Как минимум, пока не скажешь мне "да"

Замок встретил её оглушительной, величественной тишиной, которая бывает только в Хогвартсе глубокой ночью. Гермиона шла по знакомым коридорам, и эхо её шагов казалось ей самой святотатством. Она не зажигала «Люмос», позволяя лунному свету из высоких окон указывать дорогу к кабинету директора. Минерва Макгонагалл ждала её у входа в свои покои. На ней был тяжелый шерстяной халат изумрудного цвета, а седые волосы, обычно собранные в строгий узел, рассыпались по плечам. Увидев Гермиону, Минерва не вскрикнула, но её рука непроизвольно сжала ворот халата. На лице Гермионы, несмотря на слабые маскирующие чары, отчетливо проступал наливающийся синяк на скуле и разбитая, припухшая губа. Но страшнее всего был её взгляд — лихорадочный, горящий темным, незатухающим пламенем. — Гермиона... девочка моя, — прошептала Минерва, отступая в сторону и пропуская её внутрь. — Что случилось? На тебя напали? — Мне нужен Омут Памяти, Минерва, — голос Гермионы, уже не измененный зельем, прозвучал надломленно. — Пожалуйста. Прямо сейчас. Макгонагалл на мгновение замешкалась, всматриваясь в измученное лицо своей лучшей ученицы. Она видела забинтованные руки, видела кровь под ногтями, которую Гермиона так и не смогла до конца отмыть. — Это касается Драко? — мягко спросила директор, взмахом палочки разжигая камин и заставляя каменную чашу Омута выплыть из шкафа. — Я забрала его слезы, — Гермиона достала из внутреннего кармана мантии крошечный флакон, в котором вихрем крутилось серое, рваное вещество — воспоминания, вырванные у Долохова перед его смертью. — Шесть лет, Минерва. Шесть лет ада, запертого в этом стекле. Я должна увидеть всё. Каждую секунду. Чтобы понять, как собрать его заново. — Ты понимаешь, что это может разрушить тебя? — Макгонагалл подошла ближе, положив руку Гермионе на плечо. — Чужая боль такого масштаба... это яд для сознания. — Я уже разрушена, — Гермиона высвободилась и подошла к чаше. — Я убила человека три часа назад. Мой муж разбил мне лицо, потому что он не знает, кто я. Моя дочь боится заходить в его крыло. Хуже уже не будет. Она вылила содержимое флакона в Омут. Серебристая жидкость забурлила, выбрасывая вспышки багрового и черного света. Над чашей поднялись образы: железные решетки, холодный пол, блеск ножа Долохова и бесконечный, безмолвный крик Драко. Минерва отвернулась, не в силах смотреть на эту концентрированную агонию. — Я буду здесь, — тихо сказала директор, отходя к окну. — Если ты не выйдешь через час, я вытащу тебя силой. Гермиона не ответила. Она глубоко вдохнула, закрыла глаза и опустила лицо в ледяную поверхность Омута. Мир исчез. Она провалилась в сырой подвал. Первое, что она почувствовала — это невыносимый холод и запах гнили. Она увидела Драко. Он был прикован к стене, его рубашка превратилась в лохмотья. Долохов стоял перед ним, играя палочкой. Гермиона стояла рядом, невидимым призраком, и смотрела, как её муж проживает свой первый день в плену. Она смотрела, как он отказывается говорить. Как он шепчет её имя, когда удары «Круциатуса» выгибают его тело дугой. Омут памяти затянул Гермиону в воронку ледяной ненависти глубже. Она не просто смотрела со стороны — магия Nexum Animarum заставила её кожу гореть от каждого призрачного удара, который наносили не ей. Это был третий год плена. Долохов, обросший грязной бородой, с безумным блеском в глазах, стоял над Драко, который уже больше напоминал скелет, обтянутый бледной кожей. — Предательская кровь, — выплюнул Долохов, нанося удар кованым сапогом под дых Драко. — Твой отец трус, твоя мать — слабая сука. Вы бросили Лорда, когда он нуждался в верности. Вы купили себе свободу, пока я гнил в Азкабане! Драко лишь хрипел, захлебываясь кровью. Его руки были вывернуты в кандалах, но он молчал. Это молчание бесило Антонина больше всего. — Ты думаешь, ты благороден? — Долохов схватил его за волосы, заставляя поднять голову. — Я выжгу из тебя эту спесь. Легилименс! Гермиона увидела, как ментальный таран Долохова с грохотом обрушился на щиты Драко. Внутри его разума она увидела возведенные из льда и стали барьеры окклюменции, которые Малфой строил годами. Но пытки истощили его магию. На глазах у Гермионы по безупречно гладкой стене его сознания пошла трещина. Долохов почувствовал слабину и зарычал от восторга, вливая в заклятие всю свою черную мощь. — Что это? — Долохов замер, его лицо исказилось в гримасе недоверия. — Что это за свет в твоей помойке, Малфой? Стена рухнула. Перед глазами Долохова — и перед Гермионой в Омуте — вспыхнули воспоминания, которые Драко хранил как самое святое. Астрономическая башня, не её холод, а тепло их первого поцелуя. Выручай-комната, где они прятались от всего мира. Золотистый свет, падающий на лицо Гермионы, когда она смеялась над его шутками. Долохов отшатнулся, словно от удара молнии. — Грейнджер? — его голос сорвался на визг. — Чистокровный наследник Малфоев... с этой грязной сучкой? Ты предал Лорда не из страха, ты предал нас ради неё! Ярость Долохова стала неуправляемой. Он начал бить Драко палочкой, выкрикивая проклятия, которые разрывали плоть. — Я уничтожу это! — орал он. — Я вырежу её из твоих мозгов! Ты забудешь её имя! Ты будешь молить меня о смерти, но я оставлю тебя жить во тьме, где не будет даже её лица! Гермиона увидела самый страшный момент. Долохов применил заклятие «Стигмата Тенебра». Черные лучи ударили прямо в глаза Драко. Малфой закричал — так, что, казалось, стены подвала задрожали. Это не была просто слепота. Это было магическое прижигание памяти через зрительный нерв. — Смотри на неё в последний раз, предатель! — хохотал Долохов, пока глаза Драко превращались в кровавое месиво. — Теперь ты никогда не увидишь её света! Драко висел на цепях, его тело сотрясалось в агонии, а из пустых глазниц текли слезы, смешанные с кровью. Но даже в этот момент, когда его разум начал рассыпаться, когда щиты рушились окончательно, Гермиона услышала его последний, едва различимый шепот, предназначенный только ей, сквозь время и пространство: — Прости… — его голос был обращен к Гермионе. Гермиона вынырнула из Омута, задыхаясь. Она рухнула на пол кабинета Макгонагалл, раздирая ногтями ворот своей мантии. Её рвало от боли и ненависти. Теперь она знала. Долохов не просто пытал его. Он мстил ему за любовь к ней. Драко ослеп, потому что не хотел отдавать её образ. Он потерял память, потому что защищал её до последнего вздоха, пока его мозг не выгорел от перенапряжения. — Гермиона! — Минерва бросилась к ней, пытаясь поднять. — Он защищал меня, — прохрипела Грейнджер, глядя на свои разбитые руки. — Он всё это время... всё это время умирал за меня. А я... я била его в камере недостаточно долго. Она поднялась, пошатываясь. Её взгляд стал абсолютно холодным. Предрассветный туман плотным саваном окутывал сад Мэнора, превращая статуи в призрачных стражей. Гермиона сидела на каменных ступенях заднего крыльца, зябко обхватив плечи руками. Рядом с ней стояла пепельница, полная окурков — она курила одну за одной, пытаясь выжечь никотином привкус гнили и старой крови, который, казалось, навсегда въелся в её легкие после Омута Памяти. Дверь позади нее тихо скрипнула. Северус Снейп, в своем неизменном черном сюртуке, бесшумно опустился на ступеньку рядом. Он не читал нотаций о вреде курения и не пытался выразить соболезнования. Он просто взял пачку, вытянул сигарету и прикурил от кончика своей палочки. Несколько минут они сидели в полном молчании, выпуская серый дым в серый воздух. Наконец, Снейп нарушил тишину. Его голос был приглушенным, лишенным привычной резкости. — Что ты увидела? — спросил он, не поворачивая головы. — Омут не прощает неподготовленным. Гермиона затянулась так сильно, что кончик сигареты вспыхнул ярко-алым. Она посмотрела на свои руки: пальцы дрожали, а под ногтями всё еще мерещилась чернота Долохова. — Он использовал Стигмата Тенебра, — прохрипела она. Снейп замер. Сигарета в его пальцах на мгновение замерла. Он медленно выдохнул облако дыма, и его лицо стало еще более осунувшимся, чем обычно. Будучи мастером темных искусств, он знал, что это за проклятие. Это была высшая форма магического садизма. — Ткань не просто повреждена. — тихо произнес Северус. — Она принесена в жертву. Это заклятие выжигает нерв через визуальный образ. Долохов заставил его смотреть на что-то... или на кого-то, и в этот момент ударил тьмой. — Он заставил его смотреть на меня, — Гермиона наконец повернулась к Снейпу. В её глазах, покрасневших от бессонницы и слез, застыла такая ярость, что даже Северус невольно отвел взгляд. — Долохов проломил его щиты и нашел там воспоминания о нас. О школе. Драко держался три года. Три года он не отдавал ни одного образа. Но когда стены рухнули, Долохов решил не просто убить его. Он решил уничтожить саму причину, по которой Драко терпел пытки. Она бросила окурок на ступени и тут же потянулась за новой сигаретой. — Он ослеп, Северус, потому что не хотел закрывать глаза, пока смотрел на моё лицо в своей памяти. Последнее, что он видел перед тем, как тьма выжгла ему зрение — это я. Долохов превратил мой образ в его персональный ад. Снейп долго молчал, глядя на то, как первые лучи холодного солнца пытаются пробиться сквозь туман. — Стигмата Тенебра создает петлю, — наконец сказал он. — Мозг Драко заблокировал все воспоминания, связанные с тобой, не потому, что он их забыл. А потому, что само обращение к ним вызывает физическую боль, эквивалентную тому самому удару. Его подсознание защищает его от агонии, стирая тебя из его жизни.