панталоне. Он плавно отпустил руку Зандика и, не совершая ни одного лишнего движения, выдвинул глубокий нижний ящик своего тяжелого дубового стола. На лакированную, гладкую деревянную поверхность с весомым стуком упала массивная черная папка-скоросшиватель. На её корешке не было никаких надписей или маркировок, только стальной зажим удерживал внутри сотни плотных, плотно подогнанных друг к другу листов. Зандик на секунду замер, буравя казначея лихорадочным взглядом из-под растрепанных голубых прядей, а затем резко рванул завязки папки. Он принялся перелистывать страницы, и с каждым новым документом, с каждой прочитанной строчкой лицо его бледнело все сильнее, пока не приобрело оттенок кафеля его подземной лаборатории. В папке аккуратными рядами лежали официальные бланки Академии десятилетней давности. Приказ об аннулировании его главного исследовательского гранта. Протоколы заседаний этической комиссии, где его ранние расчеты по «Сегментации» целенаправленно и единогласно называли «опасным бредом сумасшедшего». Подписи деканов, ректоров, старых профессоров — всех тех, кому Зандик когда-то кричал в лицо свои обвинения. Но в самом углу каждого листа, под канцелярскими скрепками, красовались едва заметные карандашные пометки о переводе колоссальных сумм со счетов подставных финансовых групп, подконтрольных Фатуи. Следом шли официальные отказы из лучших институтов и закрытых лабораторий мира. Везде была одна и та же формулировка: «В сотрудничестве отказано ввиду несоответствия внутренним стандартам безопасности». И за каждым таким отказом стояли скрытые финансовые следы одной и той же банковской империи Регратора. Доктор лихорадочно листал дальше, и его пальцы оставляли темные, грязные пятна крови Вахрама на пожелтевших бланках. Судебные иски по его неподъемной ипотеке. Документы о принудительном и мгновенном аресте всех его скромных счетов. И, наконец, договор купли-продажи крошечной конторы «Akasha Biotech», датированный еще пять лет назад. Владельцем этого убогого здания на задворках промзоны все это время через сложную цепочку оффшоров числился Панталоне. Суть этой грандиозной фишки доходила до разума Зандика как медленный, полностью парализующий нервную систему яд. Казначей Фатуи не искал его годами по темным подворотням порта, надеясь на счастливый случай. Панталоне нашел своего спасителя почти сразу после того, как сам крепко встал на ноги и заработал свои первые миллионы. Но вместо того, чтобы просто прийти, поблагодарить, выплатить щедрый гонорар или похитить, Панталоне все эти десять лет шаг за шагом, планомерно и безжалостно ломал его жизнь. Это он срежиссировал его позорное, скандальное исключение из Академии, подкупив старых маразматиков на кафедре. Это он перекрыл ему весь кислород в международном научном сообществе, скупая акции исследовательских центров или ставя жесткие ультиматумы их руководству: «Этот человек не должен получить работу». Это он сознательно, через свои банки, загнал Зандика в долговую яму, лишив его возможности покупать качественные реактивы и технику. И это он заставил величайший ум поколения гнить в убогой каморке «Akasha Biotech» за гроши, высчитывая количество мела для таблеток от изжоги. Панталоне аккуратно, год за годом, уничтожал его независимость, его гордость, его ресурсы, целенаправленно доводя ученого до состояния абсолютного отчаяния. Казначей искусственно создал этот затяжной крах ради одной-единственной цели: чтобы в ту самую дождливую ночь у Зандика не осталось вообще никакого выбора, кроме как спуститься на самое дно, в казино «Заполярный». Чтобы великий, гордый Доктор сам, добровольно пришел в его клетку и подписал контракт о полном владении, видя в Панталоне своего единственного спасителя и бога. Панталоне слегка наклонил голову набок, с тихим шорохом поправляя цепочку очков и внимательно наблюдая за тем, как Зандик судорожно сжимает плотные листы документов. — Ты ведь сам говорил мне тогда в ангаре, Доктор, что шёлк очень плохо отстирывается от крови, — почти невесомо произнес Панталоне, делая шаг вперед и заглядывая в расширенные, дикие зрачки ученого. — Десять лет назад ты вытащил меня из грязи в доках и установил свои правила, зашив меня наживую. А я вернул тебе долг. Я планомерно уничтожал твою автономию, потому что сытый, признанный миром гений никогда бы не согласился на мои условия. Мне нужен был не просто ученый в чистом халате, мне нужен был монстр, у которого отняли всё, кроме его ярости и его одержимости. Я спас тебя от нищеты и безвестности, Зандик. Но на своих жестких, извращенных условиях. Теперь мы квиты. Зандик смотрел на ровные, безжалостные строчки документов, и вся реальность вокруг него начала тошнотворно перекашиваться. Звуки работающей вентиляции и гул далекого города за панорамным стеклом отдалились, превратившись в невнятный шум, словно он внезапно оказался глубоко под водой. Воздух в кабинете будто исчез — грудь по-прежнему пыталась вдохнуть, но каждый вдох обрывался в горле. Гнев и страх — даже тот страх, который Доктор считал всего лишь примитивной биологической погрешностью, — не имели к происходящему почти никакого отношения. Его захлестнуло глубокое, парализующее головокружение — состояние, при котором привычная картина мира, выстраиваемая годами, рассыпается в мелкую пыль за долю секунды. Десять лет. Три тысячи шестьсот дней его личного, беспросветного ада. Каждая его неудача, каждый яростный спор на кафедре, каждый закрытый перед самым носом научный фонд, каждый судебный иск по просроченным кредитам и, наконец, эта убогая, удушающая каморка в «Akasha Biotech» — все это не было случайным стечением обстоятельств. И даже не глупостью старых профессоров или капризами фармацевтического рынка. Ювелирно просчитанная, холодная математическая стратегия... Каждая его беда, каждая капля отчаяния, заставлявшая его по ночам зубами скрипеть от бессилия, были взвешены, одобрены и оплачены человеком, который сейчас стоял напротив. Перед Зандиком сидел не просто выживший портовый мальчишка, ведомый слепой уличной страстью или желанием отблагодарить своего спасителя. И не банальный криминальный авторитет, добравшийся до легких денег и дорогих шёлковых костюмов. Перед ним сидел расчетливый, терпеливый психопат. Человек, который превратил целое десятилетие своей жизни, миллионы долларов и колоссальное теневое влияние в одну колоссальную ловушку. Просто для того, чтобы слой за слоем, содрать с Доктора его гордость, перекрыть ему весь кислород в мире и запереть в подвальном боксе под своим особняком. Зандик почувствовал, как к горлу подкатывает физическая тошнота. Пальцы, все еще покрытые коркой подсохшей крови, судорожно сжались на краях черной папки, намертво сшибая и сминая плотные листы. Его эго, его абсолютная уверенность в собственном превосходстве над человеческим стадом были не просто уязвлены — их растоптали, превратив в фарс. Он-то думал, что держит Панталоне на мушке, думал, что вчерашний поцелуй на бильярдном столе и контракт — это его личная победа, плата за безлимитные ресурсы. А на деле он сам все эти десять лет был лишь послушным объектом в чужой транзакции. Его вели на поводке к этому казино так планомерно и аккуратно, что он даже ни разу не оглянулся. Панталоне бесшумно обошел широкий дубовый стол и оказался у него за спиной. Зандик не шевельнулся, он не попытался развернуться, не поднял скальпель, который все еще сжимал в онемевших, грязных пальцах. У него просто не осталось на это внутренних сил, его воля на мгновение оказалась полностью парализована весом вскрывшейся правды. Мир плыл перед глазами, превращаясь в размытые неоновые полосы за окном. Казначей аккуратно снял со спинки кресла свое тяжелое, невероятно дорогое кашемировое пальто, пахнущее тонкой кожей, дорогим табаком и безупречной чистотой. Одним бережным движением Панталоне накинул его на худые, сутулые плечи Доктора. Он аккуратно расправил воротник, запахивая плотные полы и надежно скрывая под благородной темной тканью грязную, пропитанную кровью одежду ученого и бурые разводы на его рукавах. Это прикосновение ощущалось как теплая и мягкая клетка, которая окончательно отрезала Зандика от его прошлого. Панталоне наклонился еще ближе, почти касаясь губами шеи Доктора у самого основания черепа и прошептал: — Я вернул тебе долг, Зандик. Ты вытащил меня из грязи в доках. Я вытащил тебя из грязи Акаши. Мы квиты. А теперь иди работать. Твои эксперименты сами себя не проведут. Казначей отстранился, оставляя Зандика стоять посреди кабинета. Доктор застыл, уставившись мертвым, невидящим взглядом в одну точку на полированном дереве стола. Дыхание стало редким, поверхностным. Внутри него, под наслоениями маниакального шока, билась одна-единственная, убийственная в своей иронии мысль. Он проиграл эту партию. Проиграл не вчера в баре и не сегодня в лаборатории. Он проиграл её ровно десять лет назад, в тот чертов портовый вторник, когда из глупого, секундного сочувствия решил не проходить мимо умирающего мальчишки. Когда вытащил пулю и сделал первый стежок грубой нитью на его груди. Каждый узел, который он тогда затягивал на плоти этого парня, на самом деле был петлей, которую он собственноручно вил для своего собственного будущего. Каждое спасенное мгновение жизни Панталоне теперь возвращалось к нему, оборачиваясь золотыми прутьями его нынешнего плена. Оцепенение постепенно сменилось другой реакцией. Холодный исследовательский разум Зандика, ещё недавно работавший с синапсами директора Вахрама, начал обрабатывать новую информацию. Шок не исчез, но он трансформировался в нечто иное. В глубокое, извращенное и пугающее восхищение. Доктор медленно опустил взгляд на свои руки. Пальцы его сами собой разжались, и окровавленный скальпель со стуком упал прямо на стопку документов, пачкая подпись Панталоне на бланке Акаши. Он повернул голову, глядя на безупречный силуэт казначея, который уже возвращался к своему креслу, мир больше не плыл. Зандик понял, что из этой клетки ему не сбежать. Но впервые в жизни он встретил существо, которое было столь же порочным, терпеливым и расчетливым монстром, как и он сам. Игра действительно только начиналась. И правила в ней теперь были совершенно иными. Что-то внутри Зандика внезапно осело и провалилось куда-то вниз. Строчки досье потеряли форму, превратившись в бесформенные чернильные разводы. Он действовал раньше, чем успевал подумать. Мужчина просто шагнул вперед, слепо и тяжело, наваливаясь всем своим весом на стоящего рядом Панталоне. Он вцепился обеими руками в плотную ткань чужого пиджака, судорожно сминая дорогую ткань, и с силой рванул мужчину на себя, а затем толкнул назад. Панталоне громоздко полетел спиной прямо на широкую дубовую столешницу. Из-под его лопаток с шорохом и треском веером разлетелись бумаги, массивная чернильница опрокинулась, заливая дерево и листы густой черной жижей, а хрустальные бокалы со стуком покатились по ковру. Зандик сразу же рванулся следом, навалился сверху, жестко оседлав его бедра и вбивая коленями в дерево, и начал бить. Он просто колотил кулаками куда придется — в плечи, в грудь, в лицо, выплескивая всю панику и злость, что скопились в нем после вскрывшейся правды. — Тварь! Мразь расчетливая! — яростно кричал Доктор. Его дыхание срывалось на хрип, изо рта вылетали злые, бессвязные ругательства. Пальцы, все еще покрытые грязной, подсохшей кровью Вахрама, судорожно рвали ворот рубашки казначея. Тонкий дорогой шёлк поддавался с треском, обнажая бледную кожу и пачкаясь бурыми мазками. Панталоне даже не пытался закрыться. Он лежал на заваленном столе, раскинув руки, и покорно принимал эту хаотичную атаку. На его губах застыла странная улыбка, лицо исказило извращенным удовлетворением: он наконец-то заставил этого ученого чувствовать хоть что-то, пусть даже разрушительную ярость. Это спокойствие взбесило Зандика еще сильнее. Он замахнулся и коротко, с плеча, припечатал кулаком точно в переносицу Панталоне. Под костяшками раздался влажный хруст ломающегося хряща. Тонкие очки со звоном отлетели куда-то к стене, а из носа казначея тут же хлынула густая кровь, мгновенно заливая губы и подбородок. Мужчина резко дернулся, его дыхание перехватило, и на секунду на его лице проступила настоящая боль. На этом его мазохистское терпение закончилось. Панталоне резко выбросил руку вперед и наотмашь влепил Зандику тяжелую пощечину, звук удара получился хлестким и громким. Голова Доктора мотнулась в сторону, светло-голубые пряди взметнулись, а в ушах противно зазвенело. Эта внезапная вспышка боли заставила его на секунду оцепенеть и потерять ориентацию. Казначей воспользовался этой заминкой мгновенно. Он перехватил Зандика за талию, рванулся всем костяком и одним движением перевернул их тела, намертво вжимая Доктора лопатками в стол. Теперь уже Зандик лежал на заваленной столешнице, спиной чувствуя смятые листы собственного десятилетнего краха. Панталоне навалился на него сверху, полностью блокируя ногами его бедра, а его ладони до синяков впились в запястья Доктора, прижимая их к дереву над самой головой. — Лежать, — выдохнул Панталоне. Из его сломанного носа крупными каплями текла кровь, пачкая его щеки и подбородок. — Будешь лежать так, пока твой мозг не начнет соображать. С места не двинешься, пока не успокоишься. Зандик судорожно дергался под ним, выгибая спину, но хватка мужчины была мертвой. Ученый скалился, обнажая зубы, и злобно шипел прямо в окровавленное лицо казначея: — Пусти, портовая шваль! Думаешь, запер меня здесь? Я вскрою тебя от паха до горла, доберусь до твоего чертова сердца и вырву его руками! Ты сдохнешь на этом столе, слышишь меня?! От этого дикого бессилия, от понимания, что он заперт в чужой стратегии и физически не может сбросить с себя это тяжелое тело, глаза Зандика предательски обожгло. Горячие слезы чистой ярости покатились по его вискам, оставляя чистые полосы на испачканной коже. Панталоне смотрел на него сверху вниз, тяжело дыша. Заметив эти слезы, он медленно, ехидно ухмыльнулся, размазывая кровь по своим губам. Наклонился еще ближе, почти вжимаясь своим старым шрамом в грудь Доктора, и медленно, горячим языком слизал соленую влагу с его щеки, пачкая кожу Зандика собственной теплой кровью. — Какая изысканная злость, Зандик, — прошептал Панталоне, обжигая его ухо горячим дыханием. — Ненавидь меня. Запоминай эту ненависть. Теперь она принадлежит мне — точно так же, как и каждый твой следующий вдох...