Как минимум, пока не скажешь мне "да"

Утро понедельника спустя три дня выдалось пронзительно ясным, из тех, что слепят глаза холодным весенним солнцем, не даря ни капли тепла. В кабинете Миневы Макгонагалл пахло выдержанным пергаментом и терпким чаем, но Гермионе казалось, что воздух здесь разрежен, как на вершине горы. Минерва стояла у своего стола, её губы были сжаты в тонкую линию — жест, в котором смешивались гордость за ученицу и глубокое, почти материнское беспокойство. Сириус, прислонившись к книжному шкафу, выглядел необычайно серьезным. Его связи сработали: неоспоримые доказательства того, что чета «Венделлов» находится под угрозой из-за остатков егерских банд, заставили Министерство зашевелиться. В качестве исключительного жеста для Героини Войны Кингсли лично подписал разрешение на использование международного портала. На столе лежал неприметный предмет — старая, потемневшая от времени медная пряжка. Портал в Австралию. Гермиона смотрела на неё, чувствуя, как внутри разливается странное, парализующее оцепенение. Это был ледяной коктейль из первобытного страха и лихорадочного предвкушения. Она боялась их глаз — глаз, в которых не будет узнавания. И в то же время она до боли в груди жаждала оказаться в их тени. На платформе, откуда должен был произойти перенос, ветер развевал полы мантий. Гарри, взбудораженный и бледный, уже в десятый раз проверял её сумку с зельями и вещами. — Гермиона, я не могу отпустить тебя одну, — он порывисто схватил её за плечи, заглядывая в лицо. — Это слишком опасно. А если что-то пойдет не так? Я должен быть рядом. Гермиона мягко, но твердо высвободилась из его рук. Её взгляд был направлен куда-то за его плечо, в бесконечность. — Нет, Гарри. Я должна сделать это сама. Я сама стерла им память, — её голос был тихим, но в нем звенела сталь, которую не смогли сломить даже подземелья Малфой-мэнора. — Мне самой её и возвращать. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, которая теперь сотрясала всё тело. Гермиона не видела, что в тени массивной каменной колонны, всего в нескольких метрах от них, замерла высокая фигура. Драко стоял, почти не дыша, скрытый чарами и полумраком. Его пальцы в кармане мантии до белизны в костяшках сжимали палочку — инстинкт защитника, который он не мог подавить, даже понимая, что его присутствие здесь нежелательно. Он был единственным, кто заметил то, что пропустил Гарри в своем порыве помочь. Драко видел, как на самом деле дрожат её пальцы, когда она медленно протянула руку к медной пряжке. Он видел эту крошечную, едва заметную заминку перед тем, как она коснулась металла — секундное колебание человека, который стоит на краю пропасти. Малфой зажмурился на мгновение, молясь всем богам, в которых никогда не верил, чтобы её магия была так же сильна, как её воля. — Три... два... один... — прошептала Гермиона. Синий всполох портала на мгновение озарил серый камень платформы. Драко открыл глаза, но место перед Гарри уже было пусто. В воздухе остался лишь слабый запах озона и едва уловимый аромат её духов, который тут же развеял ветер. Она ушла. И теперь ему оставалось только ждать, надеясь, что она вернется не просто живой, а исцеленной. Австралия встретила её немилосердным, почти агрессивным светом. Когда рывок портала прекратился, Гермиона едва устояла на ногах, ослепленная солнцем, которое казалось в разы ярче и ближе, чем в туманном Лондоне. Воздух здесь был другим — густым, раскаленным, пропитанным солью океана и незнакомыми ароматами эвкалипта и цветущих кустарников. Этот запах был чужим, он не имел ничего общего с библиотечной пылью Хогвартса или запахом дождя в Котсуолде. Она стояла на пыльной обочине в пригороде Аделаиды, чувствуя себя инопланетянкой в своей плотной мантии, которую она поспешно сменила на легкое магловское платье. Сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Гермиона достала из сумочки листок, данный Сириусом. Края бумаги обтрепались от того, сколько раз она сжимала её в руках. Идя по тихой улице, Гермиона механически поправляла волосы, которые мгновенно начали пушиться от влажности. Её пальцы невольно скользнули по лбу, касаясь небольшого шрама на брови — напоминание о войне, которое она так и не захотела сводить магией. Она шептала пересохшими губами, репетируя фразу, которая должна была разрушить и воссоздать её мир заново: — Здравствуйте... Добрый день. Меня зовут Гермиона. Я ваша дочь. Пожалуйста, просто выслушайте меня. Она представляла, как папа нахмурится, пытаясь вспомнить, а мама предложит ей стакан холодного лимонада, движимая врожденным гостеприимством, которое не стерло даже заклятие. Эта надежда была единственным, что удерживало её на ногах. Дом номер 42 выглядел именно так, как она себе представляла: уютный, выкрашенный в светлые тона, с небольшой верандой и ухоженной лужайкой. Но что-то было не так. Слишком идеальная трава. Слишком тихие окна. Сделав шаг за калитку, Гермиона замерла. В центре зеленого газона, словно надгробный камень, стояла ярко-белая табличка с четкими черными буквами: «FOR SALE». Ниже был указан номер агента по недвижимости. Мир вокруг мгновенно потерял краски. Звук цикад стал невыносимо громким, а солнце — ледяным. Сердце пропустило удар, а затем забилось рвано, болезненно. «Они просто уехали, — твердила она себе, чувствуя, как паника ледяными пальцами сжимает горло. — Может быть, папе предложили работу в Сиднее? Может, им не подошел климат?» Она подошла к дому и прижалась лицом к стеклу. Внутри было пусто. Ни мебели, ни картин на стенах, ни запаха маминой выпечки. Только голые полы и солнечные зайчики на пыльных подоконниках. В отчаянии она бросилась к соседнему дому, стуча в дверь так сильно, что костяшки пальцев мгновенно покраснели. Дверь открыла пожилая женщина в широкополой шляпе от солнца. Она долго, почти мучительно долго всматривалась в лицо Гермионы сквозь толстые линзы очков. — О боже... — прошептала старушка, и её рука невольно взлетела к губам. — Вы их родственница? Боже мой, вы так похожи на Монику... Те же глаза, та же манера кусать губу. — Я... я их племянница из Англии, — соврала Гермиона, голос которой сорвался на хрип. — Я долго не могла с ними связаться. Где они? Почему дом продается? Соседка, которую звали миссис Грин, пригласила её в дом. Внутри пахло сухими травами и старостью. Она усадила Гермиону за стол и начала говорить, а Гермиона жадно, как умирающий от жажды, ловила каждое слово. — Прекрасная была пара, эти Уэнделлы, — качала головой женщина. — Появились здесь около года назад. Такие вежливые, тихие. Моника всегда улыбалась, хотя иногда в её глазах было такое странное выражение... словно она пытается вспомнить что-то очень важное, но не может. А Дэвид... он обожал этот сад. Говорил, что им нужно начать всё с чистого листа. Они часто сидели вечером на веранде и смотрели на звезды. Моника говорила, что небо здесь совсем другое, не такое, как дома. Гермиона слушала, и в её воображении оживали картины их новой жизни — жизни, из которой она сама себя вычеркнула. Она уже была готова спросить, куда они переехали, когда миссис Грин тяжело вздохнула и накрыла ладонь Гермионы своей сухой рукой. — Это было так несправедливо. Такая ужасная авария. Слово «авария» ударило сильнее, чем Круциатус. Гермиона перестала дышать. — Какая... авария? — выдавила она из себя. — Дорогая. В конце июля, — голос миссис Грин доносился словно из-под толщи воды. — Они поехали в горы на выходные. Был сильный ливень, серпантин размыло. Говорят, Дэвид не справился с управлением на крутом повороте. Машина сорвалась в обрыв. Смерть была мгновенной. Полиция сказала, они даже не успели испугаться. Гермиона смотрела в одну точку на скатерти. — Мы пытались найти их родственников в Англии, — продолжала соседка, — но в их документах не было ни одного контакта. Словно они были совсем одни в этом мире. Их похоронили на местном кладбище. За ними никто не пришел... Весь мир Гермионы, который она так тщательно пыталась склеить по кусочкам, рухнул, превращаясь в мелкую, острую крошку. Она поняла, что всё это время искала призраков. Она стерла им память, чтобы спасти их, но в итоге лишь лишила их шанса быть оплаканными собственной дочерью. Она вышла из дома миссис Грин, не чувствуя ног. Яркое австралийское солнце теперь казалось ей издевательством. Она стояла посреди чужой улицы, Героиня Войны, самая умная ведьма своего поколения, и понимала: магия не может вернуть мертвых. Она осталась одна. Окончательно и бесповоротно. Здание местного архива в Аделаиде встретило Гермиону стерильной чистотой, гулом кондиционеров и равнодушным блеском кафельных полов. Здесь не было магических свитков или живых портретов — только ряды безликих компьютеров и металлических шкафов, хранящих сухие факты о рождении, браках и смертях. Она стояла у стойки, чувствуя себя прозрачной. Когда клерк, молодая девушка с ярким макияжем, вежливо спросила, чем она может помочь, Гермиона едва смогла вытолкнуть из себя имена: «Уэнделл. Моника и Дэвид». Ожидание длилось вечность. Гермиона смотрела, как пылинки танцуют в луче яркого света, пробивающегося сквозь высокое окно, и ей казалось, что она сама — такая же пылинка, лишенная веса и смысла. — Да, вот они. Автокатастрофа, трасса М1, — девушка щелкнула мышкой, и принтер за ее спиной зашелся сухим, механическим кашлем. — Вы их родственница? Гермиона не ответила. Она просто протянула дрожащую руку за теплыми листами бумаги. Она вышла из здания и бессильно опустилась на бетонные ступени архива. Жара обрушилась на нее с новой силой, но внутри у нее все заледенело. Она впилась глазами в строчки, которые окончательно подводили итог ее жизни. Там, под официальным гербом штата, черным по белому было написано то, что не смог бы стереть даже «Обливиэйт». В самом низу, в графе «Ближайшие родственники», стоял длинный, холодный прочерк. Этот прочерк был громче любого крика. Она сама начертила его в тот день в гостиной их дома в Англии. Она сама разорвала ту невидимую нить, которая связывала их кровь и души, чтобы уберечь их от Пожирателей смерти. Она хотела подарить им жизнь, лишенную страха, но вместо этого подарила им смерть, лишенную имени. Гермиона прижала холодные листы к груди, и ее пальцы невольно коснулись шрама на брови. В это мгновение он перестал быть символом доблести или напоминанием о битве за Хогвартс. Он жег кожу, как каленое клеймо. Клеймо убийцы. Если бы она не была такой самонадеянной. Если бы не решила, что знает лучше, как распорядиться их судьбами. Если бы они остались в Англии, под защитой Ордена, или просто в подвале собственного дома — они были бы живы. Пусть напуганные, пусть в бегах, но они были бы рядом. У них был бы шанс. Она отправила их за океан, в «безопасность», которая обернулась для них могилой в чужой земле. Она сделала их беззащитными маглами, которые даже не знали, что за ними охотится не только судьба, но и целая магическая война, от которой они пытались скрыться, сами того не ведая. Гермиона сидела на ступенях, раскачиваясь из стороны в сторону. Вокруг текли люди, шумели машины, мир продолжал жить своим чередом, не замечая, что на бетонной лестнице архива только что окончательно погибла та Гермиона Грейнджер, которая верила, что может спасти всех. Гермиона брела по кладбищу, не чувствуя, как раскаленный асфальт сменяется сухой, колючей травой. Это место не имело ничего общего с уютными церковными погостами Англии, где вековые тисы охраняют покой ушедших, а мягкий мох укрывает старый камень. Здесь всё было пропитано выжигающим зноем и равнодушием. Высокие эвкалипты с облезшей корой стояли как безмолвные стражи, их узкие листья не давали тени, лишь рассеивали свет, превращая его в призрачное марево. Она нашла их в самом дальнем секторе, где земля была особенно сухой. Две идентичные плиты из светлого гранита лежали вплотную друг к другу. Гермиона замерла, глядя на эти имена. Это были не Грейнджеры. Это были люди, которых она создала своим воображением и палочкой — искусственные личности, чья жизнь и смерть теперь были запечатаны в камне. Она смотрела на буквы, и в её сознании они начали плыть, превращаясь в приговор. На этих плитах не было ни слова о том, что они любили классическую музыку, что папа всегда хранил в бардачке старые карты, а мама выращивала лучшие розы в округе. Весь их мир был сведен к двум строчкам под чужим небом. Её ноги подкосились. Она рухнула на колени прямо в сухую пыль, не обращая внимания на то, как острые камни впиваются в кожу. Гермиона широко открыла рот, чтобы закричать — громко, так, чтобы содрогнулся весь этот проклятый материк, чтобы небо над Австралией треснуло от её горя. Но звука не было. Лишь хриплый, удушливый выдох вырвался из её груди. Огромный ком боли застрял в горле, лишая возможности дышать. — Нет... нет... — шептали её губы беззвучно. — Пожалуйста... Она прижалась лбом к раскаленному граниту. Камень обжигал кожу, но холод внутри был сильнее. Внезапный приступ безумия накрыл её — дикое, нерациональное желание всё исправить. Магия, которую она всегда держала под жестким контролем, теперь бурлила в её венах, требуя выхода. Она выхватила палочку. Рука дрожала так сильно, что Гермиона едва могла её удержать. — Ревивиско! — выдохнула она, направляя палочку на землю. — Обливиэйт Реверто! Она шептала заклинания одно за другим, самые сложные ментальные формулы, которые изучала ночами в библиотеке. Она пыталась наложить чары возврата памяти на этот песок, на эти безмолвные плиты, на сам воздух. Она хотела вернуть им их настоящие имена, даже если они уже не могли их услышать. — Вспомните! — кричала она теперь, и её голос наконец прорвался — надломленный, нечеловеческий. — Вы — Грейнджеры! У вас есть дочь! Посмотрите на меня! Магия, не находя живого отклика, начала вести себя непредсказуемо. Воздух вокруг неё заискрился, затрещал от статического электричества. Заклинания, отражаясь от камней, возвращались к ней болезненными разрядами. Гермиона чувствовала, как кончики пальцев начинают гореть, как магическая отдача жжет ей предплечья, но она не останавливалась. Она вливала в землю свою силу, свою жизнь, свою любовь, словно надеялась, что эта энергия сможет пробить барьер между жизнью и смертью. Кожа на руках покрылась красными пятнами, её собственные чары начали жечь её, как клеймо, но Гермиона лишь сильнее вжимала палочку в гранитную плиту. Ей казалось, что если она достаточно сильно захочет, если отдаст всю себя без остатка, то сможет вымолить прощение у этих мертвых камней. — Я... это я... ваша дочь... — рыдала она, окончательно теряя связь с реальностью. Магия вспыхнула в последний раз — ослепительно-белым, яростным светом, от которого треснул сухой куст эвкалипта неподалеку. А затем наступила тишина. Оглушительная, мертвая тишина, которую не мог прервать даже шум океана вдали. Гермиона обессиленно повалилась на землю между двумя могилами. Её руки дымились, кожа горела, но она этого не чувствовала. Она прижалась щекой к пыли, глядя на выжженные следы своей магии на камне. Ничего не изменилось. Гранит остался гранитом. Она осталась убийцей своей собственной семьи. Под чужим солнцем, в тени эвкалиптов, Героиня Войны поняла, что её величайшее колдовство привело лишь к тому, что теперь она была единственным человеком на Земле, кто знал, чьи кости на самом деле лежат в этой сухой австралийской земле.