Четверка (The four)

Сначала Оскар не двигался. На долю секунды всё словно замерло: его выражение лица, его дыхание, даже то, как его внимание было так пристально приковано к мальчику всего мгновение назад. Он посмотрел на закрытые глаза мальчика и на то, как тот прижимал губы к губам Оскара, почти не двигая ими. Оскар просто стоял так несколько секунд, не в силах адекватно отреагировать на внезапное движение. Затем он отреагировал. Он резко отступил назад, мгновенно преодолев расстояние между ними, его рука инстинктивно поднялась. Не грубо, но решительно и твердо. — Что ты делаешь? — его голос понизился, став холоднее. Ландо тоже замер. Гнев всё ещё был виден на его лице, но... словно он не до конца обдумал момент, когда действовал импульсивно. Оскар долго смотрел на него, пытаясь понять, что только что произошло, и ему не нравился вывод, который складывался у него в голове. Неужели он думал, что сможет просто так поступить, а потом ожидать, что Оскар отпустит его домой? — Я... — начал Ландо, затем замолчал. Он сглотнул. — Ты сказал... я думал... — Я не хочу, чтобы ты гадал, — тут же перебил его Оскар. Между ними повисла тяжелая тишина. Оскар некоторое время изучал его, теперь уже по-настоящему. Не на гнев, не на вызов, а на замешательство, скрывающееся за всем этим. Затем его голос слегка понизился, все еще холодный, но более сдержанный. — Ты не делаешь таких вещей, не спросив меня сначала. Ты не имеешь права принимать такие решения, — сказал он. — И ты не предлагаешь то, чего не понимаешь. Челюсти Ландо сжались. — Я понимаю достаточно, — пробормотал он, но это звучало неубедительно. Оскар тихо выдохнул через нос, почти сдерживая раздражение, затем слегка отвернул голову на секунду, словно пытаясь взять себя в руки. — Ты не хочешь. Но ты же уже предлагал, не так ли? — сказал он. Пауза. — Больше так не делай. — ...хорошо, — пробормотал Ландо. Он опустил взгляд, избегая глаз Оскара. Ему было стыдно, и это было очевидно. Оскар ясно это видел, но не стал настаивать. Он просто снова слегка наклонил голову к двери. — В комнату, — повторил он. Ландо двинулся. Он направился к лестнице, быстро пройдя мимо неё с опущенной головой, словно просто хотел как можно быстрее выбраться из этой ситуации. Оскар медленно шёл позади него, не пытаясь угнаться за шагом мальчика. Просто наблюдал за его спиной. Размышлял. Он чувствовал злость. Не потому, что мальчик его поцеловал. Нет. Он был достаточно честен с собой, чтобы понимать, что ему это понравилось. Но ему не нравилось, что Ландо начал первым. Он ненавидел отсутствие контроля. Он ненавидел то, что не может принимать решения. Он ненавидел незнание следующего шага человека. Его злило то, что контроль выскользнул из его рук. И вот, мальчик поцеловал его и мысль о том, что он мог сделать это только для того, чтобы Оскар отпустил его, только чтобы получить то, чего он хотел, приводила его в ярость. Неужели Ландо действительно считал себя таким глупым? Когда они дошли до коридора, Ландо открыл дверь в комнату, в которой он остановился, ни на секунду не оглядываясь. Он вошел и закрыл за собой дверь. Через мгновение появился Оскар, снова открыл дверь и вошел. Затем он закрыл дверь за собой и прислонился к ней, скрестив руки на груди. Он посмотрел на мальчика, который теперь стоял внутри и нервно наблюдал за ним. — Что? — спросил Ландо. Оскар поднял бровь и просто смотрел на него. Ландо оглядел комнату, не в силах смотреть ему в глаза. — Две ошибки, — внезапно сказал Оскар, не громко, но твердо. Ландо тут же посмотрел на него. Он быстро заморгал от недоумения. — Что? — Я думал, ты усвоил урок, — продолжил Оскар. Его взгляд оставался прикован к мальчику, выражение лица было нейтральным. Никакой злости, никакого поддразнивания. Просто холод. — Что ты должен был сделать, прежде чем покинуть эту комнату? Ландо тяжело сглотнул, внезапно осознав, в чем дело, и, стоя там с нервным видом, сжал пальцы под капюшоном толстовки. — Дверь... она была открыта, — сказал он. — И? — спросил Оскар. — Я открыл дверь, потому что думал, что ты научился сначала спрашивать. — Оскар всё ещё был расслаблен, откинувшись на корпус двери, тон его был ровным, словно он говорил о чём-то, что ему уже наскучило. — Ты явно не научился, — добавил он. Ландо несколько раз открыл рот, пытаясь подобрать нужные слова, прежде чем наконец сказать: — Ты... тебя здесь не было. — Тогда тебе следовало подождать, — твёрдо сказал Оскар, ни на секунду не отрывая глаз от мальчика, прекрасно понимая, как сильно он его нервирует. — Я... я... — мальчик снова попытался, тяжело сглотнув. Затем он внезапно поднял голову, пытаясь выглядеть храбрее. — Ты не можешь. Ты не можешь держать меня здесь и указывать, что делать. Ты не можешь контролировать меня. Просто отпусти меня. Оскар подтолкнул себя вперед и вошел в комнату, остановившись прямо перед ним, опустив взгляд и слегка наклонив голову. — Я могу контролировать тебя. И я буду контролировать тебя, — медленно произнес он. Ландо стиснул зубы. — Пошёл нахуй. Я убегу, — громко сказал он, выражение его лица изменилось, между глаз появилась хмурая гримаса, гнев больше не скрывался. Рука Оскара резко двинулась, схватив мальчика за волосы и потянув его вниз так, что его голова оказалась повернута к нему снизу, тело слегка согнулось под хваткой. — Отпусти меня, — сказал Ландо сквозь стиснутые зубы, пытаясь освободиться, изо всех сил стараясь не показывать боль. — Ты не имеешь права решать, Ландо. Ты не имеешь права убегать. Ты не имеешь права покидать эту комнату. Ты ничего не имеешь права делать, — серьезно сказал он, глядя на него сверху вниз. Ландо сжал кулаки. — Ты решил помочь мне той ночью, и это было последнее решение, которое ты когда-либо принимал. Теперь я буду тем, кто будет говорить тебе, что делать. Ты ничего не будешь контролировать, — добавил Оскар. Он слегка наклонился вперед. — Ты не будешь меня целовать. Ты даже это не будешь решать. Если будет поцелуй, ты будешь сидеть красиво и ждать поцелуя. Понял? Ландо не ответил. Оскар видел, как сильно он сдерживался, как дрожали его кулаки от гнева. — Отпусти меня, — сердито прошептал он, его грудь быстро поднималась и опускалась. Оскар усмехнулся. — Попроси вежливо. Ландо снова попытался вырваться, изо всех сил стараясь освободиться, но хватка Оскара за его волосы не ослабела, на самом деле, она усилилась. В конце концов он перестал сопротивляться и снова посмотрел на Оскара, сжав губы, прежде чем заговорить. — Пожалуйста, отпусти меня, — пробормотал он. Оскар ухмыльнулся, довольный, удовлетворенный. — Хм. — Он наклонился ближе к лицу Ландо. — Чтобы ты мог научиться, — прошептал он. — Хорошо. — Ландо закрыл глаза и тяжело дышал, снова пытаясь вырваться, в то время как Оскар продолжал держать его за волосы и оставался рядом. — Значит, ты сказал, что не против? — спросил он. Ландо открыл глаза от шока, явно пытаясь ответить, но прежде чем он успел что-либо сказать. Оскар наклонился еще ближе и укусил его за нижнюю губу. Это был не совсем поцелуй: скорее укус. Сильный и внезапный. Ландо тихонько застонал от шока и неожиданной боли. Оскар легонько провел языком по его нижней губе, еще немного подержав там зубы, удерживая контакт. Глаза Ландо оставались широко открытыми, он был совершенно ошеломлен, не в силах осознать произошедшее. Оскар отстранился, отпустив губу Ландо. — Лучше, — сказал он с довольным видом, задержавшись взглядом на губе мальчика, которая теперь выглядела влажной и опухшей. Этот поцелуй ему нравился больше. Ему нравилось, что это он делает это, берет инициативу на себя, а не ждет. Наконец он отпустил и волосы Ландо, и тотчас же отступил назад, широко раскрыв глаза, глядя на парня перед собой. — Ч... что ты... — начал он, но не смог закончить. Оскар засунул руки в карманы, с удовольствием наклонив голову. — Ты же сказал, что тебя это устраивает. Разве нет? Ландо тяжело сглотнул. Оскар с удовлетворением наблюдал за его шокированным лицом, за тем, как тот пытался говорить. — Нет... если ты позволишь мне... — Отпущу? — перебил Оскар. Он поднял бровь, всё ещё ухмыляясь. — Поцелуя будет недостаточно. Тебе так не кажется? Глаза мальчика расширились. Он внезапно закрыл лицо руками, плечи задрожали, и он разразился смехом. Оскар только смотрел. Он смеялся? — Не могу поверить, — наконец сказал мальчик, опуская руки и снова глядя на Оскара. Смеха не осталось и следа, но Оскар был почти уверен, что услышал его смех. — Ты болен... — сказал мальчик, его голос стал тише, почти грустнее. Оскар даже увидел, как его глаза засияли, словно он хотел заплакать. — Ты помог не тому парню, Ландо. Ты будешь жалеть об этом решении всю оставшуюся жизнь, — сказал Оскар, даже не обидевшись на то, как Ландо назвал его «больным». Он знал, что болен. Он знал, что нормальному человеку было бы некомфортно так долго чувствовать кровь на руках. Но Оскару было не так. Ему не было некомфортно. Он чувствовал себя хорошо. Он всегда был другим, с того дня, как ударил отца в семь лет, или когда мама несколько раз ударила его, а он ударил ее в ответ и почувствовал себя счастливым. Он был слишком молод, но помнил это чувство, помнил, как хорошо было наконец обрести власть, когда он понял, что ему не нужно быть побежденным, не нужно быть слабым, и что он сам может стать причиной слабости других людей. Он был слишком молод, но помнил это чувство слишком хорошо. Если это то, что люди называли болезнью, то он был рад быть больным.

***

Двенадцать лет назад

Во дворе приюта было шумно, но это ничего для него не значило. Смех. Крики. Глухой отзвук удара футбольного мяча о стену. Это все слилось в фоновый шум, который Оскар давно научился игнорировать. Другие дети держались от него на расстоянии, не нуждаясь в указаниях. Это не было сказано словами, скорее, больше похоже на инстинкт. Оскар Пиастри не вписывался в их круг: он стоял где-то посередине двора, никто из детей не подходил к нему. Единственное, что его действительно беспокоило, — это боксёрская груша, висящая под металлическим каркасом у дальнего забора. Когда её не было, он обходился чем-то другим. Как сейчас. Новенький. Только приехал. Чистая одежда. Уверенная походка. Такая уверенность, которая обычно не длилась здесь больше дня. Он слишком много говорил. Слишком близко. Слишком громко. Слишком невнимательно. Он разговаривал с Оскаром, но не вежливо. Оскар даже не помнил, с чего всё началось. Это не имело значения. Никогда не имело значения. Важен был тот момент, когда мальчик шагнул перед ним, словно ему нужно было что-то доказать. Теперь он лежал на земле. А Оскар всё ещё стоял над ним. Его кулаки были слегка покрасневшими, но лицо оставалось спокойным. Почти скучающим. Не злым, даже не возбуждённым, это сразу понял бы любой, кто увидел бы его. За исключением того, что если присмотреться, то можно было заметить что-то ещё. Удовольствие. Не громкое. Не очевидное. Просто тихое удовлетворение от того, как другой мальчик вздрагивал под ним. Его кулаки продолжали бить мальчика по лицу, выражение его лица оставалось нейтральным, когда он смотрел на него, прислушиваясь к звукам боли, не реагируя. Мальчик всё ещё не извинился, хотя это и не имело значения. Оскар не остановился бы, даже если бы извинился. Он секунду смотрел на свою руку. Затем продолжил. Пара детей уже отошли, перешептываясь между собой. Никто не вмешивался. Никто никогда не вмешивался. Новый мальчик попытался снова заговорить. Что-то резкое, что-то глупое, но слова вырвались обрывками. В этот момент дверь здания распахнулась. — Хватит! Директор детского дома вышел, его голос мгновенно прорезал двор. Двое сотрудников последовали за ним. Оскар не остановился сразу. Он лишь медленно поднял взгляд, словно решая, стоит ли слушать то, ради чего его прерывают. Затем почти лениво он встал и отступил назад. Мальчик на земле закашлялся, отскочил в сторону, и наконец один из сотрудников вытащил его из его досягаемости. Оскар не сопротивлялся, когда его схватили за руку. Он никогда не сопротивлялся. Он просто шел. — Ты болен, — сердито прошептал один из мужчин, державших его за руку. Оскар коротко рассмеялся, ничуть не смутившись. В офисе пахло старой бумагой и дешевым кофе. Мужчина тяжело вздохнул и закрыл за ними дверь, потирая лоб, словно это было скорее утомительно, чем привычно. Оскар стоял перед столом, руки свободно опущены вдоль тела, осанка расслабленная, выражение лица пустое. Легкая улыбка тронула уголок его губ. Не уважение. Не стыд. Просто забава. Мужчина средних лет заметил это. Конечно, заметил. — Это уже третий раз за этот месяц, — устало сказал мужчина, садясь. — Тебе нравится это делать? Оскар слегка наклонил голову, но не ответил. Тишина затянулась. В голове мужчины всегда звучало одно и то же объяснение. Ребенок с неудачным началом, из неблагополучной семьи, ребенок, который не понимает, что делает. Это упрощало классификацию. Восемь лет с биологическими родителями, прежде чем вмешалось государство. Алкоголь. Насилие. Постоянные сообщения о травмах. Дом, который никогда не должен был быть домом. Его родители были алкоголиками. Оскар был тяжело раненым ребенком, одним из самых ужасных случаев, которые они там видели. Они толком не знали, что ему говорили за эти восемь лет. Они знали только то, что нашли — мальчика, запертого в чулане, избитого, вероятно, голодающего несколько дней. И что было еще страннее, ребенок даже не плакал. Он просто смотрел вверх скучающими глазами, словно ничто больше не могло быть интересным. Странный случай. Терапевты не могли до него достучаться. Он мало говорил. Ничего не помогало. Но он все еще был просто ребенком. Он много раз причинял боль другим детям и получал за это наказание. Учителя задавали ему дополнительное домашнее задание, писали отчеты, пытались рассматривать это как проблемы с поведением. Они не могли просто считать его «плохим», потому что у многих детей там были проблемы, многие пострадали, особенно те, кто из трудных семей, как Оскар. Они сказали, что его разлучили с родителями из-за «серьезных опасений по поводу домашнего насилия». Они так и не сказали, что именно с ним произошло. Но директор детского дома мог догадаться. Мальчик, который слишком рано понял, что мир бьет первым. Поэтому он бьет еще сильнее. Он слегка наклонился вперед. — Ты же знаешь, что здесь все не так, — сказал он мягко, словно мягкость могла исправить что-то незыблемое. — Здесь ты в безопасности. Улыбка Оскара стала чуть шире. В безопасности. Это слово, казалось, не имело никакого смысла. Мужчина снова выдохнул. — Ты не можешь продолжать в том же духе, — добавил он. — Люди начнут думать, что ты опасен. Оскар наконец заговорил: — Разве я не опасен? — Его голос был спокойным, почти любопытным. Это заставило директора детского дома замереть. Потому что в нём не было ни гнева, ни защитной реакции. Просто простой вопрос, как будто он спрашивал о погоде. Сотрудник поерзал за его спиной, чувствуя себя неловко. Директор долго смотрел на него, затем снова смягчил тон. — Ты просто ребёнок, — сказал он. — Вот и всё. Глаза Оскара метнулись к нему. На секунду в его взгляде промелькнуло что-то нечитаемое. Затем он снова улыбнулся. На этот раз чуть слабее, словно эта идея показалась ему слегка интересной, но не особенно важной. За окном шум во дворе продолжался, как ни в чём не бывало. А в офисе мужчина продолжал повторять себе то же самое, что и всегда: Он перерастёт это. Это всего лишь детство. Так и должно быть.