Подземелье Похоти

Я закрыл глаза и обнял манекен.

Это был импульс — не думать о плохом, просто сделать. Вместо удара — объятие. Вместо страха — доверие. Я прижался щекой к деревянной прохладной груди неживого манекена.

Но манекен оказался мягким.

Тёплым. Пушистым.

Я открыл глаза.

Это больше не был манекен. Это была Ториэль. Она стояла на том же месте, где только что находилась деревянная фигура, склонив голову, обнимая меня в ответ. Её белая шерсть касалась моих щёк, её тепло проникало сквозь вязаный свитер, сквозь кожу, сквозь рёбра — прямо к сердцу. Я поднял взгляд. Увидел её улыбку — радостную, удивлённую, влажную от слёз. — Фриск... — прошептала она.

Я оглянулся.

Манекен исчез. Исчез и зал с колоннами. Мы стояли в том самом коридоре — том, где я впервые услышал разговор двух силуэтов, том, куда Ториэль запретила мне спускаться. Я узнал эти стены: лиловые, глубокие, с едва заметными прожилками, похожими на вены. Узнал этот воздух — тяжёлый, плотный, пропитанный чьим-то присутствием. Тем самым силуэтом. Той аурой.

Но сейчас здесь были только мы двое.

— Ты правда хочешь уйти? — спросила Ториэль. В её голосе не было гнева. Не было упрёка. Только грусть — глубокая, как этот коридор, тяжёлая, как её вздох. Она смотрела вниз на меня, обнимая так крепко, что я чувствовал биение её сердца — медленное, мощное, как удары колокола.

Что-то мокрое капнуло мне на макушку.

Потом ещё раз. И ещё.

Слёзы. Ториэль плакала. Её слёзы были тёплыми, почти горячими, они стекали по моим волосам, по лбу, по щекам, смешиваясь с моими собственными, которые я даже не заметил, когда начали течь.

Я начал кивать.

Кивал и кивал, пока шея не заболела. Не потому что я был уверен в своём решении. А потому что я не мог сказать ей правду: что я не знаю, хочу ли уходить.

Что внутри меня борются два голоса — один велит:

"Останься здесь, в безопасности, в тепле, под её крылом".

А другой шепчет:

"Иди. Узнай. Увидь. Ты не для того выжил, чтобы вечность прятаться".

Я не знал, как показать ей благодарность. Как объяснить, что она сделала для меня больше, чем кто-либо за восемнадцать лет. Она вылечила мои раны — не только те, что оставили шипы Флауи, но и те, что копились годами от кулаков, пинков, презрительных взглядов. Она заботилась обо мне. Кормила с ложки. Читала на ночь. Заплетала косички.

Никто никогда не делал для меня ничего подобного.

Но я должен был идти.

Не ради поверхности — там меня никто не ждал. Если я вернусь в деревню, меня снова изобьют. Обзовут. Ограбят. Может быть, убьют — и никто даже не заметит. Там не было для меня места.

Тогда зачем?

Ответ пришёл сам собой. Я хотел увидеть этот мир. Мир монстров. Узнать, кто они на самом деле. Флауи оказался чудовищем — но Ториэль оказалась ангелом во плоти. Значит, есть и другие. Добрые, злые, странные, прекрасные, уродливые. Я хотел их увидеть. Я хотел понять, почему люди заточили их под землёй. И может быть... Может быть, я хотел найти место, где я смогу остаться. По-настоящему. Не как беглец, не как сирота, не как изгой. — Хорошо, — сказала Ториэль, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Её голос дрожал, но в нём появилась твёрдость. — Я отпущу тебя. Она прижала меня к себе ещё крепче — на мгновение, на долгое мгновение, которое растянулось в вечность. — Но обещай, что не попадёшь в неприятности... Обещай, что будешь о себе заботиться. Я не мог этого обещать. Я не знал, что ждёт меня за теми огромными железными дверьми, которые ждали меня в конце этого коридора. Ловушки? Монстры? Тот силуэт с огромной аурой? Флауи — живой, злой, помнящий? Я не знал ничего. И всё же я кивнул. Кивнул, потому что не мог видеть её слёзы. Потому что мои собственные слёзы текли по щекам, и я не мог их остановить. Я не помнил, когда плакал в последний раз. Наверное, никогда. В детстве я понял, что слёзы не помогают — они только привлекают внимание тех, кто хочет сделать больнее. Я разучился плакать. Но сейчас... сейчас я плакал, и мне не было стыдно.

Она отпустила меня.

Её руки соскользнули с моей спины, её тепло отодвинулось на шаг. Я почувствовал холод — сразу, как только перестал касаться её шерсти. Я не хотел отпускать её. Мои пальцы всё ещё тянулись к её платью, к её рукам, к чему угодно, лишь бы удержать этот момент. Но я отпустил. Потому что если бы я не отпустил — я бы остался. А я должен был идти.

Внезапно я ощутил прохладу на шее.

Ториэль наклонилась — так низко, что её дыхание коснулось моей кожи — и застегнула что-то у меня на шее. Я опустил взгляд. Золотой кулон. Тонкая цепочка, почти невидимая на смуглой коже, и сердечко из полированного золота, размером с крупную вишню. Оно было тёплым — теплее, чем металл может быть сам по себе. Я провёл по нему пальцами и почувствовал: внутри что-то есть. Может быть, магия. Может быть, частица её самой. — Он будет тебя защищать, — сказала Ториэль. Её голос стал тише, почти шёпотом. — Никогда не снимай его. Обещаешь? Я кивнул. Я бы не снял его, даже если бы она не просила. Он лежал на моей груди, прямо над сердцем, и казался самым драгоценным, что у меня когда-либо было. — Ох, и ещё кое-что. Она порылась в кармане своего платья — огромном, глубоком, как бездонный мешок — и извлекла на свет маленький прямоугольный предмет. Телефон. Старый, поцарапанный, с трещиной на экране, но явно работающий. На нём были только три кнопки и крошечное окошко, где высвечивались цифры. Один номер. — Это тебе, — сказала она, вкладывая телефон в мою ладонь. Её пальцы задержались на моей руке дольше, чем нужно. — Если тебе... станет одиноко... или если на тебя кто-то нападёт... позвони. Я приду. Куда угодно. Когда угодно. Я посмотрел на телефон. Откуда у монстров такие вещи? Я думал, они живут в средневековье — каменные крепости, факелы, мечи. Но Ториэль была полна сюрпризов. Я убрал телефон в карман шорт — он поместился идеально, будто карман был создан для него. Может, так и было.

А потом я снова обнял её.

Не думая. Не планируя. Просто подошёл и обнял, уткнувшись лицом в её мягкий живот, обхватив руками её широкие бёдра, насколько мог. Она замерла на секунду — словно не ожидала — а потом её руки сомкнулись вокруг меня, и я снова почувствовал тепло, безопасность, дом.

И тогда случилось то, чего я не мог предсказать.

Мои губы шевельнулись. Сами собой.

— М... ма... ма...

Звук вышел тихим, хриплым, сломанным — как от старого, давно не используемого инструмента. Я не говорил годами. Мои голосовые связки атрофировались от молчания. Но это слово — одно-единственное, короткое, как выдох — прорвалось сквозь всё.

Ториэль услышала.

Её тело вздрогнуло. Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо. Её глаза — большие, тёплые, красноватые в полумраке — смотрели на меня с таким выражением, которое я не мог понять. Боль? Счастье? Грусть? Всё сразу.

А потом она расплылась в улыбке.

Самой широкой, самой искренней улыбке, которую я когда-либо видел. Её клыки блеснули в свете факелов, её уши приподнялись, глаза заблестели — но теперь не от слёз, а от света. — Я всегда буду тебя ждать, — сказала она, погладив меня по голове. Её пальцы перебирали мои волосы, распутывая невидимые узлы. — Возвращайся, когда захочешь. Когда бы это ни было. Через день, через год, через сто лет — дверь всегда будет открыта для тебя.

Я кивнул. Смахнул слёзы тыльной стороной ладони. Сделал шаг назад.

Потом ещё один.

Ториэль не двигалась. Стояла в лиловом коридоре, освещённая факелами, как статуя материнства. Её руки опустились вдоль тела, но пальцы продолжали шевелиться — будто прощаясь, будто гладя воздух.

Я повернулся.

Передо мной была дорога. Длинная, тёмная, уходящая вглубь Подземелья. Я не знал, что меня ждёт. Но на моей груди висело золотое сердце, в кармане лежал телефон, а в памяти — её голос, её улыбка, её объятия.

Я сделал первый шаг.

Потом второй.

И не оглянулся. Потому что если бы оглянулся — я бы не ушёл.

— Спасибо...

Прошептал я одними губами, зная, что она не услышит. Но ветер — или магия, или сама лиловая крепость — донёс этот шёпот до неё. Потому что когда я прошёл уже половину коридора, я услышал её голос:

— Счастливого пути, дитя моё.

И в этих словах не было печали. Только надежда.