Подземелье Похоти

Перед началом прогулки по крепости Ториэль дала мне мою одежду. Точнее, не мою — но в то же время мою. Оказывается, она мастерски владеет иглой с ниткой и спицами. Особенно когда дело касается миниатюрной — по её меркам — одежды. Она зашила мои старые шорты, прочные стежки легли ровными рядами там, где ткань почти рассыпалась от времени. А из мягкой пряжи связала свитер — плотный, тёплый, с узором в сине-фиолетовую полоску, точь-в-точь как у моей старой водолазки. По сравнению с тем рваньём, в котором я ходил годами, это было лучшее, что у меня когда-либо было. Я провёл пальцами по вязаным рукавам, ощущая каждую петельку, каждую ниточку, вложенную её заботливыми руками. Честно, летние шорты и свитер из пряжи — ну... и не жарко, и не холодно, верно? В Подземелье, кажется, всегда стояла одна и та же мягкая прохлада, словно осеннее утро, которое никогда не переходит в день. Ториэль взяла меня за руку — её ладонь накрыла мою целиком, как материк накрывает остров — и мы вышли из комнаты. Коридоры крепости сменяли друг друга: широкие, как улицы, и узкие, где я мог коснуться обеих стен одновременно. Стены здесь были лиловыми — глубокого, насыщенного оттенка, как фиалки в сумерках. Пол тоже был лиловым, но чуть светлее, с едва заметным перламутровым отливом при свете факелов. Казалось, что мы идём внутри огромного аметиста.

И вот мы оказались в огромном зале.

Я замер.

Колонны уходили вверх, теряясь в полумраке. Пол и стены оставались лиловыми — этот цвет был повсюду, словно сама крепость дышала сиреневым светом. Каменные плиты пола были светло-лилового оттенка, но в их текстуре угадывались фиолетовые прожилки. Где-то вдалеке горели факелы, их пламя колыхалось от невидимого сквозняка. В воздухе пахло камнем, древностью и чем-то ещё — медью, что ли? Или старой кровью? Я отогнал эту мысль. — В этом мире... — начала Ториэль, не отпуская моей руки. Я взглянул на неё снизу вверх. — Повсюду есть ловушки и головоломки. Она посмотрела вниз на меня и улыбнулась — мягко, почти по-матерински. Но в уголках её глаз пряталось что-то ещё. — И ты должен понимать, как их решать. Чтобы не попасться. Затем её голос стал тише. Гораздо тише. А выражение лица изменилось — стало пугающим, каменным, будто маска упала и на секунду показалось истинное лицо той, кто видел слишком много смертей. — Особенно попасться тем, кто захочет тебя использовать и убить... Мне не показалось? Я моргнул — и вот она снова улыбается, мило, светло, будто только что не говорила о смерти. — Ты видишь первую ловушку? — спросила она, кивнув вперёд. Я наконец посмотрел прямо. Передо мной был пустой коридор. Лиловые стены. Лиловый пол. Гладкие, ровные, без единой трещины. Никаких шипов, никаких ям, никаких подозрительных плит. Я повернулся к Ториэль и покачал головой. — А они есть, — тихо сказала она. Она сжала мою руку — крепче, чем раньше. — Внимательно наблюдай. И держи меня за руку. Крепко. Я кивнул. Послушался. Сжал её пальцы — насколько мог. Моя ладонь утонула в её шерсти, тёплой и мягкой.

Она сделала шаг.

И тишина взорвалась скрежетом.

Металл застонал, завыл, загрохотал — звук, от которого закладывает уши и сжимается сердце. Из пола вырвались шипы. Длинные, блестящие, острые, как иглы великана. Каждый — не меньше пяти метров в длину. Если бы кто-то встал не на ту плиту, которую только что миновала Ториэль... он превратился бы в шашлык, нанизанный на стальные прутья. Я замер. Сердце пропустило удар. Воздух застрял в лёгких. Только сейчас я понял, что сделал шаг назад — чисто инстинктивно.

Ториэль даже не моргнула.

Она продолжала идти — спокойно, ровно, как по парку. Шипы щёлкали у её ног, за спиной. А она шла. Я шёл следом, вцепившись в её руку мёртвой хваткой. Каждый мой шаг был молитвой. Каждый выдох — благодарностью за то, что живу. Когда мы добрались до конца коридора, я выдохнул так глубоко, что закружилась голова. Ториэль остановилась. Посмотрела на меня. Увидела мой испуг — широко раскрытые глаза, дрожащие губы, побелевшие костяшки пальцев, сжимающих её ладонь.

Она захихикала.

Не зло. Не насмешливо. А так — тепло, по-домашнему, будто ребёнок впервые увидел салют и застыл с открытым ртом. Она присела на корточки передо мной, положив огромные тёплые ладони на мои плечи. Её лицо оказалось на одном уровне с моим — близко, почти вплотную. — Да, Фриск. То, что ты не видишь, может навредить тебе. Поэтому я хочу научить тебя избегать таких... очевидных вещей.

"Очевидных". Она назвала это "очевидным".

Затем её голос снова упал. Глаза потемнели. Ладони на моих плечах чуть сжались — не больно, но ощутимо. — Никогда не повышай УР.

УР...

Что это такое? Звук показался смутно знакомым. Где-то я уже слышал это... Флауи.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание. Я снова там — в золотых цветах. Лоза душит меня. Воздуха нет. В ушах — пульс. И голос цветка, весёлый, насмешливый, жестокий:

"Как раз пополню свой УР насчёт этого глупца".

Я тряхнул головой. Резко, слишком резко. Боль в шее отрезвила. Ториэль смотрела на меня с беспокойством. Я посмотрел ей в глаза — и показал пальцем вверх, то что всё нормально. Она не выглядела убеждённой, но не стала спрашивать. — Тебе не нужно знать значение, — сказала она тихо. — Главное — избегать этого всегда. Она быстро убрала руки с моих плеч и встала. Отвернулась. Слишком резко. Словно что-то почувствовала — запах, звук, перемену в воздухе. Её голова опустилась, уши поникли. — Фриск... — голос дрогнул. — Дальше ты должен пройти сам. Прости. Она шагнула вперёд — и быстро пошла по коридору. Лиловые стены поглотили её фигуру, лиловый пол заглушил шаги. Она таяла в тенях, сливалась с сиреневым полумраком. Я протянул руку — хотел остановить, схватить за подол платья, за хвост, за что угодно — но не успел. Пальцы сжали пустоту. Я посмотрел на свою руку. Кисть всё ещё была вытянута вперёд, ладонь раскрыта.

Что я делаю?

Неужели... я привязался к ней?

Я опустил руку и сделал глубокий вдох. Один. Второй. Внутри что-то сжалось — не боль, но близко. Я не знал этого чувства. Я никогда ни к кому не привязывался. Никто не давал мне такой возможности. А теперь... теперь я стоял один в холодном лиловом коридоре, и моё сердце билось быстрее, чем когда я видел шипы.

Я пошёл вперёд.

Каждый шаг давался с трудом. Я всматривался в пол — лиловый, с едва заметными прожилками — нет ли трещин, не ровнее ли одна плита другой, не блестит ли где металл под слоем пыли. Я осматривал стены — лиловые, гладкие, холодные — нет ли щелей, откуда могут вылететь стрелы или выскользнуть лезвия. Я косился на потолок — такой же лиловый, уходящий вверх — не свисают ли оттуда шипы, не готовится ли упасть клетка. Я был похож на загнанного зверя, который каждую секунду ждёт удара. Зачем вообще нужны эти ловушки? Неужели... здесь кто-то охотится на людей? Или на монстров? Или на всех подряд? Я не успел додумать мысль до конца — и вдруг коридор кончился. Я вышел в небольшой зал с мраморными колоннами. Белоснежными, холодными, безупречными — они резко контрастировали с лиловыми стенами и полом, словно зубы в чьей-то огромной пасти. Колонн было много — десяток, может, больше. Они стояли ровными рядами, как солдаты на параде. Я обошёл одну, вторую, третью — внимательно осматривая, нет ли за ними укрытия, нет ли механизма.

А потом из-за крайней колонны высунулась знакомая голова.

Белая шерсть, длинные уши, тёплые глаза.

Ториэль светилась от радости, как дитя, которое нашло спрятанный подарок. Она вышла из-за укрытия быстрым, почти бегущим шагом — и обняла меня. Крепко. Так, что моё лицо уткнулось в её мягкий живот. Я ничего не понял. Я замер, как истукан. — Ты смог! — пропела она, гладя меня по голове. — Ты мой умничка!

Она... она следила за мной? Всё это время? Смотрела, как я крадусь по лиловому коридору, вздрагивая от каждого шороха, боясь собственной тени?

Я поднял голову. На моём лице, наверное, было написано всё: непонимание, лёгкая обида, облегчение. — Хе-хе, — она мягко улыбнулась. — Я должна была понять, насколько ты самостоятелен. Теперь вижу. Здесь не было ловушек. Вообще не было. Ни одной. Она просто хотела посмотреть, что я буду делать. Я не знал, злиться мне или радоваться. Но её объятие было таким тёплым, её голос — таким ласковым, что злость растаяла, не успев родиться. Она отпустила меня, взяла за руку — снова, как маленького — и мы пошли дальше. Следующий зал оказался утыкан рычагами. Десятки рычагов — на лиловых стенах, на лиловом полу, даже на потолке. Некоторые были металлическими, ржавыми, с трудом поддающимися. Другие — деревянными, гладкими, новыми. Ториэль объясняла, какой за что отвечает. Один открывает дверь. Другой закрывает ров. Третий выпускает шипы. Четвёртый — наоборот, убирает.

Но мне даже понимать не пришлось.

Потому что каждый механизм был помечен. Рядом с каждым рычагом — маленькая записка, нарисованная от руки. Стрелочка. Схема. Подсказка. Всё было разжёвано до уровня ребёнка, который впервые видит дверную ручку. Я потянул за один рычаг — дверь открылась. Потянул за другой — открылась следующая. Ториэль одобрительно кивала, хлопала в ладоши, называла меня "сообразительным". Я чувствовал себя... глупо. Но приятно. Как будто я сдал экзамен, на котором учитель заранее дал ответы.

Наконец мы дошли до манекена.

Он стоял посреди зала — на лиловом полу, под лиловыми стенами — деревянный, неуклюжий, с нарисованной улыбкой. На нём была надета старая кольчуга и шлем с плюмажем, который давно облысел. Серьёзно? Манекен? Я повернулся к Ториэль, ожидая подвоха. — А теперь, — сказала она, отходя на несколько шагов, — представь, что это враг. Ты должен продержаться — потянуть время — чтобы я добралась до тебя и помогла. Она скрестила руки на груди и замерла. Наблюдала. Её глаза — внимательные, серьёзные — следили за каждым моим движением. Я посмотрел на манекен. Деревяшка с улыбкой. Безобидный, нелепый, смешной. Затем — на Ториэль. Затем — снова на манекен.

Кажется, этот манекен решит мою судьбу.

Я не знал, что делать. Драться? Уворачиваться? Просить пощады у куска дерева? Мои руки дрожали — то ли от холода, то ли от страха. В груди снова заныло.

Я сделал шаг вперёд.

Манекен не двинулся.

Я сделал ещё шаг.

Манекен продолжал улыбаться нарисованной улыбкой.

Ториэль молчала.

Я поднял кулак. Сжал его. В детстве я никогда никого не бил, кроме одного единственного раза — только получал. Но сейчас... сейчас я почувствовал что-то. Желание. Не убивать. Нет. А доказать. Доказать, что я не слабак. Не трус. Что я могу защитить себя. И может быть — когда-нибудь — защитить её.

Я замахнулся.