Подземелье Похоти

После еды, как Папирус и обещал, я получил свой кулон.

Он лежал на моей ладони — маленькое золотое сердце, тёплое, почти живое. Я поднёс его к глазам, разглядывая при свете камина. Внутри что-то переливалось — может быть, магия, может быть, частица самой Ториэль, а может, мне просто казалось в полубреду. Лёжа на диване, среди подушек и многочисленных одеял — слоёных, пушистых, тяжёлых — я сжимал кулон в пальцах и думал о сне.

О кошмаре.

Тот сон был слишком реальным. Слишком ярким. Слишком болезненным. Отвратительный, мерзкий, унизительный. Я покраснел — от стыда, от злости, от бессилия — и сжал кулон так сильно, что золото врезалось в кожу.

Мне не хотелось вспоминать.

Я перевёл взгляд на окно. За толстым стеклом кружилась метель. Белая пелена застилала всё — деревья, тропинки, далёкие фонари. Ветер выл, свистел, бросал снег в стёкла, заставляя их дрожать в рамах. Где-то там была Ториэль. А я лежал здесь, в чужом доме, под одеялами, и сжимал её подарок, как спасательный круг. На кухне звенела посуда. Папирус мыл тарелки — я слышал, как он напевает что-то себе под нос, как вода льётся из крана, как стучат ложки и вилки. Иногда он что-то бормотал — "спагетти", "сыр", "в следующий раз я сделаю лучше" — и я почти улыбался.

А потом дверь скрипнула.

Холод ворвался в дом — резкий, колючий, живой. Я сжался под одеялами, втянул голову в плечи, подтянул одеяло к подбородку. По полу прошлёпали шаги — мягкие, почти неслышные, но я их уловил.

На пороге стояла нога в розовом тапке.

Санс.

— Санс! Быстрее заходи! Не застужай человека! — крикнул Папирус из кухни, даже не выглядывая. Как он понял? Слух? Или просто так хорошо знал брата? Санс вошёл, закрыл за собой дверь. Я повернул голову — насколько позволяли подушки — и посмотрел на него. Он был весь в снегу. Белые хлопья лежали на плечах толстовки, на капюшоне, на его белоснежных ресницах. Он стряхнул их — небрежно, как пёс после прогулки — и снег разлетелся по прихожей, оседая на полу светлыми лужицами. — Надеюсь, ты не отряхнулся от снега прямо в доме! — раздалось с кухни. — Я только вымыл полы! — Конечно, бро, — сказал Санс, и я почти физически почувствовал, как он закатил глаза. В руке он держал белый пакет. Он поставил его на стол, развернулся ко мне и...

Улыбнулся.

Хитро. Лениво. Так, словно знал что-то, чего не знал я.

— Поглядите-ка, кто очнулся. Я отвернулся. Уткнулся носом в подушку, спрятал горящие щёки в её прохладную ткань. Но он не отставал. Шаги — раз, два — и он уже стоял рядом со мной, возвышаясь над диваном, заслоняя собой свет камина. — Из-за тебя, — сказал Санс и ткнул меня пальцем в висок — легонько, почти невесомо, — мой братец так переживал.

Я не ответил. Не мог.

Он заметил, что я что-то сжимаю в кулаке. Я и сам не заметил, как сильно сжимал — кулон, золотое сердечко, единственное, что связывало меня с Ториэль в этом чужом мире. — Что это у нас тут? — Санс схватил мою руку — осторожно, но твёрдо — и разжал пальцы. Кулон блеснул в его ладони. Я дёрнулся. Попытался вернуть — но он поднял руку выше, за мою досягаемость. Я беспомощно потянулся за ним, как котёнок за игрушкой, но не достал. — Это точно твой кулон? — спросил Санс. Его голос звучал ровно, но в глазах мелькнуло что-то — любопытство?

Я кивнул. Протянул руку снова — и снова не достал.

— Откуда у человека такая ценная вещичка? Я начал объяснять. На руках. Пальцами — показывал буквы, слова, жесты. Немой язык, который я выучил за годы молчания, — язык, на котором говорили пальцы, ладони, кончики ногтей. Санс смотрел вниз на меня — и улыбался. Довольно. Ехидно. Ему нравилось смотреть, как я пытаюсь. — О! А во что вы играете? — внезапно прозвучал голос прямо над ухом. Я вздрогнул. Папирус стоял рядом с Сансом — высокий, оранжевый, с хвостиком, который уже растрепался и торчал в разные стороны. Он смотрел на мои руки, на их движения, и вдруг воскликнул. — О! Это ведь крокодил! Нет? А, понял! Ты показываешь, как плавает рыба!

Я замер. Папирус был... непредсказуемым.

— Ториэль... тебе подарила этот кулон? — вдруг спросил он. — Ториэль? — переспросил Санс, и его улыбка стала чуть жёстче. Он перевёл взгляд с моих рук на кулон — тот так и лежал у него на ладони. Папирус проследил за его взглядом. Увидел кулон. Нахмурился — и в одну секунду выхватил его из рук брата. — Санс! Это принадлежит человеку! Он вложил кулон в мою ладонь — осторожно, почти торжественно — и сжал мои пальцы сверху, заставляя удержать. — И вообще, ты принёс то, что я тебе сказал? — спросил Папирус, поворачиваясь к брату. Санс сунул руки в карманы — небрежно, расслабленно — и кивнул в сторону стола. — Я ж прикалываюсь. Вон, на столе. Папирус посмотрел на пакет, подошёл к нему и начал разбирать содержимое — коробочки, пузырьки, баночки с разноцветными этикетками. Он шевелил губами, читая надписи, иногда одобрительно мычал, иногда хмурился.

А Санс снова посмотрел на меня.

На кулон, который я уже надел на шею — цепочка была холодной, но само сердечко нагрелось от моей кожи, лежало в яремной впадине, как обещание. — Человек, — сказал Санс. Его голос вдруг стал серьёзным. Ни тени улыбки, ни привычной лени. Только холодные голубые глаза, которые смотрели прямо в мои через чёлку. — Это довольно ценная вещичка. Тебе стоит внимательно за ней следить. А потом он улыбнулся — прежней, ленивой улыбкой — и потрепал меня по голове. Широкой ладонью, холодными пальцами, которые запутались в моих спутанных волосах. — А то вдруг кто-то заберёт, а ты и не заметишь. Он убрал руку и ушёл на второй этаж. Шаги заскрипели по деревянной лестнице, потом стихли где-то наверху. Я дотронулся до своей головы. Там, где он меня гладил. Кожа всё ещё помнила холод его пальцев. — САААААНС! — заорал Папирус. — Ты оставил лужи на полу! Я только вымыл! Тысячу раз я тебе говорил — отряхивайся на улице! Сверху не ответили. Только скрипнула кровать — кажется Санс лёг.

Я закрыл глаза. Кулон грел шею. Кошмар отступал.

Ночью мне стало плохо.

Я не мог спать. Ворочался на диване — с боку на бок, с живота на спину, — но никакая поза не приносила облегчения. Постельное бельё — простыни, пододеяльники, наволочки — пропиталось моим потом. Всё было влажным, липким, горячим. Мои волосы прилипли ко лбу, к щекам, к шее, и я пытался их откинуть, но они падали обратно.

Кошмары возвращались.

Флауи. Лозы. Золотые цветы. Его смех — высокий, радостный, страшный. Я снова был распят, снова открыт, снова беспомощен. Лозы входили в меня, сжимали грудь, душили. Я задыхался. Я кричал — но звука не было.

Я резко открыл глаза.

Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание было рваным, поверхностным, я хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. В гостиной было темно — камин погас, остались только тлеющие угли, которые отбрасывали красноватые блики на потолок. На кухне тоже было тихо — вода не капала, посуда не звенела. Все спали.

Я дотронулся до шеи.

Пусто.

Кулон исчез. Я начал шарить под одеялами — сначала медленно, потом всё быстрее и отчаяннее. Перерыл подушки — одну, вторую, третью. Запустил руку под диван — там было темно и пыльно, а также там жило куча носков огромных размеров. Кулон не находился. Несмотря на то, что диван был для меня огромным — я мог лежать на нём поперёк, вытянув руки в стороны, — я умудрился упасть. Край одеяла соскользнул, я потерял равновесие, и вот я уже сижу на полу. Пол был холодным. Ледяным. Я ощутил каждую доску, каждую щель, каждый гвоздь. Я попытался встать. Вернуться на диван. Но сил не было — совсем. Мои руки дрожали, ноги подкашивались, перед глазами плыли тёмные круги. Жар вернулся — он не уходил, просто прятался в глубине, а теперь вырвался наружу, охватил всё тело огнём.

И вдруг — холод на плече.

Не ветер. Не сквозняк. Чья-то рука — ледяная, с длинными пальцами. Я замер. Повернул голову — сначала вниз, на пальцы, белые на моей смуглой коже. Потом вверх.

Санс.

Он сидел на корточках сзади меня — в пижамной майке и коротких шортах, босиком. Его голубые глаза в темноте светились — слабо, как лунный свет на снегу. Он смотрел на меня — на моё голое тело, на мои спутанные волосы, на моё горячее, красное лицо — и не отводил взгляда. — Человек, — сказал он шёпотом, почти беззвучно, — ты решил сбежать? В его голосе была шутка, но глаза — серьёзные.

Я не ответил. Не мог.

— Давай обратно на диван, — сказал он. — Эй. Всё в порядке?

Я обнял его за шею.

Это было неосознанно — как утопающий хватается за спасательный круг. Мои руки обвили его шею, прижались к холодной, бледной коже, и я почувствовал, как жар в моём теле встречается с его холодом. Пар пошёл с моей кожи. Я дрожал. — Ох, — выдохнул Санс. — Да ты весь горячий. Он обнял меня — одной рукой за талию, прижал к себе. Другой коснулся моего лба — тыльной стороной ладони, как делают матери, проверяющие температуру у больных детей. Его пальцы были ледяными — и это было прекрасно. Это было спасением. Я прижался к нему сильнее. Моя грудь коснулась его груди, мои соски — твёрдые, чувствительные — встретились с его прохладной майкой, и я застонал — тихо, беззвучно, только губами. — Лекарства... — пробормотал Санс, оглядываясь на стол. — Я не разбираюсь в них. Там Папирус... он знает... Я позову Папи...

Он не договорил.

Потому что я поцеловал его.

Не думая. Не планируя. Просто прильнул своими горячими, пересохшими, солёными от пота губами к его ледяным, гладким, пахнущим снегом и мятой губам.

Санс замер. Весь. Как статуя. Даже дыхание остановилось.

Мои губы двигались сами — инстинктивно, отчаянно, ища прохлады, ища спасения. Я прижимался к нему, водил губами по его губам, по уголкам рта, по нижней губе, которая была чуть полнее верхней. Он не отвечал. Но и не отталкивал.

Его рука на моей талии сжалась сильнее. Пальцы впились в кожу — оставив следы.

— Человек, подожди. Это не хорошая идея. Его губы шевельнулись против моих — холодные, гладкие, произносящие слова, которые я не хотел слышать. Санс отодвинул голову, и я почувствовал, как исчезает его дыхание с моего лица. Только сейчас заметил: его щёки стали синими. Не бледно-голубыми, как кожа, а именно синими — насыщенными, тёплыми, живыми. Румянец. У Папируса оранжевый, у Санса — синий. Красиво. Странно. Незнакомо. Я перестал обнимать его за шею — руки упали, но не до конца. Мои пальцы коснулись его головы, запутались в белых растрёпанных волосах. Санс замер. Позволил. Я смотрел на него мутным, горячечным взглядом, разглядывал каждую деталь, будто видел впервые. Голубые глаза. Красивые. С вертикальными зрачками, которые сейчас расширились, заняв почти всю радужку. Белоснежные длинные ресницы — я никогда не видел таких длинных ресниц у мужчины. Они дрожали, когда он моргал. Его волосы — как всегда растрёпаны, когда он расчёсывал их в последний раз? Торчали в разные стороны, мягкие, пушистые, холодные под моими пальцами. Скулы — широкие, острые, как у хищника. Уши — слегка заострённые, с тонкой белой кожей, сквозь которую просвечивали голубые венки. — Человек? — позвал он, и в его голосе появилось беспокойство. — Человек! Приди в себя! Чело—

Я придвинул его голову обратно.

И поцеловал снова.

Настойчивее. Глубже. Я не умел целоваться — никогда не пробовал, — но мои губы двигались сами, прижимались к его ледяным губам, тёрлись, открывались, искали. Я хотел перестать чувствовать жар. Хотел остыть. А Санс был таким холодным. Идеальным. Спасительным.

Я почувствовал что-то холодное и скользкое в своём горле.

Его язык.

Санс проник внутрь моего рта — длинный, широкий, нечеловеческий. Он был холодным, как лёд, и влажным, и живым. Я почувствовал, как он обвил мой маленький язык, сжал его, прижал к нёбу. Я не мог дышать. Не мог шевелиться. Только чувствовать — как он исследует каждый сантиметр моего рта, каждый зуб, каждый уголок. Он прижал меня к себе. Вторая рука легла на поясницу, приподняла, прижала ближе. Моя грудь встретилась с его грудью — горячая плоть к ледяной, и я застонал в его рот. Мы находились в этой позе, наверное, целую вечность. Я потерял счёт времени. Мои лёгкие горели, требуя воздуха, но я не хотел отпускать его. Не хотел терять это холодное прикосновение. Санс вытащил язык — медленно, неохотно, — и я вдохнул. Громко, судорожно, как ныряльщик, который слишком долго был под водой. Грудь вздымалась, соски — твёрдые, чувствительные — тёрлись о его кожу, и я не мог это контролировать. Он погладил меня по голове. Широкой ладонью, длинными пальцами, которые запутались в моих мокрых от пота волосах. Потом его рука спустилась к подбородку, взяла меня за него, приподняла моё лицо. — Какой бесстыдный человек, — сказал он, и в его голосе не было злости. Только удивление. И что-то ещё. — Забрал мои силы.

Силы?

— Мне нужно их вернуть. Он наклонился и провёл языком по моей шее. Длинным, широким, синим языком — я увидел его цвет, когда он высунулся изо рта. Синий, как его румянец, как вены под кожей. Он провёл им от основания шеи до подбородка, собирая пот, который выступил на моей коже. Горячий пот встречался с холодным языком, превращаясь в пар.

Я выдохнул. Слишком громко. Слишком откровенно.

Он облизывал мою шею — медленно, тщательно, как кошка, которая вылизывает котёнка. Язык скользил по ключицам, по яремной впадине, по кадыку, по пульсирующей артерии. Я чувствовал, как моя кровь бьётся под его языком, как он надавливает, как вбирает в себя мой жар. Мои силы возвращались к нему. Или он отдавал мне свои? Как это работает? Я не понимал. Но с каждым движением его языка мне становилось легче. Жар отступал. Голова прояснялась. Дыхание выравнивалось.

А потом я понял, что уже сижу на диване.

Не помню, как перебрался. Мои ноги свисали вниз, не касаясь пола — диван был слишком высоким для меня. Одеяла сползли, оставив меня полностью обнажённым. Санс стоял на коленях между моих ног — широко расставленных, потому что он сам развёл их, схватив за щиколотки. — Доволен? — спросил он, поднимая мою левую ногу и прижимая подошву к своим губам. — М?

Он лизнул.

Я замер. Он лизнул подошву моей ноги — длинным влажным языком, от пятки до пальцев. А потом укусил. Не больно — играючи, оставляя следы зубов на нежной коже.

— Не надо...

Начал я — беззвучно, одними губами, — но он уже перешёл к другой ноге. Те же движения: лижет, кусает, обводит языком каждый палец, каждую косточку. Я закрыл рот рукой. Стыд обжёг щёки. Но стоны всё равно прорывались — тихие, сдавленные, постыдные.

Он навис надо мной.

Санс убрал мою руку — оторвал от лица, прижал к дивану над головой. Его пальцы переплелись с моими. Другой рукой он взял меня за подбородок — холодные пальцы на горячей коже, контраст, от которого у меня перехватило дыхание. — Человек, — сказал он. — Ты же этого и добивался? Дай-ка угадаю. Ты решил с помощью меня утолить свой жар? М? Он лизнул мою щёку. Длинным движением — от подбородка до виска. — М? — повторил он, когда его язык коснулся моего уха.

Я не ответил. Не мог.

Он провёл языком по моей шее — снова — а потом опустился ниже. К груди. Я почувствовал, как его дыхание — холодное, ровное — коснулось моего левого соска. Санс замер на секунду, разглядывая его. Мой сосок был твёрдым, тёмным на смуглой коже, и я знал, как это выглядит — неприлично, откровенно, приглашающе. — Значит, это твоё слабое место, — сказал он. - Шоколадка~

И лизнул.

Я выгнулся. Спина оторвалась от дивана, руки вцепились в простыни. Его язык — холодный, длинный, шершавый — провёл по соску, обвил его, сжал. Я застонал — громко, отчаянно, не в силах сдержаться. Он сделал это снова. И снова. И снова. Язык кружил вокруг ареолы, надавливал на сосок, тянул его вверх, отпускал. Потом Санс закрыл рот вокруг всей груди — не только соска, а всей левой груди — и начал сосать. Я вскрикнул — точнее, попытался вскрикнуть, но звук превратился в протяжный, низкий стон. Мои пальцы вцепились в его волосы — не оттолкнуть, а удержать, прижать ближе, хотя я должен был делать наоборот. Санс сосал мою грудь, как младенец — но в этом не было ничего детского. Его язык двигался внутри рта, лаская сосок со всех сторон, надавливая, всасывая, кусая. Он оторвался от левой груди и посмотрел на меня. Его губы были влажными, синими от моего тепла. Уголки рта блестели. — Какие милые звуки ты издаёшь, — сказал он.

И перешёл к правой груди.

Теперь он не сосал — он терзал. Его язык бил по соску быстрыми, резкими движениями, как пульс. Потом он сжал сосок губами и потянул — до боли, до искр перед глазами. Я закричал — коротко, сдавленно — и кончил. Сперма выстрелила на мой живот — белая, горячая, обильная. Я содрогался в оргазме, чувствуя, как мои мышцы сжимаются и разжимаются без моего контроля. Санс не остановился. Он продолжал ласкать грудь — правую, потом снова левую, — пока моё тело билось в конвульсиях. — Малыш, — прошептал он мне в грудь, — ты кончаешь только от прикосновений к груди? Интересно.

Он лизнул мои губы.

— Знаешь, ты довольно-таки вкусный человек. Не знаю, что это за приятный вкус, но он довольно знакомый. Я хотел, чтобы он закрыл рот. Перестал говорить такие вещи. Перестал дразнить. Но вместо этого я только сильнее вцепился в его волосы и прижал его лицо обратно к своей груди.

Он понял.

И продолжил.

Сколько прошло времени — час? Два? Вечность? Я потерял счёт. Моя грудь горела — от его языка, от его зубов, от его губ. Каждый сосок был твёрдым, как камешек, красным, распухшим, чувствительным до боли. Кожа вокруг ареол была покрыта синими пятнами — засосами, которые оставлял Санс, впиваясь в меня холодными губами. Следы укусов — аккуратные полумесяцы — украшали верхнюю часть груди, бока, даже ложбинку между ними. Вся моя грудь была мокрой. От слюней Санса. От моего пота. От спермы, которую я кончил снова — и снова, и снова. Я открыл рот, но из него доносились только стоны. Высокие, отчаянные, неприличные. Я не узнавал свой голос. — Какие милые звуки ты издаёшь, — повторил Санс, отрываясь от моей груди. Его лицо было синим. Не только щёки — весь лоб, подбородок, шея. Синий румянец разлился по его белой коже, делая его почти инопланетным, почти нереальным. Глаза горели — голубые, яркие, безумные.

Он спустился ниже.

— А теперь, — сказал он, опускаясь между моих ног, — посмотрим, что тут у нас. Он увидел мой член. Маленький, твёрдый, мокрый от спермы, которая всё ещё текла из головки. Санс дотронулся до него пальцем — провёл от основания до кончика, собрал белую жидкость на подушечку — и поднёс пальцы к моему лицу. — Как у нас тут мокро, — сказал он.

Я закрыл глаза. Отвернулся. Вся моя шея, лицо, грудь — всё горело красным. Я не мог смотреть.

— Такой малютка устроил потоп, — усмехнулся Санс.

И взял мой член в рот.

Я вскрикнул.

Его рот был холодным — ледяным, как и всё его тело. Я чувствовал каждый сантиметр языка, каждое движение губ. Он сосал мой член так, словно это была самая вкусная вещь в мире. Не быстро, не грубо — медленно, глубоко, со вкусом.

Я не выдержал и нескольких секунд.

Его язык обвил головку и сжал. Он всасывал — сильно, жадно — и я кончил ему прямо в рот. Сперма выстрелила в его горло, и он проглотил. Не поморщившись. Не остановившись. Я кончал, а он всё сосал, вытягивая из меня каждую каплю, пока моё тело не обмякло в его руках. Он оторвался от моего члена с влажным звуком. Облизнул губы. — А теперь самое интересное, — сказал он. Он засунул свой средний палец в свой рот, затем вытащил и этот длинный, холодный, влажный — коснулся моего ануса.

Я вздрогнул.

— Так значит, ты девственник? — спросил он, вглядываясь в моё лицо. — Чёрт. Ты уверен, что хочешь именно в первый раз со мной?

Я кивнул.

Не раздумывая.

Санс усмехнулся. Наклонился. И вместо пальца — я думал, что будет палец — я почувствовал его язык. Влажный. Большой. Длинный. Он проник внутрь меня — без подготовки, без предупреждения. Я вцепился в подушку, прижал её к лицу и закричал в неё — громко, отчаянно, не стесняясь. Его язык был везде. Он двигался внутри меня — извивался, растягивал, разминал. Я чувствовал каждую складочку, каждый бугорок его языка, каждое движение, которое было слишком точным, слишком знающим для существа, которое не должно было знать, как это делается. Я кончил. Снова. На его лицо — на щёки, на подбородок, на губы. Санс не остановился. Его язык продолжал работать, пока моё тело содрогалось в оргазме.

Я отодвинул подушку.

Увидел его — всё лицо в моей сперме, белую на синей коже, текущую по подбородку. Он вытащил язык — медленно, с влажным звуком — и вытер лицо рукой. А потом облизал пальцы. — Ненасытный и сладкий, — сказал он.

Он схватил подушку, которую я прижимал к лицу, и выкинул её в сторону.

— Хочу видеть твоё личико, — сказал он, нависая надо мной снова.

И вернулся к моему анусу.

Теперь он ел меня. По-настоящему. Язык входил и выходил, входил и выходил, жадно, голодно, как будто он хотел добраться до самого моего нутра. Я схватил его за голову — вцепился в белые волосы — и попытался отодвинуть. Он разминал меня изнутри — растягивал, смазывал своей слюной, готовил к чему-то большему. Я кончил снова — уже без спермы, только сухие спазмы, сотрясающие тело. Мне уже нечем было кончать, лишь водой. Не знаю, сколько прошло времени. Я лежал в экстазе — весь красный, в поту, с распухшей грудью и онемевшим членом. Моя дырочка была мокрой — полностью обработанная, готовая.

Санс засунул четыре пальца внутрь.

— Хорошо входит, — сказал он. И усмехнулся. — Готово.

Он встал с колен.

Я приподнял голову и увидел, как он стягивает с себя шорты и майку. Его член выпрыгнул наружу — огромный. Не такой, как у людей. Длинный, толстый, синевато-белый, с кончика капала прозрачная жидкость. Он был твёрдым — невероятно твёрдым, — и я понял, что он терпел всё это время. Ласкал меня, не трогая себя. У Санса было рельефное, сильное тело. Не такое, как у Папируса — худого, угловатого, состоящего из одних прямых линий. Санс был сбитым, плотным, как скала. Широкие плечи переходили в талию, а талия — в рельефный пресс, каждая мышца которого была видна под его белой, почти прозрачной кожей. Грудные мышцы — круглые, твёрдые, с голубоватыми венами, которые пульсировали в такт его сердцу. Я видел, как бьётся кровь под его кожей — или магия, или что-то ещё, что течёт по его жилам вместо крови. Его соски были бледными, почти незаметными на белой коже, но они стояли твёрдыми — я заметил это, когда он нависал надо мной. На его груди, на плечах, на предплечьях были шрамы — тонкие, похожие на следы от когтей или лезвий. Боевые шрамы.

Он не войдёт в меня.

Я попытался отползти — дёрнулся назад, на другую сторону дивана, — но Санс схватил меня за лодыжки и вернул на место. — Ох, — сказал он, и в его голосе появилась ленивая усмешка. — У тебя всё ещё есть силы? Не волнуйся, я тебя хорошо обработал.

Я замотал головой. Отчаянно. Панически.

Не войдёт. Он не войдёт. Он слишком огромный.

— Готовься к моей специальной атаке, человек, — сказал Санс. Он убрал рукой назад свои белые волосы — со лба, с глаз, с висков. Я заметил: даже на его холодном теле выступил пот. Голубые капли стекали по вискам, по шее, по груди.

Он приставил кончик члена к моей дырочке.

Я замер. Всё тело напряглось.

Он наклонился надо мной, взял меня за голову — широкой ладонью, холодными пальцами — и упёрся лбом в мой лоб. Его голубые глаза смотрели прямо в мои — через чёлку, которая свисала на лицо. — Человек, — сказал он. — Расслабься. Всё будет хорошо.

Он посмотрел на мою чёлку. Усмехнулся — и резко убрал её с моих глаз.

Я распахнул глаза. Мои зрачки — золотые, говорят — расширились от страха и возбуждения. Санс замер. Смотрел на мои глаза — на их цвет, на длинные ресницы, на выражение ужаса и желания, смешанных в одну невозможную смесь.

Он поцеловал меня.

И вошёл.

Полностью. Одним движением. Я закричал в его губы — не от боли, хотя было больно, а от ощущения полноты, наполненности, завершённости. Мой анус растянулся вокруг его члена, принимая его, обволакивая, сжимая. Я закатил глаза. Обнял его — руками за шею, ногами за талию, прижался всем телом, каждым сантиметром горячей, мокрой, дрожащей кожи. Он перестал меня целовать. Отодвинулся ровно настолько, чтобы видеть моё лицо. — Я начну двигаться, — сказал он. — Если будет больно — ударь меня.

И начал.

Медленно. Глубоко. Каждый толчок был размеренным, рассчитанным, идеальным. Он выходил почти полностью — и снова входил до основания, наполняя меня, растягивая, заставляя моё тело принимать его снова и снова. Я не мог дышать. Не мог думать. Только чувствовать — как его член двигается внутри меня, как мои мышцы сжимаются вокруг него, как от каждого толчка у меня темнеет в глазах, но я чувствовал большой приток сил. — Я отдаю их тебе, — сказал он, словно читая мои мысли. — Каждый раз, когда мы касаемся, каждая секунда внутри тебя... ты забираешь мою магию. Мой холод. Мою силу. Он наклонился и поцеловал меня в уголок губ. — А я забираю твой жар. Твою жизнь. Твою человечность. Он перевернул меня. Теперь я лежал на животе, а он входил сзади — глубже, острее, интенсивнее. Я вцепился в подушку и кричал в неё, не стесняясь. Мои стоны смешивались с его прерывистым дыханием, со скрипом дивана, с влажными звуками наших тел. Он ускорился. Его бёдра били по моим ягодицам с глухим шлепком, член входил и выходил, входил и выходил, растягивая меня до предела, заставляя мои внутренности гореть холодным огнём. Я кончил — снова — прямо на простыни, даже не касаясь себя. Моё тело сжалось вокруг него, и он замер на секунду, зажмурился, выдохнул. — Если ты ещё раз так сделаешь, я кончу, — прошептал он.

Я усмехнулся. Сквозь стоны. Сквозь слёзы. Сквозь удовольствие и боль, смешанные в одно.

Он перевернул меня на спину. Поднял мои бёдра так высоко, что моя поясница оторвалась от дивана. Вошёл снова — глубоко, резко, до самого основания — и начал двигаться быстро, отчаянно, теряя контроль. — Я кончаю, — сказал он. Я почувствовал это — горячую, ледяную одновременно жидкость, которая заполнила меня изнутри. Она была холодной, но жгла, как огонь. Она была жидкой, но густой, как сироп. Я чувствовал, как она растекается по моему нутру, наполняет меня, переполняет. Санс кончал долго — волна за волной, — и я кончил вместе с ним, в унисон, чувствуя, как наши тела содрогаются в одном ритме. Он опустился на меня. Тяжёлый, холодный, уставший. Его лицо уткнулось в мою шею. Дыхание было прерывистым — впервые за всё время я слышал, как Санс тяжело дышит. — Чёрт, человек, — прошептал он.

Я обнял его. Погладил по голове. По белым растрёпанным волосам, которые были влажными от пота.

Он только вздохнул. И замер.

Мы лежали так — переплетённые, мокрые, измученные — и я чувствовал, как его силы текут в меня, а мой жар — в него.

И мне стало легче, пока в меня снова что-то твёрдое не упёрлось.