V. Лед умеет лгать

За два года до Олимпиады. Шале «Белый орёл». Ночь и утро. Мика проснулась от того, что кто-то ходил по комнате. Сначала она не поняла, где находится. Потолок был низким, деревянным, с тёмными балками. Не её комната в Чикаго. Не гостиничный номер на сборах. Шале. Альпы. Пятидневный отдых. Она лежала на диване, укрытая пледом, который кто-то накинул поверх её кофты. Голова слегка затекла от неудобной позы. Камин почти догорел — только красные угли дышали жаром. Шаги стихли. Мика приподняла голову и увидела Эмбер. Та сидела на полу у окна, поджав колени к груди, и смотрела на улицу. В темноте стекло превратилось в зеркало — можно было разглядеть её лицо, бледное и задумчивое. — Ты чего не спишь? — голос Мики прозвучал хрипло. Эмбер обернулась. Улыбнулась — той мягкой улыбкой, которую показывала только своим. — Алиса храпит. — Сильно? — Как бензопила. Я пыталась её перевернуть, она во сне сказала «отстань, я тебя люблю, но сейчас не время». И продолжила храпеть. Мика тихо рассмеялась. — Иди сюда, — позвала она, откидывая край пледа. — Там мало места. — Поместимся. Эмбер не заставила себя упрашивать. Подползла к дивану, плюхнулась рядом и вытянула ноги, почти скинув Мику на пол. — Ты могла бы быть чуть менее агрессивной, — проворчала Мика. — Я соскучилась. — Мы виделись три часа назад. — Это много. Эмбер вздохнула и уткнулась носом в плечо Мики. Запах её шампуня — кокосовый, приторный — заполнил всё пространство. Они помолчали. Угли в камине шевельнулись, посыпались искры. — Мика, — сказала Эмбер после паузы. — Ты когда-нибудь думала об Илье? Сердце пропустило удар. — В каком смысле? — спросила Мика ровно. — В прямом. Вы постоянно трётесь друг о друге. Он на тебя смотрит так, будто ты — его личный кусок льда, который он хочет разморозить. — Ты выдумываешь. — Ничего я не выдумываю. Алиса тоже заметила. — Алиса заметила, как ты вчера уронила телефон в суп? — Это было один раз. И не отвлекайся. Мика повернула голову к потолку. Деревянные балки казались чёрными в темноте. — Я думала, — призналась она тихо. — Но сейчас не время. Соревнования, тренировки, Олимпиада через два года. У нас всех нервы на пределе. — А после Олимпиады? — Может быть. Посмотрим. Эмбер молчала несколько секунд. Потом села, посмотрела на Мику серьёзно — так, как смотрела только когда дело касалось по-настоящему важных вещей. — Ты знаешь, почему он иногда холоден с тобой? Мика замерла. — Что ты имеешь в виду? — Не притворяйся. Ты заметила. Он может быть тёплым, а через час — отстранённым, как будто ты сделала что-то не так. Как будто ему больно на тебя смотреть. Мика промолчала. Потому что да — заметила. — Он на нервах, Мика, — продолжила Эмбер. — И не только из-за соревнований. Из-за Ноа. — При чём тут Ноа? Эмбер посмотрела на неё как на ребёнка, который отказывается видеть очевидное. — Ты правда не замечаешь, как Ноа на тебя смотрит? Как он приносит тебе цветы? Как трогает твоё лицо, когда ты ешь мороженое? Илья видит это. И это его бесит. — Он ничего мне не говорил. — А ты думаешь, Илья Малинин будет говорить о таких вещах? Он будет молчать и страдать. Потому что он идиот. Потому что вы оба идиоты. Мика прикусила губу. — Ноа мой друг, — сказала она. — И Илья тоже. Я не хочу… я не могу выбирать между ними. — Никто не заставляет тебя выбирать прямо сейчас. Но перестань делать вид, что ничего не происходит. Илья злится не на тебя. Он злится на ситуацию. На то, что не может просто подойти и сказать, что ты ему нравишься, потому что вы оба на льду, потому что Олимпиада, потому что Ноа — его друг, и он не хочет рушить команду. Мика сглотнула. — Откуда ты так хорошо всё это знаешь? Эмбер усмехнулась. — Потому что я тоже идиотка, которая боялась признаться Алисе. И потеряла из-за этого почти год. Она взяла Мику за руку. — Я не говорю, что ты должна что-то делать прямо сейчас. Но перестань мучить себя вопросом «почему он холоден». Он холоден, потому что боится. Как и ты. — Я не боюсь. — Боишься. И это нормально. Просто… может быть, скажешь ему что-нибудь? Не про любовь. Не про отношения. Просто чтобы он знал, что ты… видишь его. Настоящего. Мика долго молчала. — После Олимпиады, — сказала она наконец. — Разберёмся после Олимпиады. Сейчас мы все на нервах. Не хватало ещё испортить сезон. Эмбер вздохнула. — Ты такая осторожная, Блэквуд. — А ты нет. — Мне можно. У меня Алиса уже есть. А тебе, видимо, придётся мучиться ещё два года. Мика легонько толкнула её локтем. — Спасибо за поддержку. — Всегда пожалуйста, — Эмбер снова уткнулась в её плечо. — Я просто хочу, чтобы вы оба были счастливы. Вы заслуживаете. Эмбер уснула первой — через пять минут. Мика ещё долго смотрела в потолок. Думала об Илье. О том, как он смотрит на неё, когда Ноа рядом. О том, как отворачивается. О том, как однажды, месяц назад, после неудачной тренировки, он сказал ей: «Ты единственная, кто понимает, каково это — не иметь права на ошибку». И ушёл, даже не дождавшись ответа. «После Олимпиады», — повторила она про себя. — «Два года. Это много. Мы успеем». --- Утром проснулась она первая. Нога Эмбер лежала на её животе. Плед сполз на пол. Где-то в кухне уже гремел посудой Ноа. Мика осторожно выбралась из объятий подруги, накрыла её пледом и пошла на кухню. Ноа стоял у плиты в растянутой толстовке. Жарил яичницу. Одной рукой — вторая была чуть приподнята, палец всё ещё распухший. — Тебе помочь? — спросила Мика. — Не нужно, — не оборачиваясь, ответил он. — Я почти герой. — Герои не жарят яичницу одной рукой. — Герои делают то, что должны. А я должен накормить свою команду. Мика подошла ближе. Яичница выглядела отлично. Ноа всегда хорошо готовил. — Хлеб нарезать можно? — Можно. Но ты могла бы просто сидеть и отдыхать. — Я отдыхаю. Нарезка хлеба — это медитация. Ноа усмехнулся. Она нарезала хлеб — толстыми кусками, как любила Эмбер. Поставила на стол масло, джем, чашки. Нашла кофе и заварила его так, как любил Илья — крепкий, почти чёрный, без сахара. Когда всё было готово, Мика выглянула в коридор. — Подъём! — крикнула она. — Завтрак готов! Сверху послышалось глухое падение — Илья уронил телефон. Потом его голос, сонный и недовольный: «Ты не умеешь тихо?» — Не умею! — крикнула Мика в ответ. Из комнаты Алисы и Эмбер донеслись шаги. Дверь открылась, и оттуда вышла Алиса — в пижаме с единорогами, спокойная. Следом, накинув её кофту на голое тело, выплыла Эмбер. — Доброе утро, — зевнула она, чмокнула Алису в щёку и направилась к столу. Алиса чуть улыбнулась — той улыбкой, которую никто не видел, кроме Эмбер. Илья спустился через минуту — уже одетый, с мокрыми после душа волосами. Сел за стол, взял чашку, сделал глоток. Не посмотрел на Мику. — Кофе нормальный, — сказал он, глядя в окно. — Спасибо, — ответила Мика. — Я не тебе. — Кому тогда? — Кто варил? — Я. — Тогда тебе. Он всё равно не повернулся. Мика почувствовала знакомый холодок — не злой, но отстранённый. Как будто он разрешал себе быть близким только на короткие мгновения, а остальное время держал дистанцию. Ноа поставил сковороду на стол. — Есть план на сегодня? — спросил он бодро. — Горы. Лыжи. Потом горячий источник. Я узнал, там есть открытый бассейн с термальной водой. — Это звучит как счастье, — сказала Алиса. — Это звучит как то, от чего у меня волосы станут пушистыми, — сказала Эмбер. — Я в деле. — Я тоже, — сказала Мика. Она посмотрела на Илью. Он поймал её взгляд и на секунду задержался — холод в глазах дрогнул, стал теплее. Но он первым отвернулся. — Поеду, — сказал он коротко. Завтрак продолжился. Ноа подкладывал Мике лучшие куски. Илья пил кофе и молчал. Эмбер и Алиса переглядывались — слишком многозначительно. Мика чувствовала тяжесть во всём теле. Не физическую. Ту, когда знаешь, что кто-то страдает из-за тебя, но не можешь ничего исправить, потому что боишься сделать хуже. Она поймала себя на мысли, что считает дни до Олимпиады. Не потому что хотела золота. Потому что тогда, наконец, можно будет перестать бояться. --- После завтрака, когда все разошлись одеваться, Эмбер перехватила Мику в коридоре. — Ты видела его лицо? — спросила она шёпотом. — Кого? — Ильи, кого ещё. Он смотрел на тебя, пока ты не видела. Весь завтрак. — Он смотрел в окно. — Он смотрел на твоё отражение в окне. Разница есть. Мика закрыла глаза. — Эмбер, пожалуйста. Не дави. — Я не давлю. Я просто говорю, что ты ему нравишься. Очень. И он мучается. И ты мучаешься. И Ноа ходит вокруг тебя как потерянный щенок. И всё это можно было бы решить одним разговором. — Одним разговором можно всё разрушить. — А можно и построить. Они помолчали. Где-то наверху Алиса крикнула: «Эмбер, где твоя вторая перчатка?» — и Эмбер сорвалась с места. Мика осталась одна в коридоре. Из кухни доносился голос Ноа, который напевал что-то под мытьё посуды. Из гостиной — звук застёгиваемой молнии на куртке Ильи. Она сделала глубокий вдох. «После Олимпиады», — сказала она себе. — «Два года. Мы разберёмся. Я обещаю». --- Они вышли на крыльцо все пятеро. Солнце только поднялось над горами, снег искрился так, что слезились глаза. Воздух был холодным и чистым — как после грозы, только здесь гроз не бывает, здесь только тишина и белый свет. Эмбер первой сбежала по ступенькам, подняла облако снега и закричала: — Последний на лыжах — тот, кто моет посуду всю оставшуюся поездку! И рванула к подъёмнику. Алиса покачала головой и пошла следом — медленно, но с улыбкой, которую Эмбер вызывала у неё всегда. Ноа задержался на крыльце. — Мика, — сказал он, — ты сегодня какая-то задумчивая. Всё в порядке? — Всё хорошо, — ответила она. — Просто… много мыслей. — Хочешь поговорить? — Не сейчас. Потом, ладно? Ноа кивнул. Его лицо было открытым, тёплым — таким, которое хотелось не обижать. И от этого Мике становилось только тяжелее. Он ушёл вперёд. Снег скрипел под его ботинками. Илья вышел последним. Остановился рядом с Микой. Не глядя на неё. — Замёрзнешь так стоять, — сказал он. — Я не замёрзну. — Как знаешь. Он сделал шаг вниз, но Мика схватила его за рукав куртки. — Илья. Он остановился. Повернул голову. В его глазах была осторожность — как у зверя, который не знает, ждать ему удара или ласки. — Спасибо, — сказала она. — Что позвал меня сюда. Мне правда нужно было отдохнуть. Он смотрел на неё несколько секунд. Потом его лицо чуть смягчилось — лёд треснул, но не растаял. — Пожалуйста, — сказал он. И добавил тише: — Ты заслуживаешь отдыхать. Не только работать. Он перехватил её руку — ту, что держала его за рукав — и сжал пальцы. Коротко. Сильно. Как будто хотел сказать что-то, но не мог найти слов. Потом отпустил и пошёл вниз по снегу. Мика смотрела ему вслед. Сердце билось где-то в горле. На склоне Эмбер уже что-то кричала им обоим — про то, что они «самые медленные люди на планете». Мика улыбнулась и пошла за ними. Впереди были горы. Лыжи. Горячий источник. И ещё два дня, которые казались бесконечными. Она не знала, что через два года будет вспоминать это утро — каждую деталь, каждое прикосновение, каждое несказанное слово — и плакать по ночам, когда никто не видит. Но сейчас — сейчас она просто шла по снегу, дышала морозным воздухом и думала о том, что после Олимпиады у них будет время разобраться. Будет. Обязательно. Она в это верила.