Кадр за кадром

Он был героем из кино. В прямом смысле. Человек, чья жизнь состояла из сценариев, кадров, студийной изоляции и миллионов глаз, следящих за каждым его жестом. Кейтрин быстро поняла: любить Юнги — это быть сценаристом, режиссером и зрителем одновременно. И всегда, всегда быть готовой к тому, что он перепишет сюжет. Первые месяцы были похожи на немое кино с субтитрами чувств. Они могли часами сидеть в его студии. Он работал, а она читала книгу, свернувшись в кресле. Звучали только семплы и шум дождя за окном. Это была их особая фонетика любви — любовь без обязательных слов. «Ты моя тишина», — написал он однажды на полях ее блокнота с эскизами. Но любой герой, даже самый молчаливый, носит в себе войну. Юнги носил в себе Agust D. И в этом фильме кто-то должен был быть убит. Он начал пропадать не физически, а ментально. Приходя, он смотрел сквозь нее, переписывая в голове трек, строчку, конфликт с лейблом, прошлые травмы. Он постоянно забывал свои слова. Не те, бытовые: «купить хлеба» или «позвонить менеджеру». Он забывал слова любви, которые сам же и написал для них. Забывал даты, обещания, забывал, что она тоже живая, а не просто идеально подходящий ему по гороскопу персонаж. — Ты ничего не замечаешь, Юнги, — однажды сказала Кейтрин, стоя у окна их общей квартиры, которую он называл «нашим временным приютом». Он поднял глаза от монитора. В них была такая бездна усталости, что ей стало стыдно. Но только на секунду. — Я замечаю. Я замечаю, что когда ты рядом, музыка звучит правильно. — Я не нота. Я не семпл, — голос Кейтрин дрогнул. — Я женщина, которой давно пора домой. Не в этот дом. А в свой, внутренний, где меня не держат за эпизодическую роль. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. С ним так всегда — когда нужны были слова, они казались лишними, а когда нужна была тишина, он взрывался монологами.