Where You Go, I Go

Шарль чувствует себя не в своей тарелке на пути в Австрию. Все кажется немного... не то чтобы лучше, думает Шарль, но иначе. Он не забыл о Келли или об опасности, в которой находится, но после аварии и того, что произошло с Ландо, они с Максом словно оказались в состоянии какого-то временного перемирия. Шарль не глуп: он знает, что это не продлится долго. Либо начнется его течка, и тогда вступит в силу следующая часть его плана, либо Макс сделает что-то ужасное, что Шарль не сможет проигнорировать. Второй вариант кажется ему более вероятным. До его течки еще больше двух недель, и Макс ни за что не сможет так долго оставаться вежливым. Но пока у Шарля есть план, который внушает ему уверенность, и он вполне рад подыграть в это перемирие между ними, пока не начнется следующая фаза их войны. Макс, кажется, настроен так же миролюбиво. Электронное письмо от Фреда приходит как раз в тот момент, когда они летят в Австрию на личном самолете Макса. Макс и Шарль, Пожалуйста, ознакомьтесь с прикрепленным приглашением на встречу завтра вечером. Нам необходимо срочно обсудить меры безопасности, чтобы убедиться, что ситуация, подобная Испании, больше не повторится. Фред. Шарль вертит телефон в руке, глядя в окно самолета и наблюдая за проплывающими мимо облаками. — Фред вызывает нас, — говорит Макс, сидящий по другую сторону стола между ними с открытым ноутбуком. Шарль переводит взгляд от окна на Макса. — Хм? О, да, я видел. — Учитывая, что лучшей первоначальной идеей Феррари было выставить тебя на аукцион, я уже знаю, что буду просто в восторге от любой идеи, которую они придумали теперь. Шарль невесело усмехается, а затем обрывает себя, нахмурившись. С каких это пор он начал находить Макса смешным? Он снова отворачивается к окну, игнорируя то, как Макс поджимает губы. В этом-то, собственно, и суть его проблемы. Он не знает, когда начал видеть в Максе кого-то большего, чем просто своего хозяина — хуже того, он даже не может понять, реально ли это. Вчерашняя ситуация с Ландо кажется лихорадочным сном. Теперь, когда все позади, он понимает, насколько безумно ревновал, и к кому — к Ландо. Мало того, что Ландо последний человек, заслуживающий быть объектом ревности Шарля, так еще и ревновать было не к чему. Шарлю даже не нравится Макс. Какая разница, если у него был неосмысленный секс с кем-то, кто даже не мог с этим справиться? Это проблема Макса, а не Шарля. Чем больше он думает об этом, тем больше запутывается в собственном поведении. Разумеется, есть только два объяснения того, насколько иррационально он себя вел. Первое, как бы маловероятно это ни было, заключается в том, что он испытывает какую-то... привязанность к Максу. Но это глупо, потому что с какого хера ему должен нравиться Макс, если все, что тот когда-либо делал, это жестоко обращался с ним в детстве, игнорировал во взрослом возрасте, а затем купил его и изолировал от друзей и семьи? Он меняет формулировку этого варианта на собственничество. Возможно, он чувствует себя собственником по отношению к Максу. Второй вариант заключается в том, что это был просто его омежий подкорковый мозг, велевший ему заявить свои права на того, кого его тело признает своим альфой. Шарль, возможно, и не испытывает к Максу какой-то особой привязанности, но его омега — испытывает. Единственная проблема с этой теорией в том, что все это казалось таким... таким реальным. Обычно он без труда может списать подобные вещи на первобытные инстинкты, потому что они ощущаются иначе. Более остро, словно они захватывают разум и выскребают все рациональные мысли, заменяя их чистым инстинктом. Но вчера он был как лобстер в кастрюле, который не замечал, что огонь прибавляют, пока не сварился заживо. Вот только первый вариант тоже неверный. Он вообще не испытывает к Максу никакой привязанности и не думает, что чувствует себя по отношению к нему особенным собственником. Так что, если единственные две причины, которые он может придумать, кажутся неправильными, то почему, блять, он так себя чувствовал? Так поступал? Весь этот секс действительно начинает сильно пудрить ему мозги и влиять на тело. Это запутывает его. Размягчает его, даже если он не может до конца понять, как и почему. Ему нужно перестать быть таким эмоциональным из-за всего подряд. Он должен сосредоточиться на фактах и на том, что ему известно. Первое: Макс плохо относился к нему в детстве. Однажды он зашел так далеко, что прижал Шарля к стене за туалетным блоком и пригрозил, чтобы тот не путался у него под ногами. Второе: Макс когда-то встречался с омегой. Келли до смерти боялась кого угодно и чего угодно. Она забеременела. Ванная комната была разгромлена, и по какой-то причине Макс с тех пор ни разу не заходил в ее спальню. Третье: Макс купил его. Шарль до сих пор не знает зачем. Макс, похоже, не получает от этого особого удовольствия, если судить по слабому запаху стресса, который постоянно исходит от него в последнее время, но при этом он занимался сексом с Шарлем почти при любой представившейся возможности. Он заставил его носить сраный ошейник. Он полностью контролирует деньги Шарля, и — да, ладно, Макс в этот раз еще не потребовал вернуть свою кредитную карту, но, может, он просто забыл об этом? Макс запретил Шарлю видеться с друзьями, не выпускал его из квартиры без присмотра, не позволял Шарлю выполнять свою работу без надзора хотя бы со стороны Жана-Люка. Хотя... Те два раза, когда рядом никого не оказалось, Шарль попадал в опасность и ловил себя на мысли, что хотел бы, чтобы с ним кто-то был. На яхте и у трассы он думал, что если бы Макс или Жан-Люк были там, он был бы в порядке... Ладно, блять. Он испортил свой список. Он должен сосредоточиться на фактах, а не на том, что чувствует. Первое: Макс относился к нему... — Это та песня, которую ты играешь в своем Дрейма Вер-ольд? Шарль моргает, отрывая взгляд от окна, чтобы посмотреть на Макса. — Что? — Песня, которую ты выстукиваешь по столу, — терпеливо говорит Макс, кивая подбородком в сторону пальцев Шарля, которые ритмично барабанят по краю стола. Шарль смотрит вниз на собственные пальцы, понимает, что на самом деле играет Experience Эйнауди, и резко убирает руку со столешницы. Назад к первому пункту. Прежде чем они успевают добраться до паддока в четверг утром, Максу звонят из ФИА. Макс в душе, и пока Шарль ждет, когда он закончит, чтобы они могли пойти и начать день, он лежит на кровати и разглядывает свое отражение в экране телефона. Наклонив подбородок вбок, он кончиком пальца обводит след от укуса прямо на челюсти. Этот укус уже давно побелел и стал незаметен для бет, но для него самого оставался отчетливо виден. Под пальцем ощущались неровности — каждый из зубов Макса навсегда отпечатался на его коже. Вид этих следов до сих пор приводил его в ярость. Он никогда раньше не видел омегу с таким количеством укусов, и то, что Макс посмел так основательно заявить на него права, вонзая свои зубы снова и снова, приводило Шарля в бешенство. Возможно, если бы он мог укусить Макса в ответ, это не расстраивало бы его так сильно. Если бы на Максе тоже было клеймо от зубов Шарля, это, пожалуй, было бы хоть немного простительно. Но в реальности Шарлю едва позволяют приближаться к его шее достаточно близко, чтобы хотя бы подумать об ответном запечатляющем укусе. Он знает, что на альфах почти никогда не оставляют ответных меток, но Шарль считает, что если уж ему приходится страдать, то Макс тоже должен. Если Макс получает возможность чувствовать все эмоции Шарля, то Шарль хочет чувствовать его эмоции. Если Макс получает доступ в Дрейма Вер-ольд Шарля, то он хочет видеть его мир. В гостиной моторхоума начинает звонить телефон Макса. Шарль смотрит на закрытую дверь ванной, затем на общую комнату. Едва пробило восемь утра, даже Шарлю не звонят так рано. — Можешь посмотреть, кто там? — кричит Макс. Шарль закатывает глаза. Как будто он обязан потакать любым прихотям Макса. Тем не менее, он поднимается с кровати, идет туда и без труда находит телефон Макса на столешнице. — Это Луи Моро, — говорит Шарль, читая слова «Комплаенс ФИА» под его именем и недоумевая, какого черта кто-то из комплаенса звонит Максу. Имя звучит смутно знакомо, но Шарль не уверен, кто это такой. — Ах, блять, — ругается Макс, после чего раздается громкий грохот. Душ там крошечный, особенно по сравнению с роскошными душевыми в квартире Макса, так что Шарль понимает, что тот, скорее всего, врезался в стену. — Блять, не мог бы ты... ответь, пожалуйста, я буду через тридцать секунд... Вода выключается ровно в тот момент, когда Шарль проводит пальцем по экрану, чтобы ответить, и подносит телефон к уху. — Э-э, алло? Это Шарль. — Оу, — говорит Луи. — Я думал, что звоню Максу. Звук его голоса заставляет воспоминания нахлынуть волной. Это тот самый человек, который усадил его и Макса в Монце и объявил им обоим, что ФИА будет расследовать проступок Шарля. Тот самый, который сказал, что его накажут за то, что он притворялся бетой. Тот самый, который отправил его к тому врачу, чтобы они могли проверить, не симулировал ли он метку. — Вы ему и позвонили, — говорит Шарль, стараясь не звучать грубо и озлобленно. Если Луи звонит, чтобы сообщить, что они определились с наказанием, ему, вероятно, стоит попытаться казаться паинькой. — Он сейчас подойдет, это не займет много времени. Могу я спросить, по какому вопросу вы звоните? — Это конфиденциально, — резко отвечает Луи. — Макс там? Я могу перезвонить позже. — Нет-нет, он здесь, — быстро говорит Шарль, как раз в тот момент, когда Макс открывает дверь ванной. Пар клубами валит вслед за ним, обрамляя его тело. У него полотенце вокруг талии, торс высох лишь наполовину. Вода стекает по его груди и животу, отвлекая Шарля на мгновение, пока Макс шагает к нему. Макс выхватывает телефон из руки Шарля, но затем включает громкую связь и остается стоять рядом с ним. — Луи, привет, — говорит Макс ровным, безмятежным голосом. — Рад твоему столь скорому ответу. — Макс, — приветствует Луи. — Мы рассмотрели твою жалобу в отношении господина Норриса. Мы признательны за то, что ты прикрепил доказательства к своей жалобе, но на данный момент ФИА не будет давать ход расследованию. У Шарля отвисает челюсть. Он и не подозревал, что Макс уже подал жалобу, не говоря уже о том, что направил её главе комплаенса всей ФИА. Но они... ничего не собираются делать? Естественный, напоминающий свежий дождь запах Макса постепенно начинает портиться, приобретая по краям резкость озона. — Мне кажется, я ослышался, — говорит Макс уже более жестким тоном. — Прозвучало так, будто ты сказал, что вы не собираетесь расследовать дело Ландо. — Да, именно это я и сказал, — осторожно отвечает Луи. — Доказательств было недостаточно, чтобы предположить... — Ты блять издеваешься надо мной? — прерывает Макс, и от его прежней осмотрительности не остается и следа. — Я отправил тебе аудиозапись, на которой Ландо признает, что стоял за этим... — Нет, у нас есть запись, на которой он говорит, что некий альфа отдал приказ господину Леклеру, — сухо произносит тот. — Что касается твоего требования запретить использование голоса альфы в паддоке, то это относится к компетенции Комитета по управлению, а не Комплаенса. — Так перенаправь это в Комитет по управлению, — огрызается Макс, переминаясь с ноги на ногу и свирепо глядя на свой телефон. — Тебе придется подать отдельное заявление... — Значит, от тебя нет никакого толка, — сердито бросает Макс. Резкий запах озона сейчас настолько силен, что у Шарля начинает немного кружиться голова. — Одного из ваших гонщиков принудительно заставили попасть в аварию, и вы ничего не можете сделать? — Учитывая, что технически правила против голоса альфы не существует, нет, мы ничего не можем сделать. Шарль сжимает кулак, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы удержаться от комментариев. Что за шутка. Как будто это какая-то сраная игра. Это новое дно, даже для ФИА. В очередной раз он чувствует себя чужаком в своем собственном спорте. Преданным теми самыми людьми, которые должны защищать его и всех остальных. Им плевать на него, особенно теперь, когда он омега. — Однако мы решили прекратить наше расследование по поводу того, стал ли господин Леклер виновником аварии, — продолжает Луи. — Очевидно, что имели место... смягчающие обстоятельства. Макс усмехается. — Ты хочешь сказать, что вы просто не хотите расследовать то, что приведет вас к Ландо, — горько заявляет он, качая головой. Луи умолкает. Макс снова усмехается, запрокинув голову. Шарль чувствует себя просто истощенным. Он так устал от всего этого. Эта усталость въелась ему глубоко в кости, настолько глубоко, что он не уверен, избавится ли когда-нибудь от этого чувства, даже после того, как завершит карьеру. Возможно, чем дольше он здесь остается, тем хуже все будет становиться. Если он не выиграет чемпионат в этом году... он не знает, что будет делать. Он не уверен, что сможет провести здесь еще один год, когда кажется, будто весь мир ополчился против него. Даже груз ожиданий от папы, от Жюля, от его собственных мечтаний — он уже не уверен, что этого достаточно, чтобы удерживать его здесь. — Есть еще кое-что, — формальным тоном произносит Луи. — Расследование первоначального проступка господина Леклера должно начаться на следующей неделе. Шарль уставляется на телефон. Оно еще даже не началось? Он-то думал, что с этим уже покончено и все обошлось. Глупец. Какой же он глупец. — Сегодня об этом будет объявлено общественности, а начнем мы во время летнего перерыва. Мы ожидаем, что для тщательного проведения расследования потребуется несколько месяцев, и отчет будет подготовлен в ноябре. Окончательные результаты будут объявлены после завершения сезона. У Шарля щиплет в глазах, когда он опускает лицо в ладони, а в животе и горле закипают эмоции. Такой, блять, глупец. Он всегда знал, что этот спорт беспощаден — он не настолько глуп. Он не притворялся бетой больше десяти лет просто ради забавы. Он видел, как более успешные, чем он, люди приходили и уходили из этого спорта только потому, что считалось, будто они больше не справляются. Он видел, как гонщики морили себя голодом ради лишней десятой доли секунды. Он видел разрушенные дружеские отношения, распавшиеся браки, пострадавших людей. Погибших людей. Но это совсем другое. Обманув ФИА, он подорвал их авторитет. Выставил их дураками. И они, очевидно, намерены отплатить ему тем же. — Держи меня в курсе, — резко бросает Макс и вешает трубку. Шарль смотрит невидящим взором, пока Макс кладет телефон на стол. Реальность его положения накрывает его, в очередной раз. Ожидание победы, ожидание того, что ФИА вышвырнет его. Ожидание сочувствия от Феррари, ожидание возможности вернуть им всем былую славу. Как от него можно ожидать, что он вынесет все это? Как он может продолжать идти вперед, когда совершенно очевидно, что никто не хочет видеть его здесь? Он в какой-то степени понимает, что именно в этом и заключается цель действий ФИА и Феррари. Они хотят, чтобы он сам принял решение уйти, чтобы им не пришлось возиться с глупым маленьким омегой, доставляющим им столько хлопот. Он все еще чувствует, будто они побеждают. Большая ладонь ложится ему на плечо, и Шарль поднимает взгляд, встречаясь со смотрящими на него ярко-голубыми глазами Макса. — Не сдавайся, — грубо произносит Макс, и его пальцы впиваются в мышцы. — Еще ничего не кончено. Тебе все еще нужно выиграть чемпионат. Шарль не может сдержать короткий смешок. Ирония того, что именно Макс говорит это, не укрывается от него. Буквально любой другой человек в его жизни подошел бы на роль утешителя лучше, и тем не менее именно Макс сейчас здесь. В последнее время это всегда оказывается Макс. Его семья не хочет говорить о гонках или о Максе, Пьер не отвечает на его сообщения уже несколько недель, а Феррари... ну что ж. — Я не сдаюсь, — обещает Шарль. У него нет планов делать это в ближайшее время, потому что, несмотря на всю его безысходность, правда в том, что он просто не может. — Мне нужен этот чемпионат. Мне нужно что-то, что они не смогут у меня отнять. Макс обхватывает ладонью заднюю часть шеи Шарля, пустив пальцы по его коже так, что мизинец опускается чуть ниже ошейника. — Твое имя будет на этом трофее однажды, — говорит Макс. — И этого никто никогда не сможет отнять. Шарль шевелится на диване, глядя прямо на профиль Ландо, и кладет руку опасно высоко на бедро Макса. Рука Макса уже лежит на спинке дивана, обнимая Шарля за плечо, и хотя Шарль был в ярости, когда Макс только сделал это, теперь, когда Ландо здесь, Шарль не может не придвинуться ближе. Ландо отказывается смотреть на кого-либо из них, что почему-то приносит еще больше удовлетворения. Рядом с ним Макс наклоняется ближе, его губы касаются уха Шарля, когда он шепчет: — В этот раз мы правда на публике, — он опускает свою ладонь поверх ладони Шарля и перемещает их обе ниже по бедру Макса, ближе к его колену. — Ты не такой собственник, каким себя называешь, верно? — шепчет Шарль в ответ, впиваясь ногтями в бедро Макса. — Если бы ты им был, ты бы трахнул меня прямо здесь. Макс усмехается. — Думаю, это в меньшей степени собственничество и в большей — безответственность. — Ты просто скучный, — говорит Шарль в ответ, а затем наклоняется, чтобы поцеловать его в щеку. Макс ярко краснеет, явно застигнутый врасплох, но, что более важно, Шарль видит, как Ландо поворачивает голову, чтобы посмотреть на них. Когда Шарль отстраняется, Ландо быстро снова отворачивается вперед. Шарль сдерживает улыбку как раз в тот момент, когда начинается пресс-конференция. Пока Том проводит все представления, Шарль немного отодвигается от Макса. Как бы весело ни было злить Ландо — и Макса, на самом деле — они находятся в профессиональной обстановке, и Шарлю не нужно давать кому-либо в сети повод против себя. — Итак, Шарль, — говорит Том, ведущий пресс-конференции. — Сегодня утром ФИА официально объявила о расследовании по делу о том, что вы скрывали свой статус и нарушили правила, соревнуясь в качестве омеги. Вы знали, что оно готовится? Шарль делает глубокий вдох. Короткое хорошее настроение, в котором он только что пребывал, исчезает так же быстро, как и появилось, словно его окатили холодной водой. Он знал, что ему, скорее всего, придется отвечать на эти вопросы, как только прочитал сегодняшний список участников и увидел, что он туда включен. Социальные сети уже взорвались новостями о расследовании, но большинство людей, похоже, считают, что он заслуживает любого наказания, которое вынесет ФИА, учитывая, что технически он действительно нарушил правила. — Да, я знал, — медленно говорит Шарль. — Они держали меня в курсе своих планов. — Как вы считаете, справедливо ли это расследование? — спрашивает Том. Какой провокационный вопрос. Нет, Шарль не считает его справедливым, но он не может этого сказать, потому что сознательно нарушил правила, и неважно, что эти правила несправедливы по своей сути. — Я думаю, что ФИА проведет тщательное и справедливое расследование, — дипломатично отвечает Шарль, хоть это и ложь. Он понятия не имеет, будет ли оно хоть каким-то из этого. Но, судя по тому, как они только что обошлись с ситуацией Ландо, у Шарля есть ощущение, что это будет ближе к охоте на ведьм, чем к непредвзятому расследованию. Он старается не думать об этом слишком много, хотя из-за того, как это освещается в СМИ, такое кажется невозможным. — А что насчет всех остальных? — спрашивает Том, оглядывая остальную группу. — Каковы ваши мысли по поводу этого расследования? Шарль поворачивается, чтобы посмотреть на остальных четырех гонщиков, сидящих с ним, задаваясь вопросом, понравится ли ему то, что он сейчас услышит. Макс, сидящий рядом с ним, первым поднимает свой микрофон. — Шарль — хороший гонщик, — говорит Макс почти пренебрежительно, словно считает вопрос о правах омег ниже своего достоинства. Его апатия не вызывает удивления, но Шарль с удивлением обнаруживает, что он разочарован. Он даже не осознавал, что ожидал от Макса большего, чем это. — Это все, что должно иметь значение. Если он надеется на большее, то снова оказывается разочарован. Макс опускает микрофон, уставившись прямо перед собой с пустым выражением лица. Шарль старается не вздыхать. Льюис, сидящий рядом с Максом, следующим поднимает свой микрофон. — Я думаю, вопрос должен быть в большей степени о том, должно ли это правило вообще существовать, — говорит Льюис. — Шарль заслуживает быть в Формуле 1, и так было всегда. Он гонялся пять лет, без метки, и это никак не повлияло на то, как он пилотирует. Я даже не уверен, зачем нужно расследование, поскольку мы все теперь понимаем, что Шарль — омега, и связал себя узами лишь недавно. Но, опять же, ему явно не нужен был альфа, чтобы гоняться хорошо и гоняться чисто, так что, возможно, это правило устарело. ФИА стоило бы потратить время на расследование необходимости самого этого правила. Шарль чувствует тепло в груди. Приятно знать, что хоть кто-то готов поддержать его против ФИА, и это немаловажно, учитывая, что это Льюис с его влиянием и авторитетом. Теплое чувство исчезает почти сразу же, когда Ландо, сидящий рядом с Льюисом, берет микрофон, чтобы сказать: — Шарль нарушил правила. ФИА делает то, что от них требуется. Затем он резко опускает микрофон, и этот звук эхом разносится по небольшому помещению. Шарль свирепо смотрит на него, но Ландо не смотрит в его сторону, как и вообще с тех пор, как вошел. На Макса он тоже не смотрел, но, с другой стороны, Макс намеренно проигнорировал Ландо и сел бедро к бедру с Шарлем, когда тот вошел. Шарль прекрасно знает, что их микрофоны выключают, когда они не отвечают на вопросы, и знает, что ни одна из камер не запишет звук. Поэтому у него нет ни стыда, ни угрызений совести, когда он говорит: — Жаль, что ФИА решила закрыть глаза на тебя, Ландо, учитывая, что ты так уважаешь правила. Ландо ярко краснеет, поворачиваясь, чтобы бросить на Шарля свирепый взгляд, в то время как Льюис вскидывает брови. Кевин, который уже наполовину поднял микрофон к губам, внимательно смотрит на них всех, но все равно подносит микрофон. — Не моя работа вмешиваться в подобные вещи. Я здесь просто для того, чтобы гоняться. Затем он опускает микрофон. Шарлю не следовало ожидать большего ни от кого из них. Он в любом случае был обречен на разочарование. Фред пододвигает брошюру по поверхности стола, поджав губы, затем складывает руки домиком под подбородком и молча смотрит на Шарля. Шарль осторожно берет буклет, стараясь сохранить лицо каменным, пока читает крупный текст наверху. Омеги и голос альфы: Учимся контролировать свое тело. Шарль закусывает нижнюю губу, сжимая зубы до тех пор, пока не покалывает ее. Что за гребаный день, Господи. У него было паршивое утро на телефоне с ФИА, паршивый день на пресс-конференции, а теперь у него паршивый вечер на этой встрече с Фредом. Он не думает, что сможет удерживать себя в руках еще долго. — Фред, — спокойно говорит Макс, его запах бушует вовсю, полностью контрастируя с его тоном. Шарль бросает на него взгляд, чтобы посмотреть, как он выглядит, но тот выглядит таким же спокойным, каким кажется по голосу. Только запах грозы выдает его. — Скажи мне, что это не то, о чем я думаю. Шарль открывает сложенный втрое листок и сразу же натыкается на огромное изображение улыбающейся женщины-омеги, которая стоит за кухонным столом и режет морковь. На фото нет альфы, но в нем и нет необходимости: сексизм и без того сквозит во всем. Что такое экспозиционная терапия? Как правило, экспозиционная терапия — это вид когнитивно-поведенческой терапии, при котором терапевт создает безопасную среду, чтобы столкнуть вас с вашими страхами. Однако недавние исследования показали, что экспозиционная терапия может быть полезна не только для уменьшения ваших страхов. — Мы уже нашли клинику, — говорит Фред. — С очень хорошей репутацией. Четыре точка восемь звезд, и они согласились выделить нам своего лучшего альфу. Доказано, что воздействие на омегу многократным использованием голоса альфы со временем снижает эффективность голоса. Здесь, в «Опыте Омеги», мы потратили более десяти лет на совершенствование нашего подхода к экспозиционной терапии для омег. Мы создали запатентованный процесс с доказанными результатами, который позволит любому омеге жить жизнью, свободной от голоса альфы. — Мне абсолютно поебать, кого они согласились выделить, Шарль не будет этого делать. Что включает в себя наша экспозиционная терапия? Наш запатентованный процесс имеет более чем десятилетний успех с любым омегой, из любой ситуации. Будет ли это вашим первым опытом воздействия голоса альфы, или же вы подвергались многократному его использованию несколько раз до этого, наш процесс работает для любого омеги. — В твоем контракте указано, что у тебя есть обязательство обеспечивать безопасность Шарля. — И я прекрасно способен интерпретировать этот пункт так, как сочту нужным. Отказ от терапии полностью в моем праве. Сначала мы проводим подробную проверку биографии всех омег в нашей программе, предоставляя вам анкету перед приемом. Во время вашего первого сеанса мы рассмотрим вашу анкету, чтобы разработать индивидуальный подход к вашей терапии. — Восприимчивость Шарля к твоему виду — это вся причина вашей аварии в прошлые выходные. Он подверг твою жизнь опасности и причинил ущерб на миллионы евро. Мы не можем позволить себе повторения этого инцидента. Безусловно, ты это понимаешь? — Нет, я не понимаю, потому что тот инцидент не имел ничего общего с Шарлем. Программы терапии выглядят немного по-разному для каждого омеги и подбираются в соответствии с вашей биографией и потребностями, но все программы начинаются с похожего базового процесса. Закрепленный за вами альфа проведет сеанс вместе с вами, подвергая вас воздействию своего голоса в безопасной и спокойной обстановке. По мере продвижения вашего лечения вы научитесь избегать перехода в подчиненное состояние разума, станете способны отвергать приказы любого альфы, использующего свой голос, и будете жить жизнью, свободной от страха перед голосом альфы. — Независимо от ответственности, Шарль явно неспособен отказаться от приказа альфы. Это делает его обузой. — Это не решение! Эти заведения... Благополучие омег не является их приоритетом. Каковы преимущества экспозиционной терапии? Может потребоваться несколько сеансов, прежде чем вы начнете видеть изменения в своем когнитивном поведении. Но как только эти изменения начнутся, вы будете удивляться, почему не начали нашу программу раньше! У нас 100% успех среди омег, завершивших нашу программу. Те, кто пройдет нашу программу полностью, со временем станут способны отвергать голос альфы. Омеги, прошедшие через наш процесс, заявляли, что мы смогли подарить им счастливую, свободную от стресса жизнь, зная, что они больше никогда не станут жертвой голоса альфы. — Эта организация утверждает, что они могут гарантировать, что он будет способен отвергнуть голос альфы. — Да, и они умалчивают, что это займет десять гребаных лет и что они... — Я хочу сделать это. Глаза Фреда и Макса устремляются на него. Фред выглядит чрезвычайно довольным, в то время как щеки Макса краснеют, а его гнев заполняет комнату еще сильнее. — Нет, — отрезает Макс, сжимая кулак на подлокотнике с такой силой, что кожа трещит. — Я мог действительно навредить нам обоим, — говорит Шарль, стараясь рассуждать здраво. Он не понимает, в чем проблема Макса, но хочет, чтобы Макс согласился. Шарлю это нужно, очень отчаянно. Ему нужно вернуть хоть какой-то контроль. — Если они действительно могут избавить меня от... — Не могут, — громко перебивает Макс. — Они чертовы лжецы. Ты не будешь этого делать. Да и какая, к черту, разница? Я больше ни одного другого альфу к тебе так близко не подпущу. Конечно. Конечно, Макс не хочет, чтобы он это делал. Он получает прямую выгоду от того, что Шарль так восприимчив к голосу альфы. Это он использовал его на нем во время секса, это он использовал его, чтобы заставить его вести себя смирно, когда Шарль просто хотел поговорить с другими гонщиками. Шарль открывает рот, чтобы сказать Максу отвалить, но Фред начинает говорить раньше него. — Я оставлю вас двоих, чтобы вы это обсудили, — говорит Фред, и его стул скребет по полу. — Шарль. Ты ведь понимаешь, что это важно? Для твоего будущего здесь, в Феррари? Это всегда важно для его будущего в Феррари. Он либо делает то, что они говорят, всегда, либо его будущее может оказаться под угрозой. Шарль даже не уверен толком, хочет ли он вообще иметь здесь будущее. Но он действительно хочет получить хоть какой-то контроль, так что, только в этот раз, его желания и желания Фреда совпадают, несмотря на разные причины. Он кивает Фреду. — Хороший мальчик, — говорит Фред, хлопая ладонью по плечу Шарля. Она задерживается всего на мгновение дольше, чем нужно. Достаточно долго, чтобы глаза Макса сузились, а у Шарля пробежал холодок по спине, и затем Фред уходит. Дверь еще даже не закрылась до конца, как Макс громко произносит: — Он гребаный мерзавец. — Ты не можешь помешать мне сделать это, — говорит Шарль, скрестив руки на груди и игнорируя выпад. Он не то чтобы не согласен, но сейчас не время обсуждать Фреда. — Феррари хочет этого, я хочу этого, ты не можешь меня остановить. — Ради них? — требует ответа Макс, махая рукой в сторону двери. — Я не понимаю, зачем тебе подвергать себя этому ради этих... — Не ради них, ради себя, — перебивает Шарль, крепко сжав кулаки у груди. Он проиграл каждый бой, в котором участвовал сегодня, и этот он проигрывать не собирается. — Ты понятия не имеешь, каково это быть под контролем голоса альфы. Осознавать все, что происходит, зная, что ты не хочешь этого делать. Словно я пассажир в собственном теле. Я не могу пройти через это снова. Не могу. Такая честность с Максом идет вразрез с его природой, но он не знает, что еще сказать, кроме правды. Макс мог бы использовать его искренность против него, но Шарль все равно должен попытаться. Макс сжимает челюсть, крепко зажмурив глаза. Шарль сдерживает желание кричать и злиться на него. Если он чему и научился за последние пару месяцев, так это тому, что если он начнет ссору, Макс без проблем в нее ввяжется. — Я понимаю, о чем ты говоришь, — напряженно произносит Макс, явно пытаясь сам сохранять спокойствие. — И ты... более восприимчив к голосу, чем любой другой омега, которого я встречал. Но это не решение. Многократное воздействие — это как пытка, Шарль. — Откуда тебе знать? — горько спрашивает Шарль, его щеки краснеют от гнева. Макс не знает. Он может сколько угодно притворяться сочувствующим, но он альфа. Даже если бы он был добрым и чутким человеком, он никогда не узнает, каково это на самом деле. — Откуда тебе вообще знать, на что они похожи? Макс умолкает, вжимаясь в кресло, и Шарль чувствует, как внутри него разливается удовлетворение. — Вот именно, — говорит он. — Ты не знаешь. Поэтому не жди, что я буду слушать тебя, когда... Макс с грохотом отодвигает стул, закрывая лицо руками, а затем опускает их по бокам. Они дрожат, понимает Шарль. — Шарль, пожалуйста, — говорит Макс напряженным голосом. Шарль поднимает на него взгляд, удивление поглощает его разочарование. — Пожалуйста... Мне нужно, чтобы ты доверился мне в этом, хорошо? Ты не можешь идти. Ты просто не можешь. Довериться ему? Макс хочет, чтобы он доверился ему? На основании чего, собственно? Того факта, что в первый раз, когда он использовал на нем свой голос, он перестал его трахать? Того факта, что Макс еще не забрал свои деньги обратно? Того факта, что он достаточно удачливый узник, которому выделили отдельную спальню — у которой теперь даже нет двери? Того факта, что Макс не дал ему быть изнасилованным на яхте, полной спонсоров Феррари? Если Макс хочет, чтобы он доверился ему, это должно строиться на чем-то гораздо большем, чем проявление самой элементарной порядочности. Шарль не доверяет Максу, он даже не уважает его. — Скажи мне почему. Скажи, почему я не могу этого сделать, и я подумаю. Он на самом деле не ожидает, что Макс ему расскажет. Он уж точно не ожидает, что тот скажет ему правду. Макс снова опускается на стул, жесткие линии застывают на его лице, и он говорит: — Ты никому не можешь рассказать то, что я собираюсь тебе сказать, ты понимаешь? Шарль делает паузу, застигнутый врасплох и сбитый с толку свирепым выражением лица Макса, а затем осторожно отвечает: — Хорошо? — Шарль, я серьезно, — говорит Макс, и он действительно выглядит именно так. Он выглядит более серьезным, чем, как кажется Шарлю, он когда-либо его видел. И это тоже отличается от обычного. Обычно, когда Макс становится таким, от него пахнет гневом и голос звучит зло. Сейчас же он просто выглядит каким-то... грустным. — Я доверяю тебе. Шарль не может понять почему. Он знает, что сам спросил об этом, знает, что не станет слушать Макса, если только то, что сейчас сорвется с его губ, не окажется чем-то из ряда вон выходящим, но если это такой большой секрет, то с какого толка ему рисковать, рассказывая его Шарлю? — Хорошо, — повторяет Шарль. Макс пристально смотрит на него, в упор, и когда Шарль открывает рот, чтобы сказать ему либо поторапливаться, либо перестать тратить его время, Макс заговаривает. — Моя мать, она... — челюсть Макса сжимается. Шарль тут же закрывает рот. — Она ходила в одно из таких мест. Шарлю кажется, что его сердце перестает биться, а кровь в венах превращается в деготь. На мгновение единственное, что он слышит, это слабый звон в ушах, а затем... — Твоя мать — омега? Макс отводит от него взгляд, уставившись на поверхность стола. — Да, — коротко бросает он, ерзая на стуле. Охренеть можно. Шарль понятия не имел. Он никогда раньше не встречал Софи, но теперь, когда он думает об этом, все обретает абсолютный смысл. Он знает, что у нее была своя очень успешная карьера в картинге до того, как она встретила Йоса. Шарль задается вопросом, как ей удавалось держать это в секрете. Делала ли она то же, что и Шарль? Скрывалась? Рассказала ли она Йосу правду, когда встретила его? Но ее никто не видел уже много лет. Полдесятилетия, как минимум. Шарль никогда особо не думал об этом до настоящего момента, но если она скрывается так долго, то для этого действительно есть только одна причина. — А твой папа — альфа, — медленно говорит Шарль, пытаясь собрать кусочки воедино. Он знает, что у альфы и омеги выше вероятность иметь детей со вторичным полом. Вторичный пол — это рецессивный ген, он должен быть в обеих родословных. Шарлю не повезло, что он оказался где-то в крови его матери. Большинство людей, у которых только один из родителей или бабушек-дедушек альфа, не заканчивают так, как он. Даже у Пьера вторичный пол был с обеих сторон его ближайших родственников. Его бабушка по отцовской линии была альфой, и его дедушка по материнской линии тоже. — Да. — Как мой папа. Макс горько усмехается. — Нет, Шарль. Не как твой отец. В этот раз Шарль терпеливо ждет. — После того как они... разошлись... — Макс снова запинается, прижимая ладонь ко лбу, а затем опуская ее на поверхность стола. Шарль не уверен, что когда-либо видел Макса настолько не в себе. — Он не был рад, что она... ушла. — Они были связаны узами? — спрашивает Шарль, будучи не в силах сдержать любопытство. — Он укусил ее, — говорит Макс натянутым голосом. — Она его не кусала. Обычно так и происходит. Шарль видел взаимные укусы только в книгах и фильмах, и он не думает, что когда-либо вообще видел, чтобы кто-то в сети говорил, будто укусил альфу в ответ. Что необычно, так это то, что связанная узами омега уходит от своего альфы. У Шарля так много вопросов — о том, как она справляется с ломкой от разлуки с парой, как удерживает Йоса от проникновения в свой Дрейма Вер-ольд, куда деваются ее деньги и как она владеет недвижимостью или арендует землю, — но он знает, что все это вопросы, ответы на которые он хочет получить ради себя. Он хочет знать, с чем ему придется иметь дело, когда он уйдет от Макса. — Ничего из этого не важно, — говорит Макс, явно взволнованный. Шарль оставляет это, но откладывает в памяти, задаваясь вопросом, представится ли ему когда-нибудь возможность поднять эту тему снова и узнать больше. — Важно то, что после их развода он... навещал ее. Ужасное, сосущее чувство начинает расти у него в животе. Его любопытство увядает, сменяясь ползущим по коже ужасом. — Стало лучше после того, как он женился во второй раз, но он все равно приходил, и в конце концов ей надоело, что он ее контролирует. Поэтому она пошла в одну из этих клиник. Шарль не знает, хочет ли он слышать конец этой истории. Судя по тому, каким кислым стал запах Макса, он знает, что все будет ужасно. — Она ходила туда годами, — говорит Макс, сердито тыча пальцем в поверхность стола. — Они подвергали ее этой пытке годами. Любая надежда, которая у него была на то, что это действительно станет для него решением, быстро умирает, пламя в его груди гаснет. Он так сильно хотел, чтобы это было выходом. — И это не сработало? — тихо спрашивает Шарль. — Нет, это не сработало, — резко говорит Макс. — А эти программы, которые они разрабатывают... Они строят лечение вокруг конкретных приказов, от которых омеги хотят отказаться. Для моей матери это было сексуальное насилие. Ох. Ох. Шарлю кажется, что его сейчас вырвет. — Макс, — говорит он, его голос дрожит. — Это значит, что они использовали на ней свой голос, приказывали ей заняться с ними сексом, а затем они... — Макс, — перебивает Шарль, его дыхание прерывистое, а стул скребет по полу, когда он резко встает. Он не хочет этого слышать. Он не хочет знать. — Эти программы не привлекают альф, которые хотят помочь, — выплевывает Макс. — Они привлекают альф, которые хотят использовать свой голос на омегах. А потом они ходят из комнаты в комнату, насилуя омег, потому что могут, и когда омега жалуется, этого альфу просто переводят к другому омеге в другую клинику. У моей матери не было даже этого, потому что ее насилие было, блять, прописано врачом. По-детски Шарль затыкает уши ладонями. Он не хочет слушать. Он бы хотел, чтобы Макс замолчал. Ему кажется, что его сердце истекает кровью в груди. Возможно, так оно и есть. Макса это, похоже, не волнует. Он тоже встает и хватает Шарля за запястья, силой опуская их обратно по бокам. Шарль даже не может сопротивляться ему, застыв на месте от печали и гнева, бурлящих в глазах и запахе Макса. — Она делала это каждую неделю больше шести лет, потому что они продолжали твердить ей, что это сработает. В конце концов она сможет сказать «нет». В конце концов она больше не будет бояться. Но с ней это так и не сработало, и с тобой это тоже никогда не сработает. — Почему... почему она... Макс скалится на него. — Только посмей сказать, что это была ее вина, — рычит он. Шарль вздрагивает, затем быстро качает головой и слегка обнажает шею, даже не задумываясь об этом. Макс немного успокаивается, поэтому Шарль быстро запинается: — Как она остановилась? Губы Макса кривятся в суровой гримасе, и он отпускает запястья Шарля. Он отходит от него почти на другую сторону стола, затем проводит ладонью по лицу и отворачивается спиной. Шарль думает, не стоит ли сказать Максу, что тот может не отвечать, если не хочет, но когда он собирается произнести это, Макс начинает говорить. — Обычно ее возила Вик, но на той неделе я был с мамой, поэтому сказал, что отвезу сам. И она просто... она просто улыбнулась мне, когда я ее высадил, словно все это было совершенно нормально, словно все было в порядке, а потом я забрал ее, и, знаешь, она была полностью не в себе, очевидно, но я мог... я мог это почувствовать по запаху. То, что они... У Шарля переворачивается желудок. Он не хочет думать о том, что подразумевает использование Максом множественного числа вместо единственного. — Я, конечно, сразу же забрал ее из этой программы, — говорит Макс, сделав глубокий вдох. — Я хотел... хотел закрыть всю эту гребаную клинику, но она подписала контракт, в котором дала согласие, так что я ничего не мог сделать для других омег. Шарлю кажется, что весь его мозг внезапно и резко застывает. Он... ничего не мог сделать для других омег. Словно он... хотел? Словно ему было не плевать? Его мать — это одно, в каком-то смысле, но кто-то другой... И омеги, которых он даже не знает... Это не укладывается в голове. Он не может этого осмыслить. Это полная и абсолютная противоположность тому Максу, которого он знал и видел на протяжении пятнадцати лет. Тот Макс, который стоял рядом с картодромом и говорил: «Я слышал, во время течки их пизды становятся такими мокрыми, что их можно трахать, даже если они этого не хотят», — всем остальным парням, а затем смеялся, когда Шарль сказал ему заткнуться, — ему было бы плевать, что других омег насилуют. Тот Макс, который в свой первый год в Торо Россо заявил прессе: «Ни один омега никогда не попадет в Ф1, потому что у них нет подходящего склада ума для этого», — он бы не заботился о попытках помочь другим омегам. Тот Макс, который с ног до головы оглядел Шарля в его первый медиа-день перед первой гонкой за Заубер и сказал: «Я ведь серьезно тогда говорил, знаешь. Убирайся с моего пути, или я проучу тебя», — он не был бы так расстроен тем, что не смог помочь, что теперь даже не может показать своего лица. Шарль не понимает этого. Он не понимает Макса. Внезапно Макс резко разворачивается со свирепым выражением лица. — Ты не пойдешь, Шарль, и это окончательно. Я сделаю все, что придется, и мне плевать. Я... я заберу твой телефон, или твою кровать, или я... блять, я использую свой голос на тебе и... Конечно, использовал бы. Макс не умеет решать проблемы без насилия. Но... — Я не буду этого делать, — тихо соглашается он, пряча руки под мышки, чтобы скрыть то, как сильно они дрожат. — Но ты должен заставить Фреда согласиться. Мне кажется, на данном этапе они ухватятся за любой повод, чтобы убрать меня из команды. Макс отворачивается обратно. Его лицо снова превратилось в ту бесстрастную маску, которую Шарль так часто на нем видит, хотя его запах все еще наполнен самыми разными эмоциями. — Ты заслуживаешь лучшей команды, чем они, знаешь ли. Ну да, конечно. И куда, черт возьми, еще Шарль может пойти? Шарль не может перестать думать об этом на протяжении всей гонки. В итоге он финиширует вторым вслед за победившим Максом, что само по себе разочаровывает, но не настолько, чтобы отвлечь Шарля от его размышлений. Он просто... не может в этом разобраться. Это не укладывается в голове. Он зациклился на этом полностью, целиком, всецело, и когда он лежит в своей постели в воскресенье вечером, уставившись в потолок из-за того, что не может уснуть, он раскладывает факты единственным известным ему способом. Первое: Макс плохо относился к нему в детстве. Он открыто распространял фанатичные, полные предрассудков речи и смеялся над каждым, кто был не согласен. Второе: Макс когда-то встречался с омегой. Келли была в ужасе от всех и каждого. Третье: Макс выкупил Шарля по неизвестным причинам и с планами, которые, судя по всему, еще только должны раскрыться. Четвертое: Макс... спас свою мать?