Как минимум, пока не скажешь мне "да"

Вечер плавно перетек из столовой в просторную гостиную, где в огромном камине уютно потрескивали поленья, выбрасывая снопы искр. Разговоры стали тише, интимнее; политические споры сменились теплыми воспоминаниями. Гермиона, сидя в глубоком кресле, с нежностью наблюдала, как Лира — маленькое отражение своего отца — окончательно разомлела от тепла. Малышка, которая весь вечер буквально приросла к Драко, наконец сдалась сну, доверчиво положив голову ему на плечо. Гермиона уже хотела подняться, чтобы забрать дочь и отнести её в детскую, но Драко опередил её. Он перехватил Лиру поудобнее, придерживая её затылок, и склонился к уху Гермионы. — Можно я сам уложу её? — прошептал он, и в его голосе было столько робкой надежды восполнить упущенное время, что у Гермионы защемило сердце. — Конечно, — с теплой улыбкой ответила она. Драко помедлил секунду, а затем, обжигая кожу дыханием, добавил еще тише: — Придешь ко мне в комнату? Гермиона лишь едва заметно кивнула, провожая взглядом его высокую фигуру. Он нес ребенка так бережно, словно в его руках была самая хрупкая драгоценность во вселенной. Спустя полчаса, когда гости начали расходиться, Гермиона направилась в восточное крыло. Она вошла в его спальню. Драко стоял на балконе. Окна были распахнуты настежь, впуская прохладный ночной воздух. Он глубоко дышал, вглядываясь в темные очертания поместья. Гермиона тихо прошла через комнату, оставив на небольшом столике у камина стопку конвертов, которую принесла с собой. Она подошла к нему со спины и медленно обвила его торс руками, прижимаясь лбом к пространству между его лопатками. Драко резко дернулся, его мышцы мгновенно одеревенели. Последние шесть лет любое неожиданное прикосновение означало новую порцию боли. Его тело помнило удары и холод, но не тепло. Однако уже через секунду, почувствовав знакомый запах её кожи и мягкость её рук, он судорожно выдохнул. Весь накопленный за день — и за годы — груз напряжения начал покидать его плечи. — Это я, Драко... — прошептала она, чувствуя, как под её ладонями бешено колотится его сердце, постепенно замедляя свой бег. — Только я. Он медленно развернулся в её руках, не разрывая объятий, и притянул её к себе, утыкаясь лицом в её макушку. Над поместьем царила тишина, и только мерный шум ветра в кронах деревьев напоминал о том, что мир всё еще существует за пределами этой комнаты. — Прости, — хрипло произнес он, поглаживая её по волосам. — Всё еще не могу привыкнуть, что мне больше не нужно ждать удара в спину. Его взгляд упал на столик у камина, где лежала стопка бумаги. — Что это, Грейнджер? Еще одна порция министерских отчетов, которые ты обещала бросить? Они вернулись с балкона в тепло комнаты, подсвеченной лишь пляшущими бликами камина. Гермиона подошла к столику и неловко, почти робко, взяла стопку в руки. Бумага была разной: от плотного министерского пергамента до вырванных листов из блокнотов, пожелтевших по краям. — Это каждый день, когда тебя не было, — тихо произнесла она, не поднимая глаз. — Я обещала рассказать всё, но думаю, что они расскажут тебе больше. Здесь всё: где я была, что видела, как злилась на тебя за то, что ты пропал, и как… как сильно я тебя ждала. Она протянула ему письма, и в тот момент, когда пальцы Драко коснулись пачки, Гермиона ощутимо пошатнулась. Мир вокруг неё на мгновение поплыл. Драко среагировал мгновенно: он перехватил стопку левой рукой, а правой крепко обхватил её за талию, прижимая к себе. — Всё хорошо, — пробормотала она, упираясь ладонями в его грудь, чтобы удержать равновесие. — Просто слишком много вина и усталости. Драко внимательно всмотрелся в её бледное лицо, на котором тени от ресниц казались слишком глубокими. — Ложись здесь, — его голос не терпел возражений. — Тебе надо отдохнуть. Прямо сейчас. Гермиона неуверенно подняла на него взгляд, открыв рот, чтобы сказать, что ей стоит уйти в свою комнату, что это будет «правильно». Но Драко считал это сопротивление в её глазах еще до того, как она успела произнести первое слово. Он отрицательно мотнул головой, и его хватка на её талии стала чуть собственнической. — Ложись, Гермиона. Я всё равно не отпущу тебя никуда в ближайшее время. Можешь даже не пытаться. Она видела, что спорить бесполезно — да и, честно говоря, у неё просто не было на это сил. Пока Драко откладывал письма на прикроватную тумбу, Гермиона ускользнула в ванную. Она вернулась через пару минут, переодетая в одну из его огромных черных футболок, которая доходила ей почти до колен. Драко уже откинул край покрывала. Он осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла, помог ей забраться в постель. Тяжелое, пахнущее кедром и зимним лесом одеяло накрыло её, даря то самое чувство защищенности, которого ей не хватало все эти шесть лет. Он сел на край кровати, глядя, как она утопает в подушках, и его рука сама собой потянулась к её лицу, очерчивая линию скулы. — Спи, Грейнджер, — прошептал он. — Я буду здесь. На этот раз я никуда не исчезну. Драко пересел в глубокое кожаное кресло, и блики затухающего пламени заплясали на пожелтевшем пергаменте. Он осторожно вытянул самый нижний лист — тот, что пролежал в темноте дольше всех. Дата в углу была обведена жирным кругом: всего неделя после финальных экзаменов. Неделя после того, как он должен был встретить её на платформе 9¾, но так и не пришел. Он начал читать, и голос Гермионы — той, двадцатилетней, отчаявшейся — зазвучал прямо у него в голове. «3 июля. Ты трус, Малфой. Настоящий, законченный трус. Я простояла на вокзале три часа. Я ждала, что ты выйдешь из этого проклятого дыма, ухмыльнешься и скажешь, что просто опоздал, потому что выбирал правильный галстук. Но тебя не было. Блейз прошел мимо, опустив глаза, а Тео вообще сделал вид, что меня не существует. Сегодня утром я не выдержала и написала твоей матери. Мне было плевать на приличия и на то, что она может меня проигнорировать. И знаешь что? Она ответила. Она написала, что ты не возвращался в Мэнор. Нарцисса в ужасе, Драко. Её письмо было залито слезами, хотя она пыталась казаться сильной. Она тоже ищет тебя. Как ты мог так поступить с ней? Как ты мог поступить так со мной? Мы ведь договорились. Мы решили, что война закончилась и теперь всё будет иначе. Если ты решил, что "грязнокровка" не вписывается в твое светлое будущее, то мог бы просто сказать мне это в лицо. Это было бы честнее, чем просто испариться. Я ненавижу тебя сегодня. Ненавижу за то, что проверяю почту каждые пять минут. Ненавижу за то, что купила тебе подарок на день рождения, который теперь лежит в ящике моего стола как надгробие. Пожалуйста... просто подай знак, что ты жив. А потом можешь убираться на все четыре стороны.» Драко сжал письмо так сильно, что пергамент жалобно хрустнул. Он перевел взгляд на спящую Гермиону. Она во сне чуть нахмурилась, словно даже в забытьи чувствовала отголоски той старой ярости. Он вспомнил тот день. Он не выбирал «исчезнуть». — Если бы ты знала, Грейнджер... — прошептал он в пустоту комнаты, — если бы ты только знала, что я писал тебе ответ собственной кровью, но у меня не было совы, чтобы его отправить. Драко вытянул следующий лист. На этот раз бумага была более плотной, со следами пересохших капель — то ли воды, то ли слез. Дата на нем стояла спустя месяц после того, как он пропал. Конец июля. Время, когда мир должен был цвести, но для них он, казалось, окончательно замерз. Он начал читать, и его дыхание перехватило с первых же строк. «28 июля. Сегодня я проснулась от странного чувства. Знаешь, это не было похоже на обычное утро. В комнате было прохладно, но внутри меня… внутри меня разливалось тепло, которое я уже не надеялась ощутить снова. Сначала я подумала, что схожу с ума. Я ощутила всплеск магии — такой знакомый, такой тягучий и терпкий, как твой парфюм. Он прошел сквозь мои вены пульсацией, которая напомнила мне ту ночь в Выручай-комнате, когда мы провели обряд венчания. Помнишь, как ты резал ладонь и клялся, что твоя кровь всегда найдет путь к моей? Магия рода отозвалась во мне сегодня, Драко. Но она не искала тебя вовне. Она запела внутри. Целители подтвердили мои догадки. Я беременна. Это кажется каким-то жестоким фокусом судьбы. Тебя нет. Весь мир считает, что ты либо мертв, либо сбежал, бросив всё. А я ношу в себе частицу тебя, которая заставляет мое сердце биться в два раза быстрее. Этот ребенок… он уже ощущается как Малфой. Эта холодная, властная искра магии, которая не дает мне спать. Я злилась на тебя в прошлом письме, помнишь? Забудь. Теперь мне всё равно, трус ты или герой. Мне просто нужно, чтобы ты вернулся и почувствовал это сам. Я не справлюсь одна, Драко. Я не хочу рассказывать Гарри, я не хочу видеть жалость в глазах Рона. Я хочу видеть твой надменный взгляд, когда ты узнаешь, что у нас будет наследник. Пожалуйста, вернись. Ради него. Ради того обряда, который теперь навечно связал мою кровь с твоей через это крошечное существо.» Драко закрыл глаза, прижимая письмо к лицу. Бумага пахла старостью и пылью, но для него она пахла тем самым вечером, когда они, полушутя, произносили клятвы верности. Он и не подозревал, что магия крови восприняла их слова так серьезно. Он посмотрел на Гермиону. Она спала, обняв подушку, и в её чертах теперь, когда он знал правду, он видел ту самую стойкость, о которой писал Люциус. Она узнала об этом в полной изоляции, окруженная осуждением и непониманием, но не отказалась от него. Не отказалась от них. Драко взял следующий лист. Он был помят, словно его долго сжимали в кулаке, прежде чем запечатать. Это было письмо о моменте, когда скрывать тайну стало выше её сил. «Сегодня я сделала то, чего боялась больше всего на свете. Я переступила порог Мэнора. Там было так пусто и холодно без тебя, Драко. Твои родители только вчера вернулись из Франции — уставшие, постаревшие, с тенями поражения на лицах. Я шла по длинному коридору, и каждый портрет твоих предков, казалось, выжигал мне спину взглядом. Когда я вошла в малую гостиную, Нарцисса выронила чашку. Она смотрела на меня так, будто я пришла сообщить о твоей смерти. Я хотела быть сильной. Я хотела официально заявить о правах ребенка. Но как только я увидела их — людей, которые любят тебя так же сильно и так же безнадежно, как я, — я просто сломалась. Я разрыдалась прямо там, в центре их безупречного ковра. Я кричала, что не справляюсь, что мне страшно, и что внутри меня бьется сердце Малфоя, в то время как весь мир хочет стереть эту фамилию из истории. Драко, твоя мать… Она подошла и обняла меня так крепко, как, наверное, обнимала тебя в детстве. От неё пахло лилиями, и в этом кольце её рук я впервые за два месяца почувствовала, что мне не нужно больше держать оборону в одиночку. А твой отец… Знаешь, я никогда не видела его таким. Люциус не проронил ни слезы, но его трость так сильно дрожала в руках, что наконечник выстукивал дробь по полу. Когда он услышал о ребенке, он преобразился. В его глазах вспыхнул тот самый фамильный огонь. Он тут же приказал домовикам разжечь камин во всех комнатах и заявил, что завтра же вызовет лучших целителей из Мунго, из Парижа, из Тибета — откуда угодно, лишь бы «наследник рода был в безопасности». Они даже не дали возможности мне встать против, они оставили меня рядом с собой, заверяя, что я не одна. Я лежу в твоей комнате, в твоей постели, и мне кажется, что стены шепчут мне твое имя. Твои родители теперь — моя единственная опора. Мы ждем тебя. Пожалуйста, найди дорогу домой.» Драко опустил письмо на колени и закрыл лицо рукой. Его плечи мелко задрожали. Он представлял эту картину: маленькая, измученная Гермиона в огромном, холодном Мэноре, и его родители, которые вцепились в неё как в последний шанс. Его отец, гордый Люциус, готовый перевернуть мир ради ребенка, которого он еще даже не видел. Его мать, открывшая сердце «гриффиндорской выскочке». Он посмотрел на Гермиону, спящую в нескольких шагах от него. Она прошла через ад их семейных тайн и ожиданий, она объединила тех, кто был по разные стороны баррикад, и всё это — на чистом упрямстве и любви. — Моя храбрая, невозможная девочка, — прошептал он, чувствуя, как в горле застрял ком. Драко потянулся за следующим конвертом. Этот пергамент был чуть плотнее остальных, а в уголке красовалась небольшая клякса — словно рука пишущего дрогнула от волнения или внезапного толчка. Пять месяцев после того, как его мир рухнул, и пять месяцев с того момента, как внутри Гермионы затеплилась новая жизнь. Он развернул письмо, и первые же строчки заставили его сердце болезненно сжаться. «12 ноября. Сегодня был удивительный день, Драко. В поместье наконец-то заглянуло солнце, пробившись сквозь вечный туман поместья, и мне кажется, что она это почувствовала. Да, теперь я знаю точно — это она. Целитель, которого привез твой отец из Швейцарии, подтвердил это утром. У нас будет девочка, Драко. Маленькая, упрямая девочка, которая уже сейчас пинается так, словно пытается разрушить стены моей усталости. Когда я закрываю глаза, я вижу её: с твоими светлыми волосами и, надеюсь, моими глазами, чтобы в них было чуть меньше твоей вечной меланхолии. Я выбрала ей имя. Я долго сомневалась, имею ли я на это право в одиночку, но потом поняла, что это единственный способ сказать тебе «люблю» через пространство и время. Я пошла к твоему отцу. Он был в своем кабинете, заваленный какими-то древними фолиантами и картами — он всё еще ищет тебя, Драко, хотя старается не показывать мне своей надежды. Я вошла и просто сказала: «Её будут звать Лира». Ты бы видел его лицо в этот момент. Люциус замер. Перо выпало из его пальцев, оставив жирный след на пергаменте. Он смотрел на меня так, будто я совершила чудо. Он понял всё без слов. Он понял, что я, гриффиндорка, «грязнокровка» в глазах его предков, решила соблюсти самую священную традицию вашего рода — давать детям имена по звездам. Драко, твой отец… этот человек, которого я всегда считала сделанным из камня и льда, расплакался. Он закрыл лицо руками, и его плечи задрожали. А потом он подошел ко мне и обнял — не так, как обнимают родственников из вежливости, а так, как обнимают единственную надежду. Он прижал меня к себе и шептал, едва слышно, как сильно он мне благодарен. За Лиру. За то, что я не стерла их наследие, а вплела его в свою жизнь. В этом доме теперь больше нет вражды. Лира объединила нас так, как не смогла бы никакая магия. Мы все живем ожиданием этой маленькой звезды. Пожалуйста, Драко… небо становится светлее. Посмотри на созвездие Лиры сегодня ночью. Мы там. Мы ждем.» Драко не заметил, как соленое пятно упало на бумагу, расплываясь на имени дочери. Затем второе, третье. Он читал эти строки, и перед глазами стояла картина: его отец, сломленный и вновь обретший смысл, и Гермиона, ставшая сердцем этого мрачного замка. Слезы заливали его лицо, стекая по подбородку и капая на футболку. Он чувствовал жгучую, невыносимую гордость за неё. Она не просто выжила — она спасла его родителей. Она подарила Люциусу искупление, а Нарциссе — будущее. Она выбрала имя «Лира», созвездие, которое всегда сияет ярко, даже в самую темную ночь. Драко захлебывался от осознания того, какую колоссальную жертву она принесла. Она могла бы уйти к Поттеру, могла бы жить спокойной жизнью «героини войны», но она выбрала остаться в Мэноре, среди призраков прошлого, чтобы сохранить его род. Он поднял взгляд на кровать. Гермиона спала, её дыхание было ровным, а рука чуть подрагивала на одеяле. Драко захотелось броситься к ней, разбудить, упасть на колени и целовать её руки до рассвета, вымаливая прощение за каждый день своего отсутствия. Он осторожно коснулся губами края письма, там, где стояла её подпись. — Лира… — прошептал он, и это имя на вкус было как самый сладкий и горький эликсир в мире. — Моя маленькая звезда. Он вытер лицо рукавом, но слезы продолжали катиться. Драко вытянул следующий листок. Он был слегка помят, а почерк выглядел размашистым и небрежным, совсем не похожим на обычно безупречную каллиграфию Гермионы. Было видно, что она писала его, полулежа в постели, едва удерживая перо от усталости, но при этом буквы буквально светились каким-то шальным, выстраданным облегчением. «Малфой, если ты когда-нибудь вернешься и у тебя возникнет наглая мысль попросить еще и наследника — сразу ищи себе хорошего адвоката по разводам. Или сразу заказывай место на кладбище. Больше. Никаких. Родов. Никогда. Это перебор даже для меня, Драко. Я прошла через войну, через пытки Беллатрисы и через Ж.А.Б.А., но это… это было свыше человеческих сил. Целитель из Швейцарии и твоя мать тринадцать часов пытались убедить меня, что «все идет по плану», пока я всерьез размышляла о том, чтобы применить Круциатус к первому встречному. Твой отец мерил шагами коридор так громко, что, клянусь, я слышала стук его трости даже сквозь заглушающие чары. Но всё закончилось. Она здесь. Она сейчас спит в колыбели, которую Нарцисса достала с чердака — в той самой, где когда-то спал ты. Она крошечная, Драко. И она удивительно спокойная, в отличие от своей матери. У неё твои пальцы — длинные и изящные. Когда она схватила меня за мизинец, я поняла, что готова пройти через эти тринадцать часов ада еще раз, лишь бы она была жива. Но я тебе этого не говорила. Официальная версия: я всё еще в ярости на тебя и на твою генетику. Лира Малфой официально вошла в этот мир. Мэнор больше не кажется таким пустым. Приходи и посмотри на неё. Пожалуйста. Я не знаю, сколько еще смогу рассказывать ей сказки о том, какой её папа герой, если он даже не может найти дорогу домой к ужину.» Драко непроизвольно усмехнулся, и эта короткая, рваная усмешка отозвалась болью в груди. Он ясно представил себе эту картину: изможденная, взлохмаченная Гермиона, мечущая в целителей молнии своим взглядом и обещающая всем кары небесные, пока Люциус в панике полирует пол в коридоре. — Невыносимая женщина, — прошептал он, смахивая новую слезу. — Даже в такие моменты ты умудряешься командовать всеми вокруг. Улыбка постепенно сошла с его лица, когда он осознал, что пропустил этот день. Пропустил первый крик, первый вдох, первый раз, когда Гермионе нужна была опора. Драко перевернул лист, ища продолжение, но там была лишь пустота. Драко вытянул следующий конверт. Он был из плотной, официальной бумаги с тиснением Министерства Магии, но на обратной стороне виднелись следы от кофейной чашки — верный признак бессонных ночей в кабинете. Дата подтверждала его догадки: прошел ровно год. «Прошел год. Целый год, Драко. Лире уже годик. Если бы мне кто-то сказал раньше, что я буду возглавлять Аврорат в двадцать один год, я бы рассмеялась этому человеку в лицо. Но сейчас мне не до смеха. Я стала тем, кем никогда не хотела быть — солдатом, который живет только ради одной цели. Ради твоего поиска. Твои родители взяли всю заботу о Лире на себя. Знаешь, это спасло нас всех. Нарцисса расцвела, занимаясь внучкой, а Люциус… он часами сидит с ней в библиотеке, читая ей сказки о звездах, пока я разрываю на части архивы и допрашиваю каждого встречного контрабандиста от Лондона до Албании. Гарри и Пэнси всегда рядом, Джинни по-своему пытается отвлечь меня от мрачных мыслей, но Блейз… Драко, я не знаю, что бы я делала без Забини. Он как будто заключил сделку с дьяволом, чтобы стать моей тенью, моей правой рукой и опорой. Он единственный, кто не боится заходить в мой кабинет, когда я в ярости. Он единственный, кто просто молча ставит стакан огневиски передо мной и заставляет уйти домой, когда я начинаю засыпать прямо над картами. Он стал моей стеной. Он верит в то, что ты жив, так же сильно, как и я, хотя иногда мне кажется, что он делает это только ради того, чтобы я не сломалась окончательно. Твое отсутствие оставило огромную дыру в пространстве, и мы все пытаемся её заполнить, сбившись в одну стаю. Мы ищем тебя. Мы найдем тебя, даже если мне придется перевернуть весь мир вверх дном.» Драко опустил письмо, и его взгляд затуманился. Он вспомнил сегодняшний кашель Блейза за спиной и его ироничную просьбу о бутылке огневиски. Теперь эти слова звучали иначе. Блейз не просто «присматривал» за ней — он нес на своих плечах всё её отчаяние, её слезы и её безумную надежду в течение шести лет. Он стал для неё тем щитом, которым должен был быть сам Драко. — Спасибо, Блейз, — прошептал Драко в темноту спальни, ощущая, как горло перехватывает от глубочайшей признательности другу. — Я действительно должен тебе жизнь. Он посмотрел на спящую Гермиону. Глава Аврората. Маленькая, хрупкая Гриффиндорка, которая надела тяжелую мантию правосудия только для того, чтобы получить доступ к секретным архивам и поисковым отрядам. Она превратила свою жизнь в одну сплошную поисковую операцию. Драко осторожно погладил край пергамента. Он понимал, что в этой стопке писем еще пять лет такой жизни. Пять лет, в течение которых она становилась жестче, холоднее и сильнее, теряя себя прежнюю, чтобы найти его. Он перехватил пачку поудобнее, чувствуя, как внутри всё переворачивается от болезненного обожания. Каждое письмо было как удар в сердце, и каждый удар заставлял его любить её еще отчаяннее. Драко судорожно выдохнул, когда его пальцы коснулись этого пергамента. Он был жестким, иссохшимся и в нескольких местах испачкан бурыми пятнами, которые не смог бы стереть ни один очищающий заговор. Это была кровь. И, судя по дате — 24 октября, шесть лет спустя после его исчезновения, — это была кровь человека, которого Гермиона Грейнджер когда-то даже не посмела бы ударить. Он начал читать, и почерк, обычно такой ровный, здесь был рваным, агрессивным, местами прорезающим бумагу насквозь. «24 октября. Глубокая ночь. Сегодня я совершила то, от чего нет возврата. Когда ты очнулся, я была готова упасть на колени перед самой Смертью и благодарить её. Но ты посмотрел на меня… Мерлин, Драко, этот взгляд будет преследовать меня до конца моих дней. В нем не было узнавания. В нем был только животный, липкий ужас. Ты вжался в спинку кровати, когда я протянула руку. Ты не узнал меня. В тот момент во мне что-то окончательно треснуло. Та часть Гермионы Грейнджер, которая верила в справедливость, в законы, в "гуманность" Министерства, просто рассыпалась в прах. Я пошла к Кингсли. Я не помню, что я ему говорила, но Гарри пытался меня удержать, а Блейз стоял бледный как полотно. Кингсли посмотрел в мои глаза и, кажется, увидел там бездну, потому что он просто приказал им выйти. У меня был час. Один час, чтобы отплатить за шесть лет твоей агонии. Когда дверь камеры захлопнулась за моей спиной, Долохов даже не понял, что казнь будет не от дементоров. Он молил о пощаде, Драко. Этот мясник, который смеялся, убивая тебя, скулил и ползал в пыли у моих ног. Он просил "Аваду". Он умолял, чтобы я просто закончила это одним заклинанием. Но я знала: магия — это слишком милосердно для него. Магия не дает почувствовать, как ломается чужая жизнь. Я наносила удары методично. Я сжала рукоять ножа так крепко, что металл врезался в мои ладони. Я била его в лицо, в грудь, в плечи — не лезвием, а тяжелым стальным эфесом, превращая его плоть в месиво. Каждый удар отдавался во мне торжеством. С каждым хрустом его костей я чувствовала, как выплескиваю ту черноту, что копилась во мне все эти годы. Мои костяшки лопнули уже на десятом ударе. Кровь — его и моя — смешалась, заливая рукава моей форменной мантии. Но я не могла остановиться. Я видела в его глазах отражение твоего страха в больничной палате и била сильнее. Я хотела, чтобы он умирал медленно. Я хотела, чтобы в последние минуты своей жалкой жизни он знал: его уничтожила не "Золотая девочка", а та тень, которую он сам создал, забрав тебя у меня. Сейчас я сижу в Мэноре. Здесь пахнет его кровью. Мои руки распухли настолько, что пальцы не сгибаются, а костяшки превратились в сплошное синее пятно с рваными краями. Нарцисса простила мне костяшки. Мне больно писать, но эта боль — единственное, что кажется мне честным. Кингсли зашел в камеру, когда всё было кончено. Он ничего не сказал. Просто сказал, что Блейз уведёт меня в Мунго. Драко, я боюсь. Боюсь, что когда ты наконец придешь в себя и вспомнишь, кто я… ты не захочешь касаться этих рук. Потому что теперь на них не только чернила и слезы. На них смерть. И самое страшное — мне не жаль. Я бы сделала это снова. Я бы вырвала сердце у каждого Пожирателя, лишь бы ты снова посмотрел на меня с той прежней теплотой. Спи, мой Драко. Я буду твоим палачом, если ты больше не можешь защищаться сам. Навеки твоя, Гермиона Малфой.» Драко дрожащими пальцами вытянул второй листок из того же конверта. Если письмо Гермионы было криком истерзанной души, то этот документ был холодным, как сталь аврорского клейма. Это был официальный бланк Министра магии, тяжелый пергамент с тиснением в виде министерских весов, но написанный от руки — короткими, рублеными фразами, не предназначенными для чужих глаз. «Мисс Грейнджер. Гермиона. Этот документ — единственный, который подтверждает закрытие дела Долохова. В официальные архивы и в завтрашний выпуск "Ежедневного пророка" уйдет иная версия. Там будет сказано, что справедливость восторжествовала по букве закона. Официально Антонин Долохов был казнен Поцелуем дементора в камере строгого режима. Время смерти зафиксировано — 16:33, 23 октября. Свидетелей нет, протокол подписан мной лично. Тело кремировано без права на захоронение. Я пишу это тебе, чтобы ты знала: магия этого мира всё еще в долгу перед тобой. То, что произошло в той камере за закрытыми дверями, останется между нами, Поттером и Забини. Я рад, что мы позволили тебе сделать это своими руками. За пять лет ты отдала этому Министерству больше, чем оно заслуживает, и если цена твоего относительного покоя — кровь этого мясника на твоих костях, то я готов заплатить эту цену вместе с тобой. Иди домой, Гермиона. Умойся. Твоему ребенку и твоему мужу, который наконец вернулся, нужна живая женщина, а не карающий меч. Долохов больше никогда не причинит боли ни ему, ни тебе. Я лично проследил, чтобы от него не осталось даже пепла. По совести и вне закона, Кингсли Бруствер». Драко перечитал письмо дважды, ощущая, как внутри всё леденеет. Он понял, какую колоссальную ответственность взял на себя Министр, чтобы прикрыть её. Он понял, что всё магическое сообщество фактически молчаливо согласилось на это самосуд, признавая, что Грейнджер заслужила право на месть. Но больше всего Драко поразила сухая констатация времени: 16:33. В это время он сам лежал в палате Мунго, в бреду, пытаясь понять, какого черта она делала в его палате и была первой, кого он увидел, а она в этот же момент выбивала жизнь из его главного мучителя. Она была его дементором. Его личной Авадой. Драко бережно сложил оба листка — признание Гермионы и индульгенцию Кингсли — и убрал их в карман. Он посмотрел на спящую девушку. Кингсли советовал ей «умыться», но Драко знал: такую кровь не смыть водой. Её можно только разделить на двоих. Драко продолжал читать оставшиеся письма, полностью потеряв счет времени. Ночь медленно отступала, уступая место холодному рассвету, и первые лучи солнца начали робко прокрадываться сквозь высокие окна восточного крыла, подсвечивая пылинки, танцующие над стопкой исписанного пергамента. Его глаза жгло от соли и бессонницы, но он не мог остановиться, пока не прожил с ней каждую строчку этой шестилетней агонии.