Девять миллиметров шёлка.

Влажное, горячее прикосновение к щеке отозвалось внутри Зандика такой волной омерзения, что его едва не вывернуло прямо там, на заваленной бумагами столешнице. Чужой язык, слизывающий его слезы, стал последней каплей. Разум гения отключился, уступив место животному инстинкту порвать тварь, которая посчитала себя его хозяином. Доктор не просто хрипел или бесился — он мгновенно использовал ту секунду, когда казначей наклонился слишком близко, поддавшись своему извращенному триумфу. Зандик резко подался вперед, выбрасывая голову навстречу окровавленному лицу Панталоне. Его челюсти раскрылись: он целился зубами прямо в беззащитную шею, желая вырвать казначею кадык, или хотя бы намертво вцепиться в его уже сломанный, сочащийся кровью нос. Панталоне успел среагировать в самую последнюю долю секунды. Он резко отшатнулся назад, выгибая шею, и зубы Доктора с сухим щелчком сомкнулись в пустом воздухе, буквально в миллиметре от его кожи, едва не распоров мужчине щеку. В глазах Панталоне моментально пропал ехидный блеск, и он кое что понял. Это животное перед ним нельзя было переупрямить словами, его бесполезно было дразнить. Этого бешеного доктора нужно было ломать физически, жестко и без малейших сантиментов. Зандик не затих ни на мгновение. Озверев от промаха, он задергался на столе с новой силой, пытаясь достать Панталоне коленом в пах, скинуть с себя его тяжелое, навалившееся тело. Пальцы судорожно заскребли по дереву стола, утопая в липких лужах пролитых чернил и перебирая раскиданный хлам. Он искал хоть что-то — острый осколок разбитого хрустального бокала, тяжелую перьевую ручку, любой предмет, который можно было бы с размаху вогнать казначею прямо в глазницу. Панталоне надоело ловить удары и уворачиваться от ярости своего нового актива. Он навалился на Доктора сильнее, вжимая его бедра в столешницу своим весом так, что дерево жалобно скрипнуло. Одной рукой он намертво прижал предплечья Зандика к столу, а второй рванул собственный галстук, сдергивая его с воротника разорванной рубашки. Несмотря на то, что Зандик извивался под ним, точно пойманная гадюка, и хрипел от бешенства, Панталоне действовал быстро и грубо. Он перехватил запястья Доктора, туго стянул их плотным шёлковым узлом галстука и намертво привязал к литой бронзовой фурнитуре ящика стола. Теперь Зандик потерял всякую возможность бить, оказавшись полностью зафиксированным. Лицо Доктора побагровело от нечеловеческого напряжения и прилива крови, жилы на шее вздулись, готовые лопнуть. Он резко повернул голову и со всей силы выплюнул накопившуюся во рту слюну напополам с чужой кровью прямо в разбитое лицо нависшего над ним казначея. — Сними с меня руки, портовая падаль! — прохрипел Зандик, захлебываясь собственной яростью. — Я отравлю всю твою воду, я сдеру с тебя кожу живьем, ты сдохнешь в таких муках, о которых твоя подвальная шваль даже помыслить не смела! Панталоне молча вытер капли слюны и крови со своей щеки тыльной стороной ладони. Полностью игнорируя весь этот поток проклятий, он резко развернул кисть и наотмашь влепил Зандику тяжелую, хлесткую пощечину. Звук удара получился очень громким, заставив Доктора замолчать. Голова Зандика дернулась в сторону. Он ощутил на языке солоноватый привкус крови — зубы впились в щеку. Пощечина не погасила ярость, она лишь придала ей форму, сжав бешенство в комок. Он замер, прекратив бесполезно дергать стянутыми руками, и уставился на казначея сквозь упавшие на глаза голубые пряди. Панталоне тяжело дышал над ним. Темная кровь из его сломанного носа продолжала мерно падать вниз, пачкая воротник разорванной рубашки и оставляя круглые багровые пятна на бледных ключицах Зандика. Казначей оперся свободной рукой о столешницу рядом с головой Доктора, едва не коснувшись осколков хрусталя, и заговорил: — Послушай меня очень внимательно, Доктор, — процедил Панталоне. — Со мной ты получишь то, о чем твои нищие коллеги не смели даже грезить. Я дам тебе лаборатории, материалы, любые ресурсы и полное забвение твоих грехов. Но если ты продолжишь устраивать этот дешевый уличный шум, создавать мне проблемы и бросаться на меня как бешеная псина... Мне ничего не стоит перечеркнуть этот контракт. Я вышвырну тебя на улицу. Прямо в том рванье, в котором ты пришел. Ты останешься никем, без единого цента, без имени и без права даже подойти к медицинскому оборудованию. Ты сгниешь в канаве, Зандик. Доктор выслушал этот монолог. По мере того как Панталоне говорил, губы Зандика, испачканные бурой смесью из его собственной и чужой крови, снова поползли в сторону. Из его груди вырвался короткий смешок, который быстро перерос в тихий и пугающий хохот. Он смотрел на нависшего над ним казначея с таким издевательским превосходством, словно это Панталоне сейчас лежал связанным на развороченном столе. — Вышвырнешь? Ты? — Зандик прищурился. — Не смеши меня, банкир. Ты можешь сколько угодно разыгрывать из себя хладнокровного босса ОПГ перед своими цепными псами в масках, но мы оба только что смотрели в эту папку. Ты — конченый, маниакальный сталкер. Психопат со слишком большим кошельком, который потратил десять лет, миллионы долларов и кучу связей только на то, чтобы обложить меня со всех сторон, как дичь в лесу. Зандик подался чуть вперед, насколько позволял узел на запястьях, голос опустился до полушепота: — Ты не вышвырнешь меня. Ты просто физически не сможешь этого сделать, Регратор. Я слишком важен для тебя. Твоя империя, твои Фатуи, твоя холеная шкура — все это прах по сравнению с твоей дебильной одержимостью. Если ты выставишь меня сейчас за дверь, вся твоя десятилетняя стратегия, вся твоя жизнь превратится в бессмысленную, глупую пустышку. Ты сдохнешь от тоски в своем шёлковом коконе без своего бога из доков. Ты ведь дышать на меня боишься, мальчишка. Ты купил меня, потому что без меня ты — никто. Обычный портовый воришка, которому просто повезло выжить. Панталоне слушал его, и его разбитое, перемазанное кровью лицо медленно каменело. Когда Доктор замолчал, казначей вдруг коротко, хрипло рассмеялся в ответ. — Ты слишком много разговариваешь для человека, который привязан к моему столу, Доктор, — выдохнул Панталоне. Его рука в тяжелых золотых перстнях без предупреждения вытянулась вперед. Длинные пальцы с силой впились в щеки Зандика, до боли сжимая челюстные суставы и вдавливая плоть внутрь, так что губы Доктора вынужденно приоткрылись, а сам он потерял возможность членораздельно говорить. Панталоне наклонился к нему вплотную, так что их лбы едва не соприкоснулись, и Зандик почувствовал запах его дыхания. — Твой язык — это твой главный враг, Зандик, — прошептал казначей, удерживая его лицо. Пальцы давили так, что на бледной коже Доктора уже наверняка наливались темные синяки. — Да, я потратил десять лет. Да, я переписал под себя твою судьбу. Но не думай, что это делает тебя неприкасаемым. Если мы будем работать слаженно, если ты усмиришь свою гордыню и направишь свое безумие в нужное мне русло — мы достигнем таких небывалых высот, о которых твои профессора из Академии даже помыслить не смели. Твой мозг и мои деньги сокрушат этот город. Мы перекроим этот мир по нашим правилам, Доктор. Но для этого ты должен научиться подчиняться. Как вдруг Зандик затих и перестал дёргаться. Все его тело, секунду назад рвавшееся со стола, обмякло. Он расслабил шею, позволяя голове упасть обратно на испачканные чернилами листья досье, и даже чуть подался вверх, навстречу чужой ладони. Улыбка на лице Панталоне сменилась напряженным подозрением, но Зандик не собирался просто и дальше лежать. Он приоткрыл рот, насколько позволяли давящие пальцы, и вместе попытки снова укусить, медленно, демонстративно лизнул ладонь Панталоне, слизывая темную кровь с его испачканных костяшек. Регратора передернуло. Такая выстроенная уверенность мафиозного босса слетела с него ровно в ту же секунду. Десять лет выстраивания ловушек, все эти подкупленные профессора, суды и арестованные счета — вся эта стратегия сейчас ударила ему в голову дурманящей волной. Пальцы на щеках Зандика дрогнули, хватка сама собой ослабла. Зандик криво оскалился. Голос его стал тихим и хриплым: — Так вот чего ты хотел, мальчик? — Десять лет ломать мою жизнь, портить мне гранты, загонять в долги... Чтобы я просто лег на этот стол под тебя? Ну же, Регратор. Твой бог из трущоб прямо перед тобой. Забирай то, за что заплатил. Что замер? Руки дрожат взять то, о чем ты десять лет выл в свои шёлковые подушки? У казначея окончательно сорвало крышу. На место вернулся тот самый испуганный, повернутый на своей травме парень из портового ангара. Панталоне навалился всем телом, намертво вжимая Доктора лопатками в дерево. Свободная ладонь жестко перехватила горло Зандика, пальцы вдавились в пульсирующую жилу, слегка перекрывая воздух — просто чтобы заткнуть этот невыносимый, издевательский рот. Они прижались друг к другу. Разорванный пиджак Панталоне терся о жесткую ткань старого пальто. Бледная грудь со старым, неровным шрамом от пули уперлась прямо в грудную клетку ученого. Панталоне уткнулся своим разбитым носом в изгиб чужой шеи, судорожно вдыхая запах. Зандик хрипел под его рукой, хватал ртом воздух, но на его окровавленных губах все равно оставалась пугающая победная улыбка. Панталоне ослеп от этой близости, поверил в свой сиюминутный триумф — и это его сгубило. Он совершенно забыл, что связанные галстуком руки Зандика все еще могут двигаться в суставах. Пока казначей, тяжело дыша, вжимался в его шею, Доктор перебрал пальцами за спиной. Нащупал литую бронзовую ручку ящика, к которой его привязали. Уперся ногами в противоположный край стола и всем костяком резко рванулся вверх. Старый узорчатый металл не выдержал такого двойного давления — с громким треском фурнитура вылетела из дуба вместе с мясом. Запястья Зандика оставались плотно связаны, но стол их больше не держал. Пока Панталоне ошарашенно пытался сообразить, что произошло, Доктор резко вскинул руки вверх, набрасывая шёлковую петлю галстука на шею казначея сзади. Зандик со всей силы потянул узел на себя, утягивая Панталоне вниз, одновременно мощно врезал ему коленями в живот и перевернул их тела прямо по летящим во все стороны бумагам и осколкам хрусталя. Доктор намертво перекрутил концы шёлкового галстука на своих пальцах, добела натягивая ткань, и всем весом навалился сверху, вынуждая Панталоне прогнуться в пояснице, и с силой прижал его шею к острому краю столешницы. Панталоне судорожно дернулся, пальцы безвольно прошлись по залитому чернилами дереву, но Зандик давил сверху мертвым грузом, коленями блокируя любые попытки сбросить вес. Из горла мужчины вырвался короткий хрип, кровь из сломанного переносицы продолжала течь, пачкая подбородок. Буквально за несколько секунд его бледное лицо потемнело, а губы начали синеть. Воздух не проходил вообще. Еще немного, и хрящи просто лопнут под давлением. Но в глазах Панталоне не было паники. Даже теряя сознание, задыхаясь под этим бешеным натиском, он продолжал смотреть прямо в алые зрачки Доктора. Его веки подрагивали, но сквозь мутную пелену проступала все та же ехидная ухмылка. Искаженная болью, перемазанная кровью, но абсолютно торжествующая. Казначей не пытался перехватить руки Зандика. Он принимал эту смерть так, словно сам ее срежиссировал, всем своим видом транслируя одну-единственную, издевательскую мысль: «Давай. Затягивай. Убей меня и ты сгниешь здесь в ту же секунду». И эта немая ухмылка сработала лучше ледяного душа. Багровая пелена в голове Зандика начала стремительно оседать. Лихорадочный стук сердца в ушах сменился отрезвляющим голосом рассудка. Доктор замер, удерживая натяжение, но не делая последнего, смертельного рывка. Если он сейчас доломает эту шею, игра закончится для них обоих. За дверью стоят исполнители, которые через две секунды превратят его в решето, плевать на любые прошлые запреты хозяина. Но главное — наука. «Akasha Biotech» больше нет. Его гранты аннулированы, счета арестованы, все лаборатории мира закрыты. Панталоне полностью выжег его старую жизнь, оставив только одну дорогу. Этот задыхающийся под ним банкир — его единственный билет к «Сегментации», его безлимитный бюджет, его колоссальный ресурс. Панталоне создал для него идеальную, золотую клетку, из которой нельзя просто выйти, придушив надзирателя. Без этих денег великий гений так и останется безумным изгоем, шьющим трупы в портовых подвалах. Зандик с омерзением разжал пальцы. Панталоне мгновенно обмяк и тяжело соскользнул со стола на пол. Он упал на четвереньки и со свистом втягивая носом воздух. Его скрутило в кашле, он хрипел, хватаясь ладонями за иссеченную складками галстука шею. Капли крови с его лица летели на измятые бланки. Доктор тоже тяжело дышал, стоя над ним. Запястья все еще были стянуты плотным шёлковым узлом. Не тратя времени, Зандик наклонился, подцепил с пола острый, тяжелый осколок хрустального бокала и с остервенением принялся пилить ткань на руках. Шёлк поддавался неохотно, но через пару секунд узел лопнул. Он сбросил тряпки с рук, даже не взглянув на порезы от стекла на коже. Повернулся и размашистым шагом направился к выходу из кабинета, тяжело стуча подошвами по лакированному дереву. Панталоне, все еще сидя на коленях среди разбросанного хлама, поднял голову. Его голос, когда он заговорил, был сорванным, сиплым и едва слышным, но имел по прежнему хозяйский тон: — Завтра… тебе привезут ключи от нового блока, Доктор. Зандик даже не замедлил ход. Он рванул на себя тяжелую дубовую дверь и вышел в коридор, так и не оборачиваясь назад. За спиной со щелчком захлопнулась створка, отсекая кашель казначея.

***

Прошел почти месяц. Новые стены вокруг Зандика больше не пахли плесенью, сырой штукатуркой и гнилым подвалом, как в «Акаше». Панталоне сдержал слово полностью. Новая подземная лаборатория оказалась внушающей. Длинные ряды белых люминесцентных ламп, матовые панели, массивные вытяжки и бесконечные стеллажи, заставленные оборудованием, о котором Зандик в своей каморке не мог даже мечтать. Реактивы, которые раньше приходилось выпрашивать через третьи руки, подделывая бланки, или воровать на складах Академии, теперь привозили ящиками, упакованными в плотный пенопласт. Чистейшие кислоты, стабилизаторы нейронов, редкие экстракты — всё стояло в свободном доступе, только протяни руку. Но главное — «материал». Огромная холодильная камера за тяжелой заслонкой никогда не пустовала. Исполнители в масках привозила туда тех, кто не смог договориться с казначейством: портовые шпионы, конкуренты, должники, которых империя Регратора списывала со счетов. Зандику больше не нужно было экономить каждый сантиметр кожи или беречь полуживые органы. Он оперировал много и уверенно, не считая часы. Первые две недели его еще потряхивало от ярости, но постепенно это бешенство выморозилось. Он перестал швырять инструменты и срываться на охрану. Его злость ушла внутрь, трансформировавшись в маниакальное желание переиграть Панталоне на его же поле — поле расчета и контроля. Доктор прекрасно понимал: казначей думает, что сломал его. Думает, что привязал к столу, лишил воздуха и заставил работать на себя за бесценок. Но Зандик не собирался подчиняться. Он пахал по восемнадцать часов в сутки с одной-единственной целью — сделать проект «Сегментация» безупречным. Каждая изолированная нервная цепочка, каждый новый слепок сознания на его чертежах были оружием против Панталоне. Зандик создавал технологию, которая выведет его за пределы человеческой биологии. Он хотел, чтобы в тот день, когда первый Сегмент откроет глаза, Панталоне со своими миллионами, оффшорами и Фатуи понял, какую страшную ошибку совершил. Банкир думал, что купил послушного ручного ученого в чистом халате, а на деле сам оплачивал создание бессмертного монстра, который сокрушит его империю и перешагнет через его труп. Разум Зандика был полностью занят делом, дни сливались в сплошной поток из чертежной туши, разрезанной плоти и шипения автоклавов. Но между ними оставался вакуум. За все эти недели они не обменялись ни единым словом. Панталоне не вызывал его к себе, не присылал отчетов, не слал шестерок с проверками. Полная изоляция, словно той драки на столе никогда не было. Но эта тишина была обманчивой, и Зандик это знал. Когда лампы в главном зале наконец гасли и он оставался один в своей жилой комнате при блоке, оцепенение спадало. Каждый раз, ложась на жесткую кушетку и уставляясь в потолок, он судорожно сглатывал. Прямо там, в мелких сухих трещинах на губах, предательски проступал этот чертов, несмываемый вкус — солоноватый, медный вкус крови казначея, которую он слизал с его щеки в ту ночь. Игра продолжалась, и тишина лишь означала, что петля затягивается с двух сторон.

***

Зандик шел по коридорам жилого крыла, и в его пальцах была зажата тонкая пластиковая папка. Внутри нее лежал первый полностью зафиксированный, стабильный слепок сознания подопытного из утренней партии. Формула сработала без погрешностей. Это был неопровержимый, триумф, доказывающий, что вся его теория «Сегментации» — не бред, а готовая к запуску технология. Его эго требовало немедленного, личного признания. Зандик даже не подумал отправить этот отчет с кем-то из дежурных исполнителей или оставить на столе у секретарей. Он хотел лично ткнуть Панталоне лицом в этот успех, показать, что его миллионы уже начали окупаться, но исключительно на условиях Доктора. Пользуясь своим новым высшим допуском, который открывал любые замки в этом комплексе, Зандик без предупреждения приложил карту к считывателю личных апартаментов казначея. Тяжелая дверь бесшумно скользнула в сторону. Мужчина шагнул через порог и резко замер. В просторной гостиной царил глубокий, интимный полумрак, разбавляемый лишь парой тусклых настенных бра. На широком кожаном диване в центре комнаты разворачивалась банальная, до тошноты предсказуемая картина из жизни утопающей в роскоши верхушки Фатуи. Какая-то холеная, дорогая женщина в полурасстегнутом шелковом платье судорожно прижималась к Панталоне. Сам казначей сидел, расслабленно откинувшись на подушки, в наброшенном на плечи свободном темном халате. Ткань была распахнута, полностью обнажая его бледную грудь с тем неровным шрамом от пули по центру. Но взгляд Зандика мгновенно зацепился за другое: чуть выше, на шее мужчины, все еще отчетливо виднелись грязновато-желтые, сходящие синяки от шёлкового галстука, а контур его переносицы после перелома стал чуть более резким. Доктор брезгливо искривил губы, чувствуя, как к горлу подкатывает омерзение. Для его разума все эти люди вокруг были не более чем примитивными белковыми структурами, червями. А тратить драгоценное время и ресурсы мозга на спаривание и удовлетворение базовых рефлексов казалось ему верхом эволюционного тупика, позором для мыслящего существа. Панталоне медленно повернул голову на звук открывшейся двери. В его глазах, скрытых за стеклами новых очков, не промелькнуло ни капли смущения или неловкости от того, что его застали в такой момент. Он коротко посмотрел на застывшего в дверях Зандика, затем перевел пустой взгляд на замершую рядом женщину. Из его горла вылетело всего одно короткое слово, не терпящее никаких возражений: — Вон. Женщина испуганно вздрогнула, мгновенно уловив тон хозяина. Она судорожно принялась собирать свои вещи, на ходу поправляя порванное платье, подхватила туфли и буквально испарилась из апартаментов, испуганно обойдя Доктора по широкой дуге. Дверь за ней закрылась. Казначей неторопливо переменил позу, садясь ровнее. Он протянул руку к низкому столику, достал из портсигара сигарету и щелкнул зажигалкой. Панталоне глубоко затянулся, на секунду прикрыв глаза, а затем медленно выпустил густой дым прямо в сторону стоящего у порога Доктора. Он смотрел на Зандика сквозь эту серую пелену со своей ехидной и ленивой ухмылкой, словно приглашая к началу нового раунда. Зандик демонстративно закатил глаза. Он сделал несколько уверенных шагов внутрь комнаты, приближаясь к дивану. На полпути его ботинок наткнулся на забытую шпильку, выпавшую из волос сбежавшей женщины. Доктор брезгливо, с явным отвращением пнул носком безделушку, отшвыривая её к стене. — Животное, — процедил Зандик. Он остановился в двух шагах от дивана, скрестив руки на груди. — Твой нос едва сросся после нашей последней встречи, а ты уже тратишь казенное золото и время на удовлетворение базовых рефлексов размножения. Я наивно полагал, что у теневого лидера казначейства Фатуи чуть больше контроля над собственным дружком. Панталоне, ни на секунду не сводя с него глаз, протянул руку и аккуратно стряхнул серый пепел в массивную хрустальную пепельницу. Он неторопливо оглядел Зандика с ног до головы, задерживая взгляд на его новом, безупречно чистом и отглаженном белом халате, который теперь сидел на нем как влитой. Ухмылка на губах стала шире. — А ты пришел прочитать мне лекцию о размножении, Зандик? — спросил мужчина, выпуская новую порцию дыма. — Или месяц в одиночестве заставил тебя соскучиться по моему столу? Не стесняйся, проходи ближе. Если бы я знал, что ты решишь навестить меня посреди ночи лично, я бы не тратил время на шлюх. Рассказывай, что ты принес. Зандик не стал тратить время на дальнейшие колкости. Стоило его мыслям переключиться на исследование, как вся брезгливость к чужой личной жизни моментально испарилась. Он резко дернул зажим папки и вытянул первый плотный лист, испещренный ломаными графиками и ровными столбцами расчетов. Голос изменился мгновенно — стал быстрым, наэлектризованным той лихорадочной уверенностью, которая всегда накатывала на него в моменты прорывов. — Забудь про размножение, смотри сюда, — Зандик шагнул к дивану, полностью игнорируя то, в каком виде находится казначей. — Это утренняя матрица четвертого подопытного. Полная стабилизация слепка. Мне удалось изолировать кору от синаптического шума до того, как начался некроз тканей. Понимаешь, что это значит? Сознание не просто отпечаталось — оно сохранило структурную целостность без единой когнитивной ошибки при переносе на носитель. Увлекшись деталями, Доктор перестал контролировать дистанцию. Его разум полностью ушел в чертежи. Ему нужно было, чтобы Панталоне видел каждую точку пересечения кривых, и Зандик, даже не заметив этого, опустился на кожаную подушку дивана прямо рядом с казначеем. Доктор размашисто разложил листы прямо перед ними, едва не задевая полами халата обнаженные колени мужчины, и ткнул испачканным в туши пальцем в нижний график. Панталоне не шевельнулся, слушал его с абсолютной концентрацией, фиксируя взгляд на лице Доктора. Казначей медленно затягивался, сигаретный дым тонкой струйкой поднимался к потолку, а серый пепел медленно налипал на кончике, готовый вот-вот упасть на ковер. Зандик продолжал говорить всё быстрее, его палец чертил линии по бумаге, описывая волновые колебания искусственной памяти. Он полностью растворился, алые зрачки сузились от маниакального восторга. Пользуясь этой слепотой ученого, Панталоне плавно наклонился вперед, якобы всматриваясь в расчеты. Но его голова опустилась намного ниже, чем требовалось для чтения. Казначей практически завис над левым плечом Доктора. В полумраке гостиной его нос оказался в каком-то сантиметре от воротника белоснежного халата, почти утыкаясь в теплую кожу на шее Зандика. Панталоне медленно втянул носом воздух, буквально впитывая в себя резкий запах, исходящий от мужчины — едкую примесь формалина, свежих реактивов, чернильной туши и подсохшего пота после восемнадцати часов работы. Доктор этого просто не замечал. Для него в эту секунду весь мир сузился до размеров чернильных кривых на бланке. Напор его речи не ослабевал ни на секунду: — ...если мы увеличим подачу напряжения на узлах фиксации хотя бы на три процента, оболочка Сегмента не будет отторгать ментальную ткань. Мы сможем дублировать архивы без потери первичных воспоминаний! Панталоне, удерживая эту невыносимо близкую, удушающую дистанцию, слегка повернул голову, отчего его дыхание опалило открытую шею Зандика. — А как побочные эффекты? — негромко спросил казначей, продолжая смотреть не на бумаги, а на дергающуюся при разговоре жилку на чужой шее. — При такой плотности тока ментальная матрица не начнет выгорать через двое суток? Мои деньги не должны превращаться в пепел после первых же тестов. — Не начнет, если стабилизировать ее через углеродный фильтр, — моментально, без секундной заминки сказал Зандик, яростно переворачивая страницу и демонстрируя новую схему. Его палец с силой прижался к чертежу ядра. — Я просчитал сопротивление. Фильтр поглощает избыточный импульс. Смотри сюда, Регратор, вот эта дуга гасит любые колебания. Мы получаем автономный разум, запертый в искусственной структуре. Это работает. Формула идеальна. Панталоне удовлетворенно выдохнул, и этот звук растворился где-то в волосах Доктора. — Идеальна, — эхом повторил казначей, задавая следующий, неприлично точный вопрос о пропускной способности узлов, вынуждая Зандика еще глубже зарываться в свои записи, пока сам Панталоне продолжал медленно, пьянея от безнаказанности, фиксировать каждый вдох своего непокорного монстра. Панталоне медленно протянул руку к низкому столику, бережно взял бокал с густым темным вином и сделал глубокий глоток, но не стал глотать жидкость, удерживая её во рту. Зандик не успел даже договорить фразу о пропускной способности фильтров. Казначей без малейшего предупреждения рванулся вперед. Его свободная ладонь в перстнях до упора перехватила подбородок Доктора, вынуждая того запрокинуть голову назад и замолчать на полуслове. Панталоне вжался своими губами в его губы — грубо, напористо, полностью перекрывая дыхание. Зандик сначала оцепенел. Он был готов к физической агрессии, ударам или удушению, но не к тому, что произошло далее... Вместо этого казначей силой разжал его зубы своим языком и своеобразно, медленно выдохнул всё вино прямо Доктору в рот. Терпкая жидкость хлынула на язык Зандика. Мозг ученого зафиксировал вкус — это было запредельно дорогое, старое вино, безупречное, сладковатое, идеальной температуры. Это было чертовски вкусно. Физический шок от этого вкуса и резкого вторжения буквально парализовал. Он не отвечал на поцелуй, его губы оставались неподвижными, но он не мог не глотать. Горло дергалось само, принимая влагу, пока чужой горячий язык властно и неторопливо скользил по его собственному, собирая остатки сладости. Жидкости было слишком много. Темная струйка вина перелилась через край их плотно прижатых губ, потекла по подбородку Зандика и грязной, теплой дорожкой устремилась вниз, пачкая воротник его белого халата и скрываясь за воротом. Доктор всё еще не двигался. Почему он не ударил его? Почему не вогнал скальпель казначею под ребра прямо сейчас? Его разум просто споткнулся о тотальное непонимание происходящего, а тело предательски замерло, скованное хмельным ароматом и чужим тяжелым весом. Панталоне неохотно разорвал поцелуй, но он не отстранился. Лицо по-прежнему находилось в паре сантиметров от лица Доктора, их горячее, рваное дыхание смешивалось, а пальцы казначея продолжали крепко удерживать Зандика за челюсть. Мужчина смотрел прямо в расширенные, ошалелые алые зрачки ученого. — Умница, — почти интимно прошептал Панталоне. — Какой же ты умница, Зандик... Казначей перевел взгляд на разложенные схемы и снова посмотрел на Доктора: — Блистательный, невероятный ум. Величайший гений, который когда-либо топтал эту землю. Мой безумный, великолепный Доктор... Твои расчеты совершенны. Ты создал шедевр. Эти слова ударили Зандика сильнее, чем любая пощечина. Его внутренний, раздутый до космических масштабов нарциссизм, который годами морили голодом в нищете и безвестности, получил самую мощную, чистую дозу признания. Гордость и тщеславие Доктора были его главной, самой уязвимой зоной. Услышать эту искреннюю, фанатичную похвалу своего интеллекта от человека, который месяц назад планомерно уничтожал его автономию, было невыносимо, оглушительно приятно. По бледной коже Зандика, начиная от шеи и уходя под халат, крупными, осязаемыми волнами покатились дикие мурашки. Его эго буквально замурчало от этого извращенного поклонения. Он окончательно впал в глубокий ступор, не в силах шевельнуть и пальцем, полностью дезориентированный тем, как легко казначей нашел ключ к его внутренней структуре. Панталоне, видя эту реакцию, ехидно и тихо выдохнул. Его свободная рука медленно поднялась к груди Доктора. Длинные пальцы аккуратно зацепили плотную белую ткань нового халата и потянули в сторону, оголяя ключицу и левую сторону бледной шеи. Казначей наклонился еще ниже. Его губы коснулись влажной кожи Доктора, а затем Панталоне горячим, влажным языком провел снизу вверх — прямо по той дорожке, где скользили стекшие капли темного вина, слизывая их до единой и оставляя за собой блестящий, обжигающий след на воротниковой зоне Зандика, который так и остался неподвижно сидеть на диване, тяжело хватая ртом воздух...