Подземелье Похоти

Переступив порог крепости, я услышал, как двери за моей спиной закрылись. Тяжело, глухо, навсегда. А перед собой я увидел яркий свет — такой ослепительный, что даже сквозь веки и густую чёлку он пробивался белым пламенем. Я зажмурился, прикрыл глаза ладонью, привыкая. Секунда. Другая. Третья.

Я открыл глаза.

Вокруг был лес. И снег.

Белый, чистый, искрящийся — он лежал на ветвях сосен, на земле и уже на моих плечах. Я никогда не видел столько снега. В моей деревне зимы были серыми и грязными, с жидкой слякотью вместо сугробов. Здесь же всё сияло, переливалось, дышало морозной свежестью.

Я обернулся.

Позади меня возвышалась крепость — лиловая, величественная, с башнями, уходящими в небо. Небо здесь было странным — не голубым, не чёрным, а каким-то перламутрово-серым, будто затянутым вечной дымкой. Я протянул руку и коснулся двери. Холодный металл обжёг пальцы.

За дверью я услышал плач.

Женский. Тихий. Сдавленный. Ториэль плакала — не так, как раньше, когда слёзы падали на мою голову. Сейчас она плакала в одиночестве, прижав ладони к двери, которая разделяла нас. Я хотел вернуться. Хотел распахнуть дверь, броситься к ней, обнять, сказать, что я никуда не уйду. Но мои руки не слушались. Мои ноги не двигались.

Я сделал шаг от двери. Потом другой. И пошёл.

Дорожка была узкой, едва заметной под слоем свежего снега. Вокруг — плотная стена леса: сосны, ели, какие-то кустарники с красными ягодами, припорошёнными инеем. Я скрестил руки на груди, сжался. Было холодно. Несмотря на свитер, который связала Ториэль — мягкий, тёплый, почти живой — мои ноги были голыми. Шорты заканчивались выше колена, и ветер кусал кожу, заставляя её краснеть и покрываться мурашками. Я шёл медленно, внимательно осматриваясь. Вдруг из леса кто-то выскочит? Вдруг из-за дерева выглянет тот самый цветок? Хотя... цветы зимой? Мои пальцы сами собой сжались в кулаки. Я был готов — насколько мог быть готов человек, который никогда никого не бил. Впереди показалась доска. Деревянная, старая, с выжженными буквами. Я подошёл ближе.

"Добро пожаловать в Сноудин!"

Сноудин. Снежная местность. Значит, здесь должны быть монстры. Жители. Может быть, такие же добрые, как Ториэль. А может, такие же, как Флауи. Мне нужно было согреться. Мои зубы начали выстукивать дробь, пальцы потеряли чувствительность. Я потёр ладони друг о друга, подышал на них — бесполезно. Холод проникал под кожу, в кости, в самую глубину.

И ещё одно.

Такое чувство, что за мной кто-то следил.

Я резко обернулся. Никого. Только снег, только деревья, только мои собственные следы, тянущиеся обратно к крепости. Я повернулся вперёд. Снова оглянулся. Никого. Но ощущение не исчезало — чей-то взгляд давил на затылок, скользил по спине, по ногам.

Я ускорил шаг.

Вдали показался мост. Огромный, подвесной, качающийся на ветру. А перед ним — ворота. Сколоченные из грубых досок, перетянутые верёвками, приколоченные поперечными прутьями. Создавалось впечатление, что их строили не для людей — слишком широкие пролёты, слишком высокий проём. Я мог пройти под ними, даже не наклоняясь. Кто-то явно хотел, чтобы никто не прошёл — но кто-то другой сделал эти прутья такими огромными, что маленький человек легко проскользнёт.

Я сделал шаг к мосту.

И замер.

Аура. Та самая. Которую я почувствовал в лиловом коридоре, когда Ториэль говорила с силуэтом. Тяжёлая, давящая, холодная — но не злая. Скорее... безразличная. Огромная, как океан. Я не успел повернуться. — Человек.

Голос раздался прямо за моей спиной. Медленный. Грубый. Каждое слово — отдельное предложение. Низкий тембр вибрировал в воздухе, заставляя мои лёгкие сжиматься. — Разве. Ты. Не. В. Курсе. Как. Нужно. Знакомиться. С. Другом? Страх сковал горло. Я чувствовал дыхание — горячее, почти обжигающее — на своей макушке. Пар клубился над моей головой, оседал на волосах. Кто-то возвышался надо мной, нависал, как скала над пропастью. — Повернись. — Голос стал тише. — И. Пожми. Мою. Руку. Я вздрогнул. Всё тело словно пронзило током. Медленно, очень медленно, я повернулся.

Передо мной была рука.

Белоснежная, как снег вокруг. Вытянутая вперёд, ладонью вниз. Пальцы — длинные, тонкие, с аккуратными ногтями. Я проследил взглядом по руке, по запястью, по предплечью — и поднял голову.

И ещё поднял.

Монстр наклонился ко мне — иначе он не мог бы смотреть мне в глаза. Его рост был огромным. Метра два тридцать, не меньше. Плечи — широкие, как дверной проём. Он был одет в синюю толстовку с капюшоном, который наполовину скрывал лицо, оставляя в тени лишь нижнюю челюсть и светящиеся голубые глаза. На нём были шорты — такие же короткие, как у меня — и розовые тапки. Розовые. Тапки. С мордашками каких-то зверьков.

Я хотел умереть. Прямо здесь. В снегу. Под его взглядом.

Я сглотнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Моя рука дрожала, когда я протянул её и коснулся его ладони. Его пальцы сомкнулись вокруг моей кисти — нежно, почти бережно — и вдруг раздался звук.

Протяжный, мокрый, неприличный.

П-ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф-у-у-у-у-у-у-х.

Я замер. Моргнул. Моргнул снова.

Тишина. Только ветер шумит в ветвях, только снег скрипит под ногами.

Я посмотрел на свои пальцы. Потом на его. Потом на него.

— Ха. — Сказал монстр. Его губы растянулись в улыбке — широкой, почти до ушей. Обнажились ровные белые зубы. — Старый трюк с подушкой-пердушкой в руке. Всегда смешно.

Он резко притянул меня к себе.

Я не ожидал — не успел даже вскрикнуть. Моя ладонь упёрлась в его туловище, чтобы не упасть. Толстовка была мягкой, под ней угадывались твёрдые мышцы. Холодные. Мёртвенно-холодные. Его рука обвила мою талию — широкой ладонью, длинными пальцами, которые почти смыкались вокруг моего пояса.

Другой рукой он стянул капюшон.

Я увидел его лицо.

Белоснежные короткие волосы, непослушные, торчащие в разные стороны, как у только что проснувшегося ребёнка. Широкие скулы, чуть заострённый подбородок. Голубые глаза — яркие, как лёд на солнце, с вертикальными зрачками, как у кошки. И улыбка. Бесконечная, ленивая, немного хитрая улыбка. Он пристально смотрел на меня. Изучал. Скользил взглядом по лицу, по шее на которой весел золотой кулон, по груди, по талии — туда, где его пальцы всё ещё лежали на моём боку. Мои щёки порозовели. Сначала я подумал — холод. Но холод не заставляет кровь приливать к лицу, не заставляет сердце биться быстрее, не заставляет дыхание сбиваться. — Ты же человек, верно? — спросил он. Его голос всё ещё был медленным, но теперь в нём появилась нотка интереса. — Я Санс.

Я открыл рот. Закрыл. Кивнуть — и то не смог.

Он не дождался ответа. Наклонился ближе — так, что его нос почти коснулся моей чёлки. Его дыхание было прохладным, с лёгким привкусом мятой и чем-то ещё — сладковатым, тягучим, как карамель. От него пахло... я не мог определить. Чистотой? Свежестью? Или просто самим снегом? Голова слегка закружилась. От запаха. От страха. От близости его тела — огромного, холодного, но почему-то не отталкивающего.

Его рука на талии опустилась ниже.

Медленно. Без спешки. Словно он проверял границы — мои и свои. Пальцы скользнули по изгибу бедра, сжали ткань шорт, а потом — ниже. На мою задницу. Я дёрнулся. Попытался отстраниться, вырваться, оттолкнуть его. Но его рука была как стальной обруч. Я только тёрся об него — бессознательно, отчаянно — своей грудью о его торс, своими бёдрами о его ноги. Он сжал мою задницу — нарочито медленно, почти лениво, словно пробовал на ощупь. Пальцы вдавились в гладкую, напряжённую плоть, и я замер, поняв, что каждое моё движение только сильнее прижимает меня к нему.

Санс усмехнулся. Не зло. Скорее... забавно.

— По идее, я должен смотреть, есть ли тут люди, — сказал он, слегка наклонив голову. — Но, знаешь, меня это совсем не волнует. Он повернул мою голову — пальцами за подбородок, холодными, как лёд — и указал куда-то вперёд и вверх. — Вот мой брат, Папирус. Он человекофанатик.

Я проследил за его взглядом.

Вдалеке, за мостом, за деревьями, стоял силуэт. Высокий, худой, в ярко-красной накидке, которая развевалась на ветру. Он прятался за стволом сосны — но прятался так неумело, что половина его тела торчала наружу. И он сиял. Буквально. От него исходило какое-то внутреннее свечение — счастья, предвкушения, восторга. — У меня есть идея, — продолжил Санс, возвращая моё внимание к себе. — Пройди через это подобие ворот. Я посмотрел назад. На мост. На ворота с прутьями. На тропу, уходящую в неизвестность. Я повернулся к Сансу. Мой взгляд, наверное, говорил всё: страх, неуверенность, мольбу.

Он заметил. Конечно, заметил.

— Давай же, — сказал он, и его голос стал чуть мягче. — Он слишком широко сделал прутья, чтобы кого-то удержать. Особенно таких маленьких людей. Тем более — не говоря о ловушках, которые мой братец расставил. — Санс усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Просто не останавливайся. Иди прямо. Не смотри назад и не смотри вверх. Уяснил? Я не успел ответить. Он отпустил меня — резко, неожиданно — развернул за плечи лицом к мосту и легонько подтолкнул вперёд. Я сделал несколько шагов. Остановился у ворот. Провёл рукой по шершавому дереву, по грубым прутьям, которые были в три раза толще моих пальцев. Страх душил меня. Но где-то глубоко внутри, под этим страхом, жило любопытство. И ещё что-то. Что-то, что заставляло меня идти вперёд, даже когда всё тело кричало "остановись".

Я ступил на мост.

Одна нога. Вторая. Я сделал ещё шаг. Ещё.

И тогда началось.

Визг. Страшный, высокий, режущий уши. Звуки проносились мимо моей головы — свист, треск, глухие удары. Я чувствовал, как воздух дрожит вокруг, как что-то пролетает в сантиметре от уха, от щеки, от плеча. Я не видел, что это было. Я не хотел видеть.

Я закрыл глаза.

И побежал.

Не оглядываясь. Не смотря вверх. Просто вперёд — по скользким доскам, под свистящими снарядами, под грохот и визг. Ноги скользили, сердце готово было выпрыгнуть из груди, но я бежал. Бежал, пока не почувствовал под ногами твёрдую землю.

Я открыл глаза.

Я был на другой стороне. Жив. Цел. Даже не поцарапан.

Я выдохнул — так глубоко, что лёгкие заболели. Обернулся. За деревом, где только что прятался красный силуэт, никого не было. Исчез. Растворился, словно его и не существовало.

А потом я поднял глаза.

Санс стоял рядом со мной. Я не слышал, как он подошёл — он просто появился, огромный и молчаливый. Он не смотрел на меня. Он смотрел вперёд — туда, где только что бежал кто-то в красной накидке. — Прекрасно, — сказал он. А потом опустил взгляд. Посмотрел на меня. Улыбнулся — той же ленивой, расслабленной улыбкой. И вдруг схватил меня за талию — обеими руками — и поднял в воздух. Мои ноги оторвались от земли. Я вскрикнул — беззвучно, одними губами — и дёрнулся, пытаясь вырваться. Но его руки держали крепко. Одна на поясе, вторая — чуть выше, почти под грудью. Пальцы вдавливались в мои рёбра через вязаный свитер. Я болтался в воздухе, как тряпичная кукла, беспомощный, лёгкий, смешной. — А теперь, — сказал Санс, поворачивая меня лицом к лесу, где вдали мелькнула красная накидка, — давай-ка обрадуем Папируса. И он пошёл. Широкими шагами, неся меня на руках, как ребёнка или даже щенка. Снег хрустел под его розовыми тапками. Мои ноги болтались в воздухе. А сердце колотилось где-то в горле — от страха, от холода, и ещё от чего-то, чему я не смел дать имя.