Подземелье Похоти

— Санс! Санс! Я видел человека! Как он попал в мою ловушку на мосту! Голос разнёсся по заснеженной поляне, звонкий, как колокольчик, и такой же радостный. Папирус стоял перед братом, сияя так ярко, что, казалось, мог растопить снег вокруг себя одним лишь энтузиазмом. Он был огромен. Два метра шестьдесят четыре сантиметра — я потом узнал эту цифру, но и на глаз было понятно: он возвышался своим ростом над Сансом, над Ториэль, над всем лесом. Худой, почти неправдоподобно худой, с треугольной фигурой — широкие плечи, узкие бёдра, длинные конечности, которые, казалось, состоят из одних углов. В отличие от Санса, чьё тело было плотным, прямоугольным, но с такими же широкими плечами. На нём был костюм. Супергеройский. Белые, синие и чёрные цвета, явно сшитый вручную — кривые строчки, торчащие нитки, неровные манжеты. Кто-то очень старался, но у кого-то не очень получилось. Поверх — длинный красный шарф, который издалека можно было принять за накидку. Он развевался на ветру, как знамя, как крыло, как обещание подвига. Кожа Папируса была такой же белоснежной, как у брата. Волосы — тоже белые, но совершенно безумной формы: неровный ирокез, торчащий в разные стороны, будто он стриг себя сам, с закрытыми глазами, под музыку, которая играла только у него в голове. Волосы были не короткими — средними, пушистыми, завивающимися на концах, и ветер играл с ними, как с одуванчиком. А глаза... оранжевые. Горящие. Полные жизни, восторга и какой-то детской, незамутнённой веры в то, что мир — это приключение, а он — его главный герой. Санс стоял напротив брата, спокойный, как скала. Прятал руки в карманы своей синей толстовки. Смотрел немного вверх — совсем немного, разница в росте была не такой огромной, как с Ториэль, но всё же заметной. Его лицо ничего не выражало — только ленивая полуулыбка и полусонные глаза. — Ого, — сказал Санс. — Ты крутой. — Но я стану ещё круче, когда поймаю этого человека! — Папирус ударил себя кулаком в грудь — звонко, с вызовом. Шарф взметнулся за его спиной. — Меня тогда Андайн примет в королевскую стражу! И я стану таким крууутыыыым! Он растянул последнее слово, как жвачку, и замер в героической позе — ноги на ширине плеч, руки на поясе, подбородок вверх. — Я верю в тебя, — сказал Санс. — Может, ты даже близко к этому.

Он покосил взгляд в сторону.

В мою сторону.

Я стоял в трёх метрах от них, замерев, как статуя. На моей голове, пока мы шли через лес, Санс водрузил абажур от их домашнего торшера. Большой, цвета бирюзы, с кисточками по краям — он свисал мне на глаза, и я видел мир только узкой полоской у своих ног. Моё тело дрожало. От холода — ноги давно онемели, пальцы потеряли чувствительность, снег таял под моими босыми ступнями и превращался в ледяную кашу. От страха — сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. От унижения — стоять вот так, с абажуром на голове, прикидываться мебелью, пока два монстра обсуждают мою поимку. — Кстати, — сказал Санс, — убери в слове "крутость" три буквы "рут". Папирус замер. Нахмурился. Брови съехались к переносице. — Хм? К... кость? — Он поднял палец. — Хэй! Санс! — Да, это я, — Санс подмигнул. — Опять ты начал свои каламбуры! — А я ещё даже не начинал. — Санс! — Да-да? — Лучше бы ты помог мне поймать этого человека! — Я делаю всё, что в моих силах. — Ты только и делаешь, что ешь хот-доги и раскидываешь по нашему дому свои носки! Я устал их собирать! — Ну не собирай. В руке Санса откуда-то появился хот-дог. Горячий, парящий на морозе, с горчицей и кетчупом. Он откусил кусок и прожевал с видом философа, который нашёл ответ на все вопросы. — Тогда наш дом превратится в носочное королевство! — Папирус топнул ногой. Снег разлетелся из-под его огромных красных ботинок. — Эй! Опять ты...! Есть второй? — Да, конечно. Второй хот-дог материализовался из воздуха. Папирус схватил его и начал есть с неожиданным аппетитом — большими кусками, чавкая и причмокивая, как ребёнок, которого наконец накормили. — Ты же хотел быть королевским стражем, — сказал Санс. — Ну вот, будешь королевским стражем носков. — Санс! — Папирус замер с хот-догом во рту. На секунду его лицо стало задумчивым. — Хотя... звучит интересно... Так! Санс! Я не шучу! Когда я поймаю человека, то первым делом накормлю его своим фирменным блюдом! — Опять макароны? — Не опять! И не макароны! Это спагетти! — А в чём разница? — Ты не понимаешь!

Санс взглянул на меня. На ближайший торшер, который почему-то оказался посреди леса.

— Я действительно не понимаю, — сказал он, — откуда наш торшер в лесу. Папирус тоже посмотрел на меня. Почесал макушку красными перчатками — огромными, нелепыми, с вышитыми буквами, которые невозможно было разобрать. Буквы были кривыми, явно вышитыми той же неопытной рукой, что и костюм. — Ох, действительно. Стоп. Это же наш торшер. Санс! Ты опять таскаешь из дома нашу мебель?! Санс пожал плечами. Я напрягся. Всё тело сжалось в комок — плечи, живот, бёдра, даже пальцы на ногах скрючились. Нет. Только не подходи. Только не трогай. Пожалуйста. — Я сам не знаю, откуда он, — сказал Санс. — Может, ему надоело сидеть в четырёх стенах, и он решил прогуляться с нами? Подойди к нему и узнай. — Санс!

Папирус вздохнул — тяжело, протяжно — и шагнул ко мне.

Снег скрипел под его ботинками. Шарф шелестел на ветру. Дыхание — горячее, частое — вырывалось из его груди облачками пара, таяло в холодном воздухе. Его аура была не такой сильной, как у Санса, — менее давящей, более открытой, тёплой. Но она всё равно заставляла мои волосы шевелиться на затылке.

Он подошёл вплотную. Остановился. А потом сел на корточки.

Огромный, неуклюжий, он присел передо мной, как перед маленьким ребёнком. Его лицо оказалось на одном уровне с моей головой, даже немного ниже. Он поднял немного свою голову — и наши глаза почти встретились, но абажур скрывал меня, оставляя только подбородок и шею. — Странно, — сказал Папирус, касаясь своего подбородка. — А это точно наш торшер? Он же был без полоски и тоньше. — Он наклонил голову. — Так ещё он был больше, а этот совсем маленький. Санс подошёл ближе. Встал рядом с братом — в полный рост, не приседая, и посмотрел на меня сверху вниз. — Даже не знаю, — сказал он. — Может, стоит потрогать? — Точно! Папирус указал пальцем в небо — торжественно, как судья, выносящий приговор.

А потом его пальцы коснулись меня.

Я вздрогнул. Не смог сдержаться — тело дёрнулось само, как от удара током. Папирус не заметил — или сделал вид, что не заметил. Его длинные, тонкие пальцы, обтянутые красной тканью перчаток, легли на мои плечи.

И начали исследовать.

Сначала левое. Он обхватил его целиком — от основания шеи до изгиба дельты, — и медленно, с нажимом, провёл вниз. Перчатка была грубой, почти наждачной, но под ней угадывалась странная осторожность. Он словно боялся сломать мебель. Нежное, почти трепетное касание — как у скульптора, который проверяет глину. Он мял моё плечо — сжимал, разжимал, проводил от ключицы к локтю и обратно. Я чувствовал, как напрягаются мышцы под его пальцами — непроизвольно, от страха и холода. Потом правое. Те же движения: обхват, сжатие, разжатие, поглаживание. Он не пропускал ни одного миллиметра — каждую косточку, каждую мышцу, каждый сустав. Пальцы вдавливались в мою кожу через свитер, оставляя ощущение тепла там, где должно быть холодно. — Хм, — сказал Папирус. — Плечи какие-то тёплые для торшера. Он сжал сильнее. Я закусил губу. Его руки двинулись дальше — вниз по моим рукам. Левая: он обхватил предплечье, повернул, осмотрел со всех сторон. Пальцы прошлись по внутренней стороне локтя — чувствительной, нежной — и я чуть не выдохнул. Правая: он провёл ладонями по бицепсу, сжал его — раз, другой, третий, — и я почувствовал, как кровь приливает к щекам. — Странный какой-то торшер, — пробормотал Папирус. — Мягкий, но в то же время твёрдый. Он поднял голову. Посмотрел на мою грудь. Два округлых холма под вязаным свитером — я знал, что они заметны, как бы ни старался их спрятать. — Что это? — спросил Папирус, указывая пальцем. — Что такое? — Санс притворился, что всматривается. — А, это. Ты забыл? Это ведь выключатели. Проверь, как работают.

Я хотел потрясти головой. Хотел закричать "нет" — но не мог. Язык прилип к нёбу, горло сжалось. Я стоял, как каменное изваяние, и молился.

Папирус недоверчиво посмотрел на Санса. Потом на мою грудь. Потом снова на Санса. А потом протянул руку. Он коснулся моей левой груди — сначала одним пальцем, неуверенно, будто проверял, не обожжётся ли. Палец вдавился в мягкую ткань свитера, продавил шерсть, коснулся плоти под ней. Я замер. Ого, — сказал Папирус. — Мягкая...

Он положил всю ладонь.

Перчатка была шершавой, но тепло его руки проходило сквозь ткань — горячее, почти обжигающее. Он сжал мою грудь — не сильно, осторожно — и я почувствовал, как она расплющивается под его пальцами, как подаётся, как наполняет его ладонь целиком. Он разжал пальцы — и она вернулась в форму. Сжал снова. И снова. И снова.

Моё дыхание сбилось.

Я смотрел в одну точку — на его шарф, на болтающуюся нитку на его вороте — и пытался не издавать ни звука. Грудь горела под его прикосновениями — от холода, от тепла, от стыда. Каждое сжатие отдавалось в сосках, которые начинали твердеть под тканью свитера. — А тут ещё один, — сказал Папирус и переместил руку на правую грудь. Теперь он мял её увереннее — входил в ритм: сжать, отпустить, сжать, отпустить. Его пальцы находили сосок каждый раз, вдавливали его вглубь, потом отпускали. Я чувствовал, как мои соски трутся о шерсть свитера, как становятся жёстче с каждым движением. Лицо горело. Я дышал через раз — глубоко, шумно, но пытался делать это незаметно. — Может, надо поднять это полосатое полотно? — небрежно бросил Санс. Его руки были скрещены на своей груди, поза — расслабленная, почти скучающая. — Зачем? — спросил Папирус, не прекращая мять мою грудь. — Всё же кнопки под тканью.

Папирус замер и повернулся к Сансу.

— Почему ты мне раньше не сказал?! И прежде чем я успел среагировать — зажмуриться, отшатнуться, упасть — он поднял мой свитер. Холодный воздух ударил в обнажённую кожу. Я вздрогнул — всем телом, от макушки до пяток. Стыд обжёг щёки так сильно, что, наверное, их было видно даже сквозь абажур. Моя грудь выпрыгнула из-под свитера — большая, тяжёлая, смуглая, как молочный шоколад на белом снегу. Соски — тёмные, крупные, уже твёрдые — сжались от холода и стали ещё заметнее. Папирус уставился на них. Широко раскрытыми оранжевыми глазами. — Ого, — выдохнул он. — Из чего наш торшер? — Может, из шоколада? — предположил Санс. — Санс! Но Папирус уже не слушал. Он протянул руку — и коснулся моей груди снова. Но теперь — без перчатки. Я не заметил, когда он её снял. Его голые пальцы — белые, как снег, холодные, как лёд — легли на мой тёплый сосок.

Я чуть не застонал.

Он провёл пальцем по кругу — вокруг ареолы, медленно, изучающе, как будто никогда раньше не видел ничего подобного. Потом сжал сосок между большим и указательным пальцем и слегка потянул. Моё тело выгнулось — само, без моего разрешения. Губы раскрылись, но я сдержал звук. Сжал зубы так сильно, что челюсть заболела. — Она двигается, — сказал Папирус с детским удивлением. — Нажимаю — она твёрдая. Отпускаю — становится мягче. Хороший выключатель. Он сжал оба соска одновременно — пальцами обеих рук — и я чуть не упал. Ноги подкосились. Внутри, глубоко в животе, разливалось тепло — чужое, непрошеное, унизительное тепло. Мой член, спрятанный в шортах, начал твердеть, упираясь в ткань, требуя свободы. Я сжал бёдра, пытаясь скрыть это, но поздно. Папирус продолжал. Он мял мою грудь обеими руками — сжимал, разминал, катал между ладонями, как тесто. Его пальцы находили соски каждый раз, сжимали их, тянули, крутили. Иногда он проводил ногтем по самому кончику — и тогда я вздрагивал всем телом, и стон поднимался из груди, но я давил его, закусывая губу до крови. Моё дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Красные пятна расползлись по щекам, по шее, по груди. Пот выступил на лбу, несмотря на холод. — Зачем столько выключателей? — задумчиво спросил Папирус, не прекращая массировать. — И почему они такие... чувствительные?

Я не выдержал.

Ноги подогнулись. Колени ударились о снег — сначала левое, потом правое. Я упал — сначала на колени, потом на руки, тяжело дыша, дрожа всем телом. Грудь — обнажённая, с твёрдыми сосками, с красными следами от пальцев — тяжело вздымалась. В шортах стало тесно — так тесно, что ткань натянулась, выдавая всё, что я пытался скрыть.

Папирус отскочил назад. Ботинки заскрежетали по снегу.

— Кх?! — воскликнул он, прижимая руки к груди. — Что с нашим торшером?! Санс не спеша подошёл ко мне. Наклонился — медленно, лениво, как кот, который не торопится — и снял с моей головы абажур. Я почувствовал, как воздух коснулся моего лица, моих спутанных волос, моего горячего лба. Он поднял абажур, посмотрел на него, отряхнул снег. А потом перевёл взгляд на меня. На моё лицо — красное, мокрое. На мою грудь — обнажённую, с твёрдыми сосками. На моё тело — дрожащее, возбуждённое, униженное. — Человек?! — Папирус вытаращил глаза. — Какая же ловкая маскировка! Я даже не догадался! Он повернулся к Сансу. — Санс, ты знал?! Санс посмотрел на брата. Потом снова на меня. Абажур болтался в его руке. На его лице застыла ехидная, ленивая, довольная улыбка. — Сам удивлён, — сказал он.

В его голосе не было ни капли удивления.