Where You Go, I Go

Шарль смотрит на совершенно новую блистерную упаковку таблеток-супрессантов. Они с Максом договорились в понедельник, что он начнет следующую пачку, чтобы отложить течку до окончания Гран-при Венгрии. Он должен принимать по одной в течение следующих четырех дней, а затем остановиться в понедельник — войти в предтечку в понедельник, провести саму течку во вторник с Максом, восстановиться в среду и затем быть готовым к работе в четверг в Бельгии. Именно об этом они договорились. Они поговорили об этом спокойно и открыто, как взрослые люди. Но Шарль планировал совсем не это. И он планировал это уже больше месяца, на данный момент. Он заложил основу для того, чтобы все прошло именно так, как он хочет. Заставить Макса согласиться провести течку этого месяца с ним было последним шагом в этом плане. Так почему же он колеблется? Ему даже ничего не нужно делать, кроме как убрать следующую пачку обратно в коробку. Он пропускает сегодняшнюю таблетку, входит в предтечку к полудню, находится в течке до пятницы, и с помощью Макса он должен быть в порядке, чтобы сесть в машину на квалификацию в субботу. Он гоняется в воскресенье, но с Феррари, которая достаточно напугана потенциальной неспособностью Шарля участвовать в гонке, так что они поставят еще один галочку против имени Макса. Таков план. Таков был план на протяжении недель. Это то, что он обещал Пьеру. Это то, что он обещал самому себе. Даже если есть малейшая, самая малейшая вероятность того, что Макс не является тем монстром, которым его считает Шарль, Шарль не хочет, чтобы этот контракт висел над ним до конца его пребывания в Феррари. Если есть хотя бы малейший шанс, что Шарль может его разорвать, то он должен это сделать. Он не собственность, которой можно владеть. Ни для Макса, ни для кого-либо другого. Когда контракт будет расторгнут, возможно, они с Максом смогут быть в какой-то мере вежливыми друг с другом и найдут способ жить раздельной жизнью, несмотря на метку на его шее. Это лучший вариант, чем тот, на который Шарль думал, что может рассчитывать. Но сейчас... Он хочет быть свободным. Он не хочет быть связанным обязательствами по контракту жить с Максом, удовлетворять его, делать его счастливым за счет Шарля. Если бы его купил любой другой альфа, кроме Пьера, Шарль делал бы то же самое. Так что, на самом деле, дело даже не в Максе. Дело в его свободе. Шарль зажимает пачку в кулаке, низко опустив голову между плеч, затем задвигает ее обратно внутрь коробки, не открывая.

***

Макс, как всегда, занят на протяжении всего медиа-дня. Что более важно, из-за этого он держится отдельно от Шарля. На этой неделе очередь Карлоса быть на пресс-конференции ФИА, слава Богу, так что Шарль в основном находится внутри моторхоума Феррари, снимая глупые видео для команды и их спонсоров. В эти дни он едва способен изображать фальшивый фасад с Карлосом, и сколько бы медиа-команда ни хмурилась на него и ни пыталась заставить его расслабиться, он этого не делает. Карлосу приходится тащить на себе все эти видео, что, по мнению Шарля, меньшее, что он может сделать. К полудню Шарль уже окончательно и бесповоротно находится в предтечке. Его живот болит так сильно, что ему приходится отлучиться, чтобы принять две таблетки ибупрофена, с бледным лицом и плотно сжатыми губами. Когда он возвращается, команда говорит ему, что они снимают видео позади моторхоума, поэтому Шарль неохотно идет за ними. Потребуется некоторое время, чтобы обезболивающие подействовали, если они вообще подействуют, а до тех пор он просто хочет посидеть и почувствовать себя несчастным. Черт, жизнь была намного лучше, когда он мог просто пропускать свои течки. Они с Карлосом должны играть в футбол один на один, и как только Карлос забивает первый гол, у Шарля включается соревновательная сторона. Сегодня в Венгрии палит солнце, так что не требуется много времени, чтобы пот выступил у него на висках — этому, вероятно, не способствует его предтечка, из-за которой его температура тела уже выше нормы. Несмотря на все его усилия, он бегает в невыгодном положении из-за своей боли, и когда Карлос забивает второй гол, Шарль хмурится на него. Карлос выглядит виноватым и извиняющимся, как побитый щенок, и Шарль ненавидит, что тот умудряется строить из себя жертву даже сейчас. Позади себя он слышит, как Жан-Люк зовет его по имени. Когда он поворачивается, Жан-Люк подзывает его к себе с серьезным выражением лица. Шарль вздыхает, гадая, из-за чего он попадет в неприятности на этот раз, но все равно подходит. — Ты в порядке? — спрашивает Жан-Люк с искренним беспокойством на лице. Он всего лишь бета, поэтому не может учуять предтечку Шарля, но они провели вместе достаточно времени, так что он, вероятно, видит, что Шарль чувствует себя неважно. — В норме, — говорит Шарль, ковыряя носком землю, словно он не профессиональный спортсмен, привыкший к проигрышам. Жан-Люк на секунду замолкает, затем осторожно кладет руку на плечо Шарля и разворачивает его так, чтобы они оба стояли лицом к Карлосу. — Он бережет левую ногу, — тихо произносит Жан-Люк. Взгляд Шарля тут же приковывается к Карлосу — тот переносит весь свой вес на правую ногу, а левая едва касается земли. Это не может быть слишком серьезно, потому что Шарль не слышал ничего о том, что Карлосу придется пропустить гонку, но ему явно больно. — Сделай обманное движение вправо. У тебя все получится. Он хлопает Шарля по спине, ободряюще улыбается ему, а затем слегка подталкивает обратно на поле. Шарль улыбается ему в ответ, чувствуя, как в груди разливается немного тепла, и возвращается на крошечное поле. Как только у Шарля появляется первая возможность, он делает именно то, что велел Жан-Люк: делает ложное движение вправо, а затем быстро уводит мяч влево. Карлос кряхтит, пытаясь вытянуть левую ногу, чтобы остановить его, и действует явно слишком медленно и нерешительно, чтобы задействовать левую так, как нужно. Шарль легко забивает гол, затем громко празднует и поворачивается, чтобы показать Жан-Люку большой палец вверх. Жан-Люк ухмыляется ему и показывает большой палец в ответ, отчего Шарль смеется. Жан-Люк выглядит нелепо, делая это: он такой крупный, с огромными, массивными мышцами, и обычно выглядит таким серьезным в своей полностью черной одежде и черных авиаторах. Шарль думает, что это, возможно, первый раз, когда он видит, как тот делает что-то, кроме серьезного и задумчивого выражения лица. Хотя с улыбкой на лице он выглядит гораздо добрее. Карлос больше не попадается на ту же уловку, но его нога все еще слабее, и вместо этого Шарль уводит мяч чуть дальше, чем Карлос может дотянуться, и забивает гол оттуда. Жан-Люк громко ему аплодирует, поэтому Шарль подбегает трусцой, широко ухмыляясь, и протягивает оба кулака, чтобы стукнуться. — Это был хороший ход, — говорит Жан-Люк, снисходительно улыбаясь ему. — Может, ты и правда будешь готов к следующему благотворительному матчу. Шарль потрясенно смотрит на него, а затем разражается удивленным смехом. Он не знал, что Жан-Люк умеет шутить. — Жестоко, — говорит Шарль и снова протягивает кулак. Жан-Люк улыбается, но все равно ударяет по его кулакам. — Иди, — говорит он, когда его телефон начинает звонить, и он достает его из кармана. — Добудь эту победу. Шарль снова убегает, восхищенный переменой в своей удаче, и сходится лицом к лицу с Карлосом. Он находится на полпути к тому, чтобы оттолкнуть Карлоса плечом и пойти на еще один гол, когда слышит, как Жан-Люк окликает его резким и острым голосом: — Шарль! Шарль застывает на месте, едва замечая, что Карлос отбирает у него мяч, и смотрит на Жан-Люка. Тот решительно шагает к нему со стиснутыми челюстями, игнорируя крики пиар-команды Феррари. — Что случилось? — с беспокойством спрашивает его Шарль, когда Жан-Люк подходит достаточно близко. Всего минуту назад Жан-Люк был в полном порядке, а теперь выглядит разъяренным. — Ты в предтечке? У Шарля все внутри обрывается. Он понятия не имеет, как Жан-Люк мог узнать. — Оу. — Да, оу. Пошли. Жан-Люк крепко обхватывает Шарля за плечи и потаскивает за собой в более быстром темпе, чем Шарль ожидал. Тот спотыкается о собственные ноги, но Жан-Люк все равно продолжает тащить его, заходя внутрь через задний вход моторхоума. — Макс не плохой парень, знаешь ли, — тихо говорит Жан-Люк, ведя Шарля по коридору. Шарль слышит крики, доносящиеся из главного фойе хоспиталити и громким эхом раскатывающиеся по коридорам. — Тебе не нужно делать все это. Шарль смотрит на него со странной смесью оцепенения и ужаса. — Макс купил меня на аукционе, — говорит ему Шарль. Если он и ожидал, что Жан-Люк этому удивится, то его ждет разочарование. Жан-Люк хмурится, но это выражение лица исчезает так же быстро, как и появилось. — Есть много того, чего ты не знаешь, Шарль. — Тогда почему он просто не расскажет мне? — отчаянно спрашивает Шарль. — Почему он ведет себя как... как... Жан-Люк снова хмурится и ничего не говорит. Шарль знает, что больше ничего из него не вытянет, и это злит до глубины души. У него начинает появляться ощущение, будто все вокруг врут ему, и он ненавидит, когда его выставляют дураком. Как только они оба входят в главное фойе, крики резко прекращаются. Фред и Кристиан оба поворачивают головы, чтобы посмотреть на них. Кристиан глубоко вдыхает, раздувая ноздри, а затем потрясенно выдыхает: «Блять», делая большой шаг назад. Шарль застывает как вкопанный. Кристиан — альфа. Точно. Жан-Люк останавливается рядом с ним, тоже напрягаясь, затем убирает руку с плеч Шарля и перемещает ее ему на грудь, заслоняя его собой от Кристиана. — Нет, все... — начинает Кристиан, выглядя немного ошеломленным. — Все нормально, я себя контролирую. Не переживай, Жан-Люк. Но нам... Господи, нам нужно идти. Сейчас же. — О чем вы говорите? — растерянно спрашивает Шарль, когда Жан-Люк осторожно начинает подталкивать их вперед. — Я почувствовал запах твоей предтечки еще из Ред Булл, — напряженным голосом говорит ему Кристиан. — Нам нужно убрать тебя из паддока, немедленно. Он чувствует его запах? Шарль принял блокатор сегодня утром. От него вообще не должно ничем пахнуть. — Но я принял... — Твои блокаторы не подавляют запах твоей течки, — произносит Кристиан так, будто точно знает, о чем думает Шарль. — Шарль, пожалуйста. Макс сейчас на выездных съемках, он уже возвращается, но тебе действительно, действительно нужно убираться отсюда. Шарль переводит взгляд на Фреда, который выглядит так, словно у него вот-вот случится аневризма. — Кристиан, — сердито говорит Фред, — у него есть работа... — Он не останется, — огрызается Кристиан, а затем протягивает руку и грубо хватает Шарля за предплечье, как только тот оказывается в пределах досягаемости. Шарль шипит от резкой боли — кожа щиплет под хваткой Кристиана, но тот не ослабляет хватку. — Шарль, живо. Они даже не ждут, пока он заберет свою сумку из комнаты. Вместо этого Жан-Люк с одной стороны и Кристиан с другой начинают тащить его к передней двери, у которой снаружи стоит гольф-кар. Само по себе это сбивает с толку, потому что в паддоке не разрешено водить транспортные средства. Но когда они приближаются к стеклянным дверям, он понимает, зачем они это сделали. Снаружи толпится группа альф, человек пять или шесть. Они крутятся у двери, у гольф-кара, просто стоят посреди дорожки. Большинство из них выглядят немного ошеломленными, но один или два выглядят отчетливо... — Кристиан, — цедит Жан-Люк сквозь зубы. — Они тоже чувствуют его запах, — обеспокоенно говорит Кристиан. — У нас нет выбора. ...голодными. — Это... — начинает Шарль, внезапно испугавшись. Если Жан-Люк, телохранитель, и Кристиан, альфа, напуганы, то... — Это безопасно? — У нас нет выбора, — мрачно повторяет Кристиан. — Я поведу. Садись как можно быстрее, Шарль. Сердце Шарля болезненно и сильно стучит в груди. Он не думал, что... он не знал, что... О Господи. Что он наделал? Когда двери открываются, глаза всех собравшихся альф тут же устремляются на него. Шарль чувствует себя застывшим на месте, в ужасе от пристального взгляда стольких альф, но Жан-Люк и Кристиан подталкивают его и заставляют идти дальше. — Омега, — произносит один из альф, мужчина в рубашке Уильямс, широко раскрытыми, благоговейными глазами. — Омега. Омега. — Не смотри на него, — говорит Кристиан Шарлю, сжимая его руку еще сильнее. Шарль в ужасе быстро утыкается взглядом в землю. — Кристиан, Макс делится им с тобой на время его течек? — взволнованно спрашивает один из них. Еще парочка человек ахает, по группе проносится гул восторга. Живот Шарля болезненно сжимается. — Нет, — рычит Кристиан. — Я везу его к Максу. К его альфе. Один из них откровенно скулит, позорно громко, но никто больше, кажется, не считает, что это чертовски странно. — Пожалуйста, пожалуйста, — умоляет один из них. — Просто попробовать разок, пожалуйста... Кристиан резко отпускает руку Шарля, громко рыча, и когда Шарль поднимает глаза, тот уже отталкивает другого альфу, упершись ему в грудь. Жан-Люк притягивает Шарля ближе, чтобы компенсировать это, но остальные альфы, очевидно, чувствуют появившуюся слабость. Шарль ощущает руку на своей спине, которая цепляется и тянет его за рубашку, а еще один прыгает прямо перед ними с расширенными зрачками и приоткрытыми губами, уставившись на Шарля. Жан-Люк упирается предплечьем в грудь этого альфы, чтобы оттолкнуть его, но при этом ему приходится отпустить Шарля. Рука, вцепившаяся в спину его рубашки, дергает, и он качается назад, падая прямо на грудь другого альфы. Паника когтями впивается в его горло, пока он пытается вырваться из их хватки, но они слишком сильны для него. — Омега, — мурлычет она, и ее руки ложатся ему на бедра. Она вжимается носом в его пахучую железу на шее, и это посылает неприятный разряд по его позвоночнику, отчего он вскрикивает от боли. — Пойдем со мной, дорогуша, я... Шарль толкает локоть назад, громко ловя ртом воздух, и она отпускает его с громким: «Уф». Он прижимает ладонь к шее, отчаянно пытаясь размассировать это ужасное ощущение, от которого ноет все плечо. Другая рука обхватывает его за поясницу, подталкивая вперед, и когда Шарль собирается вывернуться из этой хватки, он понимает, что это... — Карлос? — Шевелись, — поторапливает тот. Облегчение накатывает на него волной, даже несмотря на то, что это Карлос — человек, который и столкнул их всех на этот путь. Но он здесь. Он помогает. Кристиан и Жан-Люк все еще сдерживают альф, так что Карлос и Шарль бросаются к гольф-кару и запрыгивают внутрь, пока есть возможность. — Просто гони! — кряхтит Кристиан, пытаясь удержать альфу, который выглядит так, словно готов перегрызть ему горло. Карлос тут же давит на газ, шины на секунду бесполезно прокручиваются, после чего они срываются с места, быстро увеличивая расстояние между Феррари и ними. Шарль поворачивает голову, чтобы посмотреть на то, что происходит позади них, пока они уезжают, но снова отворачивается, когда видит, как один альфа пытается погнаться за ними. Жан-Люк хватает его за шиворот, не давая броситься вдогонку, но Шарль все равно в ужасе. Он опускает лицо в ладони, пытаясь глубоко дышать и уговорить себя не поддаваться панической атаке. Это все его вина. Он должен был предвидеть это. Он должен был... Блять. Блять. — Моторхоум? — спрашивает Карлос, и колеса визжат, когда он поворачивает в крутой поворот. — Макса, — подтверждает Шарль, и его голос звучит приглушенно из-за ладоней. Когда они приезжают, в моторхоуме никого нет, поэтому Карлос аккуратно останавливает гольф-кар снаружи. Шарль открывает дверь своим ключом, пуская их обоих внутрь, затем бросает его на кухонную стойку и плюхается на диван. Карлос закрывает за ними дверь и запирает ее на замок, после чего подходит к холодильнику и достает бутылку воды. Он без слов протягивает ее Шарлю, а затем садится рядом с ним. — Ну, — начинает Карлос и тут же погружается в напряженное молчание. Шарль едва может смотреть на него. Карлос никогда особо не нравился ему как друг, хоть они и нормально ладили по работе — или, по крайней мере, ладили раньше. Они всегда были слишком конкурентными, а Карлос слишком сильно обижался на место Шарля внутри команды. Не то чтобы Шарль когда-либо думал, что Карлос обижен настолько, чтобы выдать его. Он думал, что между ними было больше уважения, чем это. Или, возможно, он просто недооценил то, насколько сильно Карлос хотел быть первым пилотом. Что ж, теперь он получит все, чего хотел от всего этого, независимо от того, выиграет Шарль чемпионат или нет. У Феррари нет никаких шансов продолжить отдавать приоритет Шарлю в следующем году. — У тебя снова начинается течка? — нерешительно спрашивает Карлос. — Ага, — отрывисто отвечает Шарль, скрестив руки на груди и уставившись в стену. — Они происходят каждый месяц. — Понятно. Карлос снова возвращается к неловкому молчанию, отчего Шарлю тоже становится не по себе. Он ценит то, что Карлос помог ему, но он не особо хочет, чтобы тот находился здесь. Он хочет, чтобы он ушел, чтобы Шарль мог попытаться смыть этот приторный запах тех альф со своей одежды и кожи — и в особенности со своей пахучей железы. — Шарль, я... Шарль опускается еще ниже на диване, закрывая глаза, чтобы просто притвориться, будто Карлоса здесь нет и он не пытается с ним заговорить. — Мне правда очень жаль, — бормочет Карлос. — Я знаю, это не... делает ситуацию лучше, то, что я просто хотел, чтобы тебя уволили, но я никогда не думал, что они способны на что-то подобное. Да уж, он уверен, что тот не думал. Это потому, что Карлос — бета, и ему не приходится думать о таком дерьме. Он просто существует в этом мире, а политика вторичных полов это то, что имеет для него значение только где-то на периферии. — Они дали мне выбор, — бормочет Шарль, чувствуя, как он немеет от головы до пят. — Уйти из Ф1 или согласиться на аукцион. Вернуть спонсорские деньги. Я думал, что смогу перехитрить их и заставить Пьера купить меня, но... Он не смог. Я был глупцом. Они снова погружаются в молчание, и на этот раз с закрытыми глазами Шарль чувствует себя просто истощенным. Он хочет уснуть, и, возможно, он хочет никогда не просыпаться. Возможно, так было бы лучше. Затем Карлос осторожно кладет руку на плечо Шарля, сжимая его. Мягко он произносит: — Я бы тоже выбрал это. От этого Шарлю не становится легче. Это просто заставляет его думать, что, возможно, они оба глупцы. Карлос уходит вскоре после этого, и Шарль сразу идет в душ. Пока он там, он слышит, как открывается и закрывается дверь моторхоума, но поскольку он запер ее за Карлосом, он знает, что это мог быть только Жан-Люк или Макс. Один из этих вариантов определенно хуже другого, поэтому Шарль остается в душе чуть дольше, пользуясь возможностью растереть свою чувствительную кожу до красноты. Особенно много времени он тратит на то, чтобы смыть запах той альфы-женщины со своей пахучей железы, осторожно массируя плечо и шею, чтобы попытаться унять ноющую боль, оставшуюся после того, как она прикоснулась к нему там. Когда он выходит, его кожа горит и саднит, но это того стоило ради ощущения чистоты. Сделав глубокий вдох, он больше не чувствует на себе запаха тех альф, а это как раз то, чего он хотел. Он не торопясь роется в своей сумке, достает мягкий спортивный костюм и футболку, которые собрал, зная, что они понадобятся ему во время течки, а затем достает грелку, которую изначально купил для него Макс. Благодаря обезболивающим судороги немного утихли, но тело все еще ноет. Кристиан сказал, что Макс возвращается, так что все, чего Шарль хочет во время ожидания, это приложить грелку к животу, залезть в постель и полистать телефон. Но когда он выходит из главной спальни, чтобы включить чайник, Жан-Люк стоит, прислонившись к кухонной стойке, и прижимает к глазу пакет со льдом. Шарль тихо ахает, бросает грелку на стойку и оказывается прямо перед Жан-Люком, протягивая руку, чтобы осторожно убрать лед от его лица. — Не переживай об этом, — мягко говорит ему Жан-Люк, когда открывается большой синяк под его глазом. Область под глазом опухла, а губа разбита — похоже, это самые серьезные повреждения, но это все равно больший ущерб, чем Шарль когда-либо ожидал увидеть у Жан-Люка из-за себя. Чувство вины и сожаления неприятно бурлит у него в животе, потому что во всем этом целиком и полностью его вина. Этого можно было бы избежать, если бы он не был таким безмозглым, чертовым идиотом. — Мне так жаль, — говорит Шарль, чувствуя, как горло сдавливает и перехватывает. До глупости нелепо, но на глаза наворачиваются слезы — он понимает, что в этом хотя бы частично виноваты гормоны, но от этого не менее унизительно. — Шарль, поверь мне, я получал удары намного хуже, чем пара чокнутых альф, приложивших меня по лицу, — говорит Жан-Люк, возвращая лед обратно к глазу. Шарль отступает от него на шаг, скрестив руки на животе и тревожно покусывая нижнюю губу. — В Афганистане в меня стреляли, из-за этого меня и комиссовали. Шарль моргает, уставившись на него и начисто позабыв про травмы на его лице. — Ты был в Афганистане? — недоверчиво переспрашивает он, а затем: — В тебя стреляли? Дверь моторхоума резко распахивается с громким стуком, заставляя Шарля вздрогнуть от испуга. Комнату мгновенно заполняет ледяная метель, бушующие глаза Макса сталкиваются со взглядом Шарля, пока тот тяжелым шагом поднимается по ступеням. Шарль смотрит на него, приоткрыв рот, и слегка пододвигается ближе к Жан-Люку в ожидании, когда тот начнет орать. Но криков не следует. Вместо этого Макс проносится мимо него, открывает дверь в общую спальню, затем в ванную, шурша чем-то на стойке. Когда он находит то, что искал, то возвращается обратно со стиснутыми челюстями. Коробка супрессантов в руках Макса кажется маленькой и уличающей. Он поддевает пальцем клапан, затем пролистывает три оставшихся блистера внутри — каждый из них полон. — Ты ведь и не собирался ждать до следующей недели, верно? — говорит Макс, небрежно швыряя коробку Шарлю в грудь. Шарль ловит ее лишь благодаря его быстрой реакции. Ему, честно говоря, нечего сказать, но Максу этого и не требуется. — Ты, пожалуй, самый, блять, тупой человек, которого я когда-либо встречал, — усмехается Макс, скрестив руки на груди. — Но я сам виноват, да? Это ведь я, черт возьми, повёлся на это. Снова. Шарль чувствует безумное, дикое желание сказать Максу, что всё это не было сплошной ложью. Что кое-что из того, что он говорит правда. Иногда то, как он себя ведёт, — по-настоящему, даже если он сам этого не понимает. Очередной стук в дверь моторхоума пугает Шарля, потому что кого ещё, чёрт возьми, они могли ждать, и Жан-Люк с Максом тут же встают в оборонительную позицию. Макс громко рычит, его плечи напрягаются, а Жан-Люк швыряет пакет со льдом на стойку и подходит к двери. Он заглядывает в глазок своим здоровым глазом, положив руку на пистолет в кобуре, а затем произносит с явным облегчением: — Это Фред. Шарль бледнеет. Что он здесь делает? Макс тоже не расслабляется, он вздыхает и запрокидывает голову назад, зажав переносицу между большим и указательным пальцами. — Блять, — говорит он, а затем с ещё большей силой: — Блять. Он захлопывает дверь в спальню так яростно, что весь моторхоум содрогается, и Шарль подпрыгивает от испуга, уставившись на Макса широкими глазами. — Впусти его, — коротко бросает Макс, а затем снова поворачивается лицом к входной двери, скрестив руки на груди. Шарль покусывает нижнюю губу, переминаясь с ноги на ногу и нервно переводя взгляд с Макса на дверь. Когда Фред входит внутрь, его лицо темнее тучи, а тело напряжено. Он оглядывает всех троих, явно пытаясь понять, во что именно он ввязался, но его, похоже, мало заботит, что он прерывает разговор. — Жан-Люк, — натянуто произносит Макс, — аптечка в ванной. Жан-Люк охотно принимает это увольнение, запирает за Фредом дверь, а затем осторожно обходит их всех, подбирая по пути пакет со льдом и тихо закрывая за собой дверь в спальню. Как только раздается щелчок замка, Фред произносит: — Я выразился предельно ясно, когда мы в прошлый раз оказались в такой ситуации. — Фред... — начинает Макс, но его тут же перебивают. — Я не желаю ничего слышать, — говорит он, поднимая руку. — Я даже не хочу это обсуждать, но на случай, если ты не услышал меня в первый раз: я воспользуюсь нашим правом расторгнуть контракт, если ты получишь третий выговор. Макс стискивает зубы. Шарль пытается не чувствовать слишком сильного облегчения от этих слов, потому что знает, что оно передастся по их связи. Кулак Макса сжимается сбоку, так что Шарль не уверен, что у него получается это скрыть. — И тогда твой омега будет повторно выставлен на аукцион, — продолжает Фред. — Этого ты хочешь? У Шарля темнеет в глазах. Его рука резко выбрасывается вперед, слабо цепляясь за подлокотник дивана, пока он пытается удержаться на ногах. В ушах звенит, он делает глубокий вдох, пытаясь осознать, действительно ли он услышал то, что, как ему кажется, он услышал. Повторно выставлен на аукцион. Повторно выставлен на аукцион. Это не... он никогда не соглашался на... — Но вы... — слабый звук собственного голоса неприятно царапает мозг. Он понимает, что язык пересох во рту, словно превратился в песок. — Я не хочу, чтобы меня повторно выставляли на аукцион. Фред поворачивается и пристально смотрит на него, приподняв бровь. Паника подступает к самому горлу Шарля, и ему кажется, что он не может дышать. — Нет причин выставлять меня на аукцион снова! — продолжает он, и его голос срывается на истерику. — У меня есть альфа, я не нарушаю никаких правил! И вы получили деньги обратно! Фред долго, пристально смотрит на него, а затем пожимает плечами и говорит: — Хорошо. Если ты этого не хочешь, тогда я поручу юридическому отделу подготовить документы о твоем увольнении... Нет. Нет, Боже милостивый, неужели все это было напрасно? Шарль не мог пожертвовать всем ради ничего. — Но... но... — он вот-вот разрыдается, или его стошнит, или, возможно, накроет панической атакой. Он ничего не понимает. Его мозг словно связывается в узлы от путаницы и паники, потому что зачем Феррари снова выставлять его на аукцион? Они постепенно возвращают спонсоров, Шарль больше не нарушает никаких правил — Феррари уже получили от всего этого все, что им нужно. И они ведь наверняка понимают, что присутствие альфы только все усложняет? Насколько им известно, именно из-за Макса Шарль может оказаться не в состоянии участвовать в гонке. Зачем им вводить еще одного альфу в эту динамику? — Шарль, — произносит Фред с явным разочарованием, качая головой. Шарль вообще не понимает, что, блять, это значит. — Он мой омега, — грубо вмешивается Макс. Его запах почему-то стал еще более резким, но в какой-то степени это успокаивало. Шарль настолько привык к запаху ярости Макса, что тот каким-то образом утешал. По крайней мере, когда не был направлен на него самого. — По закону я решаю, что с ним будет. Это было именно то, что Шарль никогда толком не понимал, как исправить. Даже если он разорвет контракт, Макс все равно будет контролировать все сферы его жизни. Но если раньше это ужасало, то теперь принесло легкое облегчение, потому что он был защищен, в каком-то смысле. Феррари не могут повторно выставить его на аукцион, потому что он принадлежит Максу. Фред пренебрежительно машет рукой, пожимая плечами. — Ты решаешь, что с ним происходит в его личной жизни, — говорит он. — Но в контракте четко прописано, что его рабочее время по-прежнему принадлежит Феррари. И он проведет это время так, как я посчитаю нужным. Думаю, такой альфа, как Маттиа, заплатит за него, даже если это будет всего на несколько часов в неделю. У Шарля подкашиваются колени, и ему приходится опуститься на диван, чтобы не рухнуть плашмя. Он был глупцом. Он был таким, таким глупцом. Как он мог не предвидеть этого? Как он мог вообще верить, что это худшее, что могло случиться? Как он мог когда-либо поверить, что Феррари снова станут видеть в нем человека, а не товар? Он знал, как ужасно могут обращаться с омегами. Ему твердили об этом всю жизнь, он видел и слышал это, но только сейчас он осознает, что ничего не понимал. С того дня, как он проявился как омега, он скрывался под видом беты. Ему никогда не приходилось испытывать эти предрассудки на себе, потому что никто никогда не знал, что их можно направить против него. И у него был собственный опыт, собственные жертвы, на которые ему приходилось идти из-за своего пола, но вся степень его наивности не была очевидна до этого самого момента, пока его не ударило ею прямо по лицу. Как он мог быть таким глупцом? Он позволил альфе, которого ненавидит, укусить себя; отдал ему контроль над своим телом и своими деньгами до конца жизни только ради того, чтобы остаться в Феррари. Он принимал так много супрессантов, что разрушил свой цикл течек, и он знает, что существует огромная вероятность того, что он никогда не сможет иметь детей из-за этого. Его чуть не изнасиловали на вечеринке Феррари, потому что он, блять, послушал Фреда, когда тот сказал делать всё, что потребуется. Он скрывал свою настоящую личность на протяжении всех подростковых лет и взрослой жизни в попытке вписаться. Чтобы его не воспринимали тем, кем он является на самом деле. Чтобы дать себе лучший шанс достичь своих целей, даже несмотря на то, что он угробил своё тело и отрезал себя от собственной природы просто ради этого грёбаного шанса. И ради чего он всё это сделал? Ради чего? Ради того, чтобы Феррари сказали, что этого недостаточно? Чтобы они заявили ему, что этого никогда не будет достаточно? Но правда заключалась в том, что Шарлю просто больше нечего было отдавать. Он уже вручил им всё, что имело значение, и в большинстве случаев делал это добровольно. Он не понимает, почему этого мало — как от него вообще можно ожидать, что он отдаст что-то ещё. — Этот чемпионат принадлежит Феррари, — говорит Фред. — Не давайте мне больше ни единого повода разорвать контракт кого-либо из вас. Грудь Шарля сдавливает так сильно, что он понимает: ему не хватает кислорода. Чемпионат... Нет. Нет. Этот чемпионат не принадлежит Феррари. Он его. Он вытащил эту команду с края пропасти и сделал это исключительно благодаря своему упорству и мастерству. Они сопротивлялись ему на каждом шагу — особенно Маттиа, — но если бы они никогда не узнали о его поле, они бы до сих пор слушали его и позволяли ему вести их к величию. Вместо этого он тащит их за собой, брыкающихся и кричащих, в то время как они делают всё возможное, чтобы обращаться с ним так, будто он больше не человек, будто он не более чем грязь под их ногами. Он едва слышит, как закрывается дверь, но чувствует неуверенное прикосновение руки к своему плечу. Оно исчезает так же быстро, как и появилось, поэтому Шарль поднимает голову, чтобы посмотреть на Макса. На его лице застыло мягкое, обеспокоенное выражение, но как только он замечает, что Шарль пристально смотрит на него, оно сменяется тем самым пустым, нечитаемым выражением, к которому он уже привык. Шарлю интересно, что Макс думает обо всём этом. Он альфа Шарля — наверняка он в ярости от слов Фреда о том, что Шарля могут отдать другому альфе. Что его может трахать другой альфа... что он может иметь детей от другого альфы. Вот только... он не выглядит особо удивленным. — Ты знал? Макс сглатывает и наполовину отворачивается. Его каменный профиль говорит Шарлю обо всём, что ему нужно знать. — Почему ты не сказал мне? — спрашивает Шарль. Тоска скручивает его грудь. Как Макс мог знать об этом всё это время и не сказать ему, что судьба Шарля была предрешена в любом случае? — Ты бы мне не поверил, — жестко говорит Макс. — Это ничего бы не изменило. Возможно, и нет, но Шарль всё равно заслуживал знать. Он понятия не имеет, поступил ли бы он как-то иначе, но Макс не должен был лгать. Шарль должен был знать. И у Макса была масса возможностей сказать ему — он всё это время знал, что Шарль планирует разорвать контракт. — И о чём ещё ты лгал? — требует ответа Шарль, поднимаясь с дивана. На лице Макса проступает удивление, прежде чем он снова берет свои эмоции под контроль. — О чём ещё ты лгал? — спрашивает Макс, снова поворачиваясь к нему лицом. — О том, что у тебя будет течка на следующей неделе, очевидно. О том, что ты хотел провести её со мной? О том, что ты хотел провести прошлую со мной? Шарль прикусывает внутреннюю сторону щеки. Правда в том, что он действительно этого хотел, но, возможно, лучше, чтобы Макс считал это сплошной ложью. Так менее унизительно. — Понятно, — цедит Макс со стиснутыми челюстями. — Собирай вещи. Мы выезжаем в аэропорт через десять минут. Шарль моргает, уставившись на него, а затем до него доходит смысл услышанного. Макс хочет, чтобы он уехал из Будапешта. — Нет, — огрызается он. — Нет, я остаюсь здесь. Гонка в воскресенье. — Ты не можешь здесь оставаться. Все эти альфы знают, что у тебя вот-вот начнется течка, это слишком опасно. — Гонка в воскресенье, — настойчиво повторяет Шарль. — К тому времени моя течка закончится, так что я никуда не уеду. Глаза Макса закрываются, и он трет указательным пальцем бровь, поджав губы. — Так вот каков был настоящий план? Ты получаешь выговор по контракту, но поскольку я провожу течку с тобой, ты все равно сможешь гоняться. Все равно получишь очки. Шарль затихает. Макс кажется почти... печальным. Словно эта мысль причиняет ему боль. И хотя Шарль не мог представить почему, ему почему-то становится жаль. От того, что Макс грустит, он чувствует себя... виноватым. — Собирай вещи, — наконец повторяет Макс. — Ты все еще вернешься вовремя к гонке, но здесь ты не останешься. Они едут в аэропорт в тишине. Жан-Люк сидит на пассажирском сиденье, машиной управляет шофер, а Макс с Шарлем расположились сзади. Шарль пристально смотрит на Макса, пока тот смотрит в окно, отказываясь повернуться к нему в ответ. В маленьком, замкнутом пространстве машины запах обиды Макса заполняет каждую клеточку мозга Шарля. Когда они добираются до аэропорта, Макс достает сумку Шарля с заднего сиденья машины и идет за ним по трамплину. Шарль молча садится на свое место, Жан-Люк устраивается напротив него за столом, все еще сжимая пакет со льдом, который к этому моменту уже наверняка растаял. — Я вернусь через минуту, — говорит Макс, снимая солнцезащитные очки с воротника и надевая их. Шарль достает телефон из кармана, намереваясь полистать ленту, пока он ждет, когда Макс уладит все свои дела. Но стоит ему положить телефон на стол, как дверь самолета закрывается, оставляя Макса по ту сторону. — Эй, подождите, — паникует Шарль, судорожно пытаясь отстегнуть ремень безопасности. — Макс же... На столе начинает звонить его телефон, на экране высвечивается контакт Макса. Он быстро хватает его и прижимает к уху, стоя в одиночестве в проходе самолета Макса. — Макс, — тревожно произносит он. — Что... — Я не лечу с тобой, Шарль. Шарль снова опускается в свое кресло и придвигается ближе, чтобы посмотреть в окно. Макс опирается на бок машины, скрестив одну руку на груди; белая рубашка плотно обтягивает его бицепсы, волосы развеваются на ветру, а на лице красуются солнцезащитные очки. Это невероятно бесит — то, насколько невозмутимо он себя ведет. Он должен быть в самолете, а не оставаться здесь. Единственная причина, по которой Шарль вообще согласился уехать из Венгрии, заключается в том, что Макс должен был лететь с ним. — Ты мне солгал. За окном Макс поджимает губы. — Ты солгал мне, — возражает он. — Неприятно, правда? — Не разговаривай со мной как с ребенком, — рычит Шарль, сжимая кулак на столешнице. — Тогда перестань, блять, вести себя как ребенок, — огрызается Макс так резко, что Шарль от неожиданности шумно втягивает воздух. Он в шоке уставился в окно, внимательно наблюдая за тем, как Макс подносит руку к лицу и трет пальцами лоб. — Макс, если ты не полетишь, я не смогу гоняться в воскресенье, — тихо говорит Шарль. Макс смотрит на него снизу вверх через окно, его лицо, как всегда, ничего не выражает. Он уже давно довел это выражение до совершенства — Шарль никогда не может ничего по нему понять. — С чего бы меня это должно волновать? — спрашивает он в конце концов. — У меня и так уже есть штраф. Что касается меня, лидер Чемпионата только что сам отдал 25 очков, которые мне нужны. Шарль прикусывает щеку, стараясь не фыркнуть. Он поверить не может, что чувствовал себя виноватым из-за лжи. Предательство и злость скручиваются у него внутри — опасный коктейль, от которого его начинает тошнить. — Боже, какой же ты мудак, — бормочет он, качая головой. Спорить нет смысла — Макс уже поймал его в ловушку и запер в самолете, откуда нет выхода, и нет возможности сойти с того пути, на который Шарль их толкнул. — Жан-Люк позаботится о том, чтобы с тобой ничего не случилось, — говорит Макс, поднимая голову к небу. — Может, в этот раз ты наконец поймешь, что глупые игры приводят к глупым последствиям. Затем он вешает трубку, больше ни разу не взглянув на Шарля, открывает дверцу машины и садится внутрь. Машина срывается с места и исчезает со взлетной полосы еще до того, как Шарль успевает опустить телефон от уха.

***

Шарль переносит течку в одиночестве, корчась от боли, но без лихорадки — не так, как в первый раз. Жан-Люк возвращает дверь в его спальню на место, чтобы обеспечить ему хоть какое-то уединение, но это становится практически бесполезным в первый же раз, когда он заходит, чтобы заставить Шарля поесть и выпить немного воды. Шарль лежит голым, раскинувшись на кровати, с засохшей смазкой на животе и отброшенным в сторону резиновым дилдо с узлом. — Тебе что-нибудь нужно? — тихо спрашивает Жан-Люк, явно пытаясь проявить уважение и глядя исключительно в пол или в потолок, пока проходит внутрь, чтобы поставить сэндвич и бутылку воды на тумбочку. — Макса, — хрипит Шарль. Ему уже плевать, что Макс его подставил, живот болит слишком сильно. Он просто хочет, чтобы Макс пришел и облегчил его состояние, как в прошлый раз. — Я хочу своего альфу. Жан-Люк глубоко вздыхает. — Мне жаль, — говорит он, и, похоже, вполне искренне. — Он ответит, если ты позвонишь. Шарль задумывается, стоит ли. Но ведь Макс все равно не сможет дать ему узел, находясь за тысячу километров в Венгрии, так что он не видит в этом особого смысла. Жан-Люк закрывает за собой дверь, и Шарль раздвигает ноги, проталкивая игрушку внутрь себя в надежде, что это заглушит потребность, ползущую под кожей, хотя бы на то время, пока он поест. На самом деле это не помогает. Не так, как помогал Макс.

***

Когда наступает воскресный день, лихорадка Шарля спадает настолько, что он может посмотреть последние полчаса гонки. Он не хочет этого делать, но знает, что обязан. Макс выиграл Монако и выиграл бы Канаду, если бы не его авария с Пьером. Они оба сошли с дистанции в Испании, Макс выиграл Австрию, а Шарль победил в Сильверстоуне. Теперь, из-за того что Шарль не стартовал, Макс в случае победы подобрался бы к нему в зачете опасно близко. Угрожающе близко. Ему придется пересмотреть всю гонку в течение недели, потому что он понимает: ему придется прыгнуть выше головы, чтобы сохранить свое лидерство перед летним перерывом. Осталась всего одна гонка, Спа, а затем его ждет целый месяц наедине со своими мыслями. Он отчаянно хочет, чтобы это были приятные мысли; он сыт по горло своими страданиями. Он просто хочет провести месяц, наслаждаясь своим лидерством в Чемпионате, и больше ничего. Макс идет с преимуществом почти в двадцать секунд, как это так часто бывало в прошлом году, и камера его почти не показывает. Шарль наблюдает, как с каждым кругом отрыв между ним и Карлосом становится все больше и больше, пока он уезжает все дальше и дальше вперед. К этому моменту он обогнал на круг уже половину пелотона — возможно, будь у него больше времени, он обогнал бы на круг даже Карлоса. Шарль прогоняет эту мысль, едва она появляется, потому что она заставляет его чувствовать то, чего он чувствовать не хочет. Макс пересекает финишную черту первым, уверенный и профессиональный, как и всегда. Как бы он ни сопротивлялся, Шарль больше не мог игнорировать жар в своих венах. Боже, что с ним произошло? Он обхватывает рукой свой чувствительный член, мокрый от смазки, которая за последние несколько дней растеклась повсюду, и дрочит жестко и быстро, чтобы покончить с этим унижением. Все становится только хуже, когда он осознает, насколько опустошенным себя чувствует — как сильно он хочет, чтобы его альфа был здесь, рядом с ним, готовый и желающий заполнить его целиком. Шарль проталкивает игрушку внутрь себя, с трудом пропуская силиконовый узел, и оставляет ее там, продолжая ласкать свой член. Злорадно он надеется, что Макс чувствует это. Он надеется, что Макс чувствовал это все выходные: желание, удовольствие, удовлетворение, тот прилив, который он испытывает, когда кончает. В животе у Шарля стало горячо и жидко, и он даже не может понять, то ли это все еще остатки течки, то ли он просто превратился в сплошной вихрь желания, а потребность отчаянно скручивает его тело. Хотя его оргазмы уже давно стали сухими, как всегда бывает к этому моменту течки, удовольствия от этого меньше не становится. Он смотрит на Макса на подиуме — раскрасневшегося, потного, с намеком на дерзкую улыбку на лице — и кончает. Оргазм накрывает его волной, вытягивая тело в струну, пока спина выгибается над кроватью, а имя Макса вырывается из его горла так, так охотно. Прежде чем выйти к Жан-Люку, Шарль хочет привести себя в порядок. Он почти уверен, что Жан-Люк заходил в какой-то момент, пока Шарль сжимался вокруг силиконового узла, так что Жан-Люк, пожалуй, заслужил, чтобы Шарль постарался больше его не травмировать. Его мышцы ноют, тело налилось усталостью и истощением, поэтому он набирает себе ванну, сыплет туда нереальное количество английской соли и устраивается внутри. Несмотря на то что он измотан, он не может перестать думать о Максе и о ситуации, в которой оказался. Шарль знал, что задуманный им план был рискованным. Он с самого начала понимал, что есть вероятность того, что его купит какой-то другой альфа, а не Пьер. Он даже понимал, что этот альфа может оказаться для него нежелательным. Во всем этом он не до конца осознавал или понимал, что этим альфой может стать кто-то вроде Макса. Кто-то с историей презрения к омегам; кто-то, кто, исходя из опыта Шарля до этого момента, был бы одним из худших альф, которых он когда-либо встречал. Кто-то, кто олицетворял все худшие черты альф. Но если он мысленно возвращается к их времени, проведенному вместе... Шарль задается вопросом, действительно ли Макс является худшим проявлением альфы. Похоже, он очень сильно заботился о своей матери, хотя Шарль понятия не имеет, где она сейчас. Он совершал такие ужасные, ограничивающие вещи по отношению к Шарлю, но когда Шарль думает об этом, действительно думает об этом, Макс поступал правильно в те моменты, когда это было по-настоящему важно. В первую ночь Шарль думал, что Макс торопит его с уходом, чтобы поскорее привезти домой и делать все, что вздумается, но на самом деле он лишь хотел доставить его в свою квартиру как можно быстрее и безболезненнее. Он отказывался прикасаться к Шарлю во время его первой течки, пока тот не оказался в опасности, и прилагал огромные усилия, чтобы получить его согласие в моменты прояснения сознания. Он сделал все возможное, чтобы помешать тому врачу прикоснуться к нему, как только понял, что происходит. Он остановил тех альф на яхте, не дав им накачать его наркотиками и изнасиловать. Он отомстил Ландо, который в какой-то момент был его другом, а в другой — любовником, и не поленился записать, как Ландо признает свои действия, чтобы добиться для него официального наказания. И он удержал Шарля от слепого согласия на план Фреда по экспозиционной терапии, не позволив ему пройти через то же самое, через что прошла его мать. Это не искупает всего остального — контроля, правил, двери, блядской метки, угроз, — но это, черт возьми, заставляет Шарля чувствовать себя настолько растерянным. Он не понимает, и он ненавидит это непонимание. Макс хороший или плохой? Считает ли он омег ниже себя или нет? И почему, помимо всего прочего, он купил Шарля? Шарль должен принять решение. Он знает теперь, что не получит свободу, по крайней мере, пока не закончится его контракт с Феррари. Так что он либо продолжит пытаться расторгнуть контракт и в итоге снова окажется на аукционе — возможно, его купит Пьер, а возможно, кто-то похуже Макса, вроде Маттиа или Мэттью, или тех альф с яхты, — либо он останется. Он перестанет пытаться сбежать и примет то, что пока он хочет гоняться, он будет привязан к Максу. Он понятия не имеет, какое решение правильное. Хуже того, он не знает, как его принять. Шарль сползает глубже в ванну, затем закрывает глаза и держит голову под водой до тех пор, пока легкие не начинает обжигать.

***

После того как Шарль презентировался как омега, но еще до того, как это случилось с Максом, Шарль столкнулся с Йосом Ферстаппеном на обочине картодрома в Италии. Йос посмотрел на него со смесью безразличия и профессионального любопытства, и Шарль почувствовал себя обязанным остановиться и поговорить с ним. В те времена обоняние Шарля было настолько чувствительным, что ему часто приходилось дышать ртом, чтобы просто пережить гоночный уик-энд. Но если не считать папу и Пьера, Йос частенько оказывался единственным другим альфой у трассы. Это значило, что Шарль очень быстро запомнил его запах — земляной, но не тот приятный тип, который напоминает о том, что ты жив и находишься в чудесном природном окружении. Нет, от него пахло землей как от грязной трясины, со стоячей и тухлой водой, от которой морщишь нос от отвращения. В тот конкретный раз Йос специально преградил Шарлю путь, хотя Шарль и пытался его обойти. Шарль даже не выиграл в тот день — победил Макс. Но Шарль квалифицировался 37-м после того, как его мотор заглох в последней квалификационной сессии, и отыграл более 25 позиций по ходу гонки, финишировав в первой десятке. Это не было победой или хотя бы подиумом, но это было впечатляюще — все так говорили, — и потому он робко гордился собой, пусть даже все, что ниже первого места, обычно наполняло его горьким разочарованием. — Это был хороший пилотаж сегодня, — сказал Йос, наклонив голову набок. — Я уже давно не видел, чтобы на карте отыгрывали столько позиций. Шарль гордился этим, пусть даже Йос ему не особо нравился. Йос был единственным отцом на трассе, который действительно гонялся в Ф1 — пусть у Шарля и был Жюль, но Йос выступал в качестве напарника Михаэля Шумахера. Эта похвала была значимой. — Спасибо, сэр, — ответил Шарль, желая быть вежливым. — Ты уже прошел презентацию? — спросил Йос, и его грудь расширилась, когда он глубоко вдохнул, принюхиваясь к воздуху. — У тебя инстинкты альфы. Этим Шарль тоже гордился. Он очень много работал над тем, чтобы быть больше похожим на альфу — смотрел фильмы и сериалы, читал книги, чтобы перенять их поведение, и перестал есть фастфуд, потому что его тело уже становилось слишком мягким и округлым, а он хотел сдержать изменения, чтобы не выглядеть как омега. — Я бета, — тем не менее сказал он. — Макс тоже еще не прошел презентацию, — пренебрежительно произнес Йос, будто уже был полностью уверен в том, что Шарль не окажется бетой, как и Макс. — Но он будет альфой, как его отец. Ты будешь таким же, как твой, я уверен. И тогда вы, парни, станете настоящей конкуренцией. — Макс всегда мой конкурент, — ответил Шарль в замешательстве. — Даже если мы оба беты. Йос закатил глаза. — Эрве забивал твою голову сказками, если ты думаешь, что это правда. Беты слишком слабы, чтобы составлять конкуренцию альфам. Бьюсь об заклад, он также говорил тебе, что омеги могут пробиться в автоспорт? Тогда Шарль почувствовал, как к лицу прильнул горячий стыд. Позже этот стыд перерос в злость, но Шарлю потребовалось много лет, чтобы перестать думать, будто его вторичный пол — это исключительно слабость. Тогда его спас папа, как он так часто делал, когда Шарль был мальчиком. Как он, вероятно, сделал бы и сейчас, будь он все еще рядом. Шарль почувствовал его запах до того, как увидел или ощутил его присутствие — от него пахло домашней ванилью. Не приторной и сладкой, а насыщенной и уютной. Зайдя сзади, папа опустил ладони на плечи Шарля, расположив большие пальцы на задней стороне его шеи, а ладони — прямо на краю его пахучей железы. Шарль неловко переступил с ноги на ногу, чувствуя себя виноватым, хотя и не сделал ничего плохого. — Ша, я же просил тебя прийти помочь с картом, — сказал папа, что было странно, ведь на самом деле он отправил его купить им обоим по сэндвичу в столовой, пока сам заканчивал менять колеса. — Извини, папа, — тем не менее ответил Шарль, опустив глаза в землю, чтобы не смотреть на Йоса. — Извини, что он отвлек тебя, Йос, — произнес папа. — Увидимся на следующей гонке. — Нам, возможно, придется пропустить парочку, — с гордостью заявил Йос. — Я думаю, Макс вот-вот пройдет презентацию. Шарль почувствовал, как запах его папы испортился, став приторно-сладким, как торт, и сморщил нос. Все трое повернули головы, чтобы посмотреть на Макса, который стоял у своего карта с тряпкой в руке. Он перестал полировать шасси и пристально наблюдал за их троицей. Когда они все оглянулись, он покраснел до самых ушей и быстро отвернулся спиной, снова прижав тряпку к оси и принявшись тереть металл. — Надеюсь, это не слишком сильно скажется на его Чемпионате, — сухо произнес папа. — Шарль. Папа подождал, пока они отойдут на безопасное расстояние, после чего остановил Шарля на обочине дорожки и присел перед ним на корточки. — Что он тебе сказал? — тихо спросил папа. Шарль пожал плечами, пиная камушек носком своего ботинка. — Что я сегодня хорошо справился. И что он думает, будто я пройду презентацию как альфа. Папа поджал губы, хмурясь, а затем протянул руку и взъерошил волосы Шарля. Шарль не знал, должно ли это было утешить или стать тонким способом оставить на нем свой запах, но в любом случае он уклонился от его руки. — Па-а-а-па-а-а, — проныл он, топнув ногой. — Ты же знаешь, что это не имеет значения, что ты омега, Шарль, — мягко сказал папа. — Это не меняет того, кто ты есть или на что ты способен. Ты ведь знаешь это, правда? — Да, — ответил Шарль, хотя и солгал. Затем, уже более нерешительно: — Как думаешь, Макс действительно пройдет презентацию как альфа? Папа тяжело вздохнул, и его плечи опустились. Шарль задумался, когда это его папа успел так постареть. — Будем надеяться, что нет, — пробормотал папа. — С таким отцом... У него просто не будет шансов. Тогда Шарль еще не понимал, что это значило. Теперь он думает, что, возможно, понимает. Ему интересно, что его отец подумал бы о Максе в наши дни. Увидел бы он в нем что-то такое, чего Шарль не смог заметить, или же возненавидел бы его еще сильнее, чем Шарль. Сказал бы он Шарлю остаться или уйти. Он отчаянно жалеет, что не может спросить. Он очень, очень сильно скучает по своему папе.

***

Шарль просыпается рано. Прошлой ночью он возвращался в свой Дрейма Вер-ольд, что ознаменовало окончание его течки, и он не хотел разговаривать с Максом. Он остался в спальне своего детства — нарушение привычного порядка вещей, которое Макс наверняка заметил. Шарль не уверен, что Макс делал в его Мире Грез прошлой ночью — или, может быть, это был один из тех редких случаев, когда Макс находился в собственном, — но он, к счастью, не стал беспокоить Шарля. Солнце уже пробивается из-под штор Шарля, так что он не задерживается в постели. Поскольку его дверь вернулась на место, ни одна из кошек не пришла к нему посреди ночи, что кажется немного странным. Он уже привык просыпаться, когда одна из них или обе сворачивались клубком рядом с ним. В квартире тихо, когда Шарль открывает дверь. Несмотря на то что Жан-Люк заставлял его есть в последние несколько дней, Шарль абсолютно голоден. Холодильник забит богатой белком едой, практически переполнен свежими овощами. Должно быть, это дело рук Жан-Люка — по опыту Шарля, Макс обычно заказывает готовую еду и дополняет ее свежими продуктами, когда это не требует усилий. Как и Макс, Шарль немного беспомощен, когда дело доходит до готовки, — то, от чего большинство альф пришли бы в ужас, — поэтому он делает себе смузи и аккуратно режет яблоко. Он ест на балконе у бассейна, пытаясь сосредоточиться на солнце на своей коже, а не на Максе, но это не особо помогает. Все напоминает ему о Максе: ягоды в его смузи заставляют думать о тихом признании Макса, что Шарль пахнет клубникой. Бассейн напоминает Шарлю о том, как Макс заставлял его тренироваться вместе с ним. Солнечный жар заставляет думать о пламени течки, лизавшем его кожу изнутри, и о том, как Макс осторожно двигал рукой внутри него, потому что был измотан, но все равно хотел продолжать заботиться о Шарле. Блять. Блять. Шарль чувствует, что сходит с ума. Ему хочется содрать с себя собственную кожу. Больше всего на свете он просто хочет узнать правду. Он жаждет этого отчаянно, и сильнее этого чувства было лишь его желание выиграть Чемпионат. Он больше не может ждать. Пора ему узнать, что черт возьми происходит, если он собирается принять решение остаться или уйти хоть сколько-нибудь логически. Он оставляет свой недопитый смузи на балконе и грохочет вниз по лестнице, чтобы забарабанить в дверь спальни Келли. Его спешка подпитывается отчаянием, а замешательство и потребность узнать правду переполняют его вены. Ответа нет, хотя Шарль знает, что Жан-Люк оставался здесь с тех пор, как они вернулись из Венгрии. Он стучит снова, шлепая открытой ладонью по дереву, но изнутри не слышно ни звука. Это тоже не имеет никакого смысла. Жан-Люк не ушел бы — Макс бы ему не позволил. Разочарованный, Шарль поворачивает ручку и толкает дверь, полный решимости получить ответы. Но вместо того чтобы найти их, он обнаруживает пустую комнату с аккуратно заправленной постелью. Шарль замирает в замешательстве, а затем переступает порог спальни. — Жан-Люк? — тихо зовет он. Дверь в ванную комнату открыта, но оттуда не доносится ни звука. Осторожно Шарль проходит дальше внутрь, пребывая в полном недоумении. Слой пыли, который был здесь в прошлый раз, исчез, вся комната убрана и вычищена, будто ничего и не бывало. — Жан-Люк, — снова говорит Шарль, уставившись на открытую дверь ванной. Все выглядит так, будто он здесь никогда и не жил, если не считать того, насколько любовно и тщательно все было вымыто. Не получив ответа, он подходит ближе к ванной. Может, Жан-Люк и не оставался здесь. Может, он в комнате Макса? Ему интересно... Глубоко сглотнув, Шарль пересекает оставшуюся часть комнаты и делает глубокий вдох, прежде чем медленно заглянуть в ванную. Стеклянная дверь и зеркало заменены, осколки с пола исчезли. Даже кровь, которая была разбрызгана по земле, полностью отмыта, от нее не осталось и следа на плитке. Тест на беременность тоже пропал. Шарль прислоняется головой к дверному косяку, чувствуя себя сумасшедшим. Это Жан-Люк здесь убрался или Макс? И живет ли вообще здесь Жан-Люк? Потому что, если бы жил, он все еще должен был быть здесь. Или, может быть, Шарль совсем сошел с ума. Может, эта комната никогда и не была разгромлена, и он сам все это выдумал в каком-то больном и извращенном... — Что ты здесь делаешь? Шарль резко отрывает голову от косяка и смотрит на входную дверь, потрясенный увиденным: там стоит Макс. Он и не заметил, что тот вернулся. — Я искал Жан-Люка, — хрипло говорит Шарль, сглатывая подступивший от нервов ком. — Он уехал вчера вечером, — сухо отвечает Макс. — Выметайся отсюда. Шарль снова сглатывает, пытаясь избавиться от внезапной сухости во рту, а затем делает глубокий вдох. — Нет, — говорит он, ненавидя то, как дрожит его голос. Если он хочет получить ответы, добиться их от Макса — его лучший шанс. С тем же успехом можно узнать все прямо из первоисточника. — Расскажи мне, что случилось с Келли. На лице Макса промелькнуло удивление, прежде чем его выражение снова ожесточилось, а челюсть сжалась так сильно, что на щеке дернулся мускул. — Сегодня не тот день, когда стоит испытывать мое терпение, — произносит Макс твердым и непреклонным голосом. — Не после того, что ты только что выкинул в Венгрии. Убирайся отсюда, Шарль. Шарль почти уверен, что злость Макса должна его напугать. Но вместо этого она лишь разжигает его собственную. Если бы Максу нечего было скрывать, он бы просто сказал Шарлю правду, когда тот спросил. Вместо этого он снова уходит от вопроса, и Шарля уже тошнит от этого. Смертельно тошнит. Он хочет знать правду, и если он не может получить ее от Жан-Люка, значит, пора вытрясти ее из Макса. — Нет, — снова говорит Шарль, на этот раз тверже. — У меня есть вопросы, и ты должен на них ответить. Мускул на щеке Макса снова дергается, и он плотно скрещивает руки на груди. — Это то, что я должен сделать, да? — спрашивает Макс, и его глаза вспыхивают. Шарль не отступает. Макс может пытаться пугать его сколько угодно, но Шарль знает, что справится со всем, что бы Макс ни выкинул. Он справляется с этим уже много месяцев. — Да. Макс пристально смотрит на него, затем делает глубокий, успокаивающий вдох. Сквозь стиснутые зубы он произносит: — Ты можешь задать один вопрос. От Шарля не укрывается то, что Макс все еще не переступил порог. Шарль начинает с самого жгучего. Если ему дозволен всего один вопрос, он хочет, чтобы тот попал в цель. — Зачем ты меня купил? Запах Макса портится. — Другой вопрос. Шарль пренебрежительно фыркает. — Нет, ответь на этот. Какого хера я здесь, Макс? Ты не трахаешь меня, пока я сам не попрошу, ты не хочешь, чтобы я хоть что-то делал по дому, ты даже не пытаешься по-настоящему сорвать мне Чемпионат! Зачем ты купил меня? Макс проводит рукой по волосам, явно взвинченный. — Какая разница? — наконец огрызается Макс. — Я не трогал твой Чемпионат и ничего от тебя не хочу. Так какая тебе разница? Шарлю кажется, что Макс говорит это на полном серьезе, и это просто смешно. С какого это хера Шарля не должны волновать намерения человека, который его купил? — Люди, которым ничего не нужно, не покупают другого человека, Макс, — медленно произносит Шарль, словно объясняет это ребенку. Возможно, так оно и есть. — Почему ты не хочешь мне сказать? Макс сердито качает головой, а затем отступает от дверного проема, выходя на лестничную площадку. — Макс! — кричит Шарль, раздраженно и быстро следуя за ним. Тот вечно убегает от всего, и Шарль сыт этим по горло. Макс уже преодолел половину лестницы на третий этаж к тому времени, как Шарль ступает на первую ступеньку. — Не убегай от меня, ты, чертов трус! Макс резко разворачивается, и из-за разделяющих их шести ступеней он возвышается над Шарлем. Часть храбрости Шарля улетучивается, и он отступает обратно на лестничную площадку, а его рука соскальзывает по перилам. — Тебе никогда не приходило в голову, что, возможно, все это было ради твоей защиты? — говорит Макс, сузив глаза и до белизны в костяшках сжав перила. Шарль, опешив, уставился на него снизу вверх, прокручивая эти слова в голове, но быстро отмахивается от этой мысли. Если Макс думает, что Шарль поверит в это, то он еще глупее, чем Шарль считал. — Ради моей защиты, — недоверчиво повторяет Шарль, снова делая шаг вверх. — Ты думаешь... Макс, с какого хера я должен в это верить? Все эти... эти правила! Перестань мне врать! — Эти правила для твоей безопасности, — шипит Макс, спускаясь на ступеньку ниже. — Если бы ты, блять, слушал меня, они бы сработали, но вместо этого ты возомнил, что знаешь все лучше всех, и продолжал давить и давить! Шарль чувствует, что сходит с ума. Будто Макс занимается газлайтингом, заставляя его поверить, что все это время все было очевидно: конечно же, он запрещал Шарлю видеться с друзьями ради безопасности. Конечно же, он контролировал, куда и с кем идет Шарль, ради его безопасности. Конечно же, он не позволял Шарлю высказываться против него! Конечно же, он надел на него ошейник, укусил его, подрался с Пьером и забрал его дверь — все это было ради того, чтобы защитить Шарля. Ну конечно же, блять. — Ради моей безопасности, — повторяет Шарль, как заклинившая пластинка. — Даже если это правда, почему ты мне этого не сказал? Почему никто из вас мне этого не сказал? Я имел право знать. — И что я должен был сказать? — произносит Макс, и в его голосе звучит то же безумие, что чувствует Шарль. Он делает еще шаг вниз, и теперь их разделяют всего три ступени. — Что я пытался уберечь тебя, потому что я... Он останавливается, внезапно став похожим на оленя в свете фар, и отступает на ступеньку вверх. Шарль идет за ним, становясь на шаг ближе. — Потому что ты...? — требует ответа Шарль, вскинув бровь. — Потому что ты что? — Я... Шарль снова делает шаг вперед в ожидании. Макс спускается, теперь между ними всего одна ступень. — Шарль, — говорит он с придыханием. Его грудь тяжело вздымается, щеки покраснели, и у Шарля внезапно начинает кружиться голова. Он понятия не имеет, что Макс собирается сказать, но у него нехорошее предчувствие на этот счет. — Шарль, я... Макс делает шаг вниз, оказываясь на одной ступени с Шарлем, а затем протягивает руки и берет обмякшую ладонь Шарля в обе свои. Шарль ошеломленным взглядом наблюдает за тем, как Макс бережно сжимает ее в своих ладонях, слегка прижимая подушечки пальцев к коже Шарля, и подносит к своей груди. Шарль моргает, глядя на него и видя, как Макс будто пытается взять себя в руки, а его грудь расширяется, упираясь в тыльную сторону ладони Шарля. Оборонительная позиция, которая только что бурлила внутри, исчезает, уступая место полнейшему изумлению. В прикосновении Макса чувствуется мягкость, которая настолько идет вразрез с напряженным выражением его лица, что у Шарля перехватывает дыхание. Голосом куда более уверенным, чем можно было ожидать, Макс полностью переворачивает мир Шарля с ног на голову: — Я пытался уберечь тебя, потому что люблю тебя. Земля уходит у него из-под ног, и Шарль падает, падает, падает, летит вниз, пока весь его мир рушится перед глазами. Все, что он, как ему казалось, знал, исчезает, каждое его предположение оказывается неверным, а каждое взаимодействие с Максом, которое когда-либо у него было, пытается и не может перестроиться, измениться, чтобы подойти к этому новому, невозможному элементу пазла, который ему только что дали. — Шарль, я... — Макс сглатывает, его голубые глаза на мгновение зажмуриваются, а затем он снова открывает их, и его лицо выглядит открытым и искренним, а запах вспыхивает с новой силой. — Я люблю тебя. Я влюблен в тебя. Шарль не может пошевелиться. Не может думать. Не может дышать. Он словно пассажир в собственном теле — совсем как тогда, когда находился под властью голоса альфы. Но Макс — теперь, когда он начал, он, кажется, уже не может остановиться, даже когда задыхается и спотыкается на собственных словах. — Я... я влюблен в тебя уже так давно. Годы. Всегда. И меня... меня пригласили на аукцион, поэтому я собрал деньги, я знал, что не могу рисковать, что тебя заберет какой-то другой альфа, а потом там оказался Пьер, и я собирался позволить ему купить тебя, правда собирался, но у него не хватило денег, и тогда я понял, что я... что я... У Шарля кружится голова. Он не может осмыслить то, что Макс говорит прямо сейчас. Он чувствует себя как во сне — ужасном, кошмарном сне, где все перевернуто шиворот-навыворот и поставлено с ног на голову. Макс делает глубокий вдох, поднося свои руки, в которых все еще зажата ладонь Шарля, к своему лбу. Тыльная сторона пальцев Шарля прижимается к теплой коже его лица, но Шарль едва чувствует это из-за того, насколько онемело все его тело. У самого запястья дыхание Макса касается кожи его пахучей железы, оставляя за собой шлейф мурашек. — Я всего лишь пытался уберечь тебя, — шепчет Макс, крепко зажмурив глаза. — Те альфы, которых пригласили... Я знал, что они с тобой сделают. Я слышал, что они хотели с тобой сделать. Я не мог этого допустить. Шарль сглатывает. Он чувствует себя совершенно ошарашенным, все еще не в силах прийти в себя от этого откровения. Он этого не понимает. Он не понимает Макса. Возможно, он даже не хочет понимать. То, как Макс связывает все те ужасные, жестокие вещи, которые он совершил, с любовью — Шарль не хочет иметь с этим ничего общего. — Шарль... — Ты любишь меня. — Голос Шарля звучит безжизненно, недоверчиво, а во рту словно пепел. Он поверить не может, что эти слова только что сорвались с его губ. Макс колеблется, а затем осторожно опускает их руки, так что раскрытая ладонь Шарля ложится ему на грудь, прямо над сердцем. Шарлю кажется, что он действительно чувствует, как быстро и сильно оно колотится о ребра Макса. — Да, — шепчет Макс. — Шарль, это правда. Несмотря ни на что, я люблю тебя. Очень сильно. Под его ладонью грудная клетка Макса вздрагивает, и он выдыхает со слабым, дрожащим вздохом. — Я знаю, что я... что я напугал тебя, но, пожалуйста, просто... останься. Я хочу, чтобы ты остался здесь, со мной, где я смогу тебя защитить. Я сделаю все, что ты захочешь, все, что тебе нужно. Я... я никогда не буду с тобой разговаривать или прикасаться к тебе, я не буду попадаться тебе на глаза, и я... я прикажу убрать логотипы с твоей машины! Все, что пожелаешь. Но, пожалуйста. Я умоляю тебя, перестань пытаться расторгнуть контракт. Останься со мной. Шарль резко выдыхает, глядя на его серьезное, полное надежды выражение лица, и задается вопросом, какой же ужасный поступок он совершил в своей жизни, чтобы заслужить все это. Словно от удара током, все его онемевшие чувства лавиной возвращаются в тело. От злости щеки становятся горячими, а слова срываются с губ быстрее, чем он успевает подумать. — Защитить меня, — огрызается Шарль. — Защитить меня от чего? От таких альф, как ты? Он вырывает свою руку из рук Макса, игнорируя то, как его лицо искажается от боли. С какой стати его должно это волновать? С какой стати он вообще должен верить Максу? — Ты думаешь, это любовь? Ты думаешь, что купить человека, установить эти ограничивающие правила, заставить меня носить ошейник с твоим именем, забрать мою дверь, отслеживать мой телефон и орать на меня всё блядское время, годами обращаясь со мной как с грязью, — ты думаешь, это любовь? — У меня не было выбора, — оправдывается Макс, с опозданием опуская руки. — Я не мог рисковать тем, что кто-то узнает о моих чувствах. — Потому что я всего лишь омега? — спрашивает Шарль, пренебрежительно фыркая. — Не достоин твоей привязанности? Ниже тебя? Ты ведь это говорил все эти годы, верно? Что омеги ценны лишь тем, сколько щенков они могут родить альфе. — Шарль... — произносит Макс, и в его голосе слышится отчаяние. — Это не... То есть я говорил это, но... — Я знаю, что ты это говорил, — резко обрывает его Шарль. — Я слышал тебя! Когда мы гонялись в картинге, еще до того, как ты узнал, что я омега, ты наговаривал кучу всяких ужасных вещей. Разве нет? — Это вообще не имеет к этому отношения, ладно? Я знаю, что говорил в прошлом, но я так не думаю. Конечно же, нет. — О, ну конечно же, нет, — говорит Шарль, чувствуя подступающую истерику и беспомощно размахивая руками в воздухе. — Конечно же, то, что ты говоришь, — это не то, что ты думаешь. Как полагаешь, ты можешь сказать мне правду хотя бы один-единственный раз? — Я говорю тебе правду, — отвечает Макс с таким же разочарованием на лице, какое чувствует и Шарль, что, по мнению последнего, совершенно несправедливо. Макс сам втянул их в это дерьмо, и он не имеет права сейчас расстраиваться. — Я влюблен в тебя, даже несмотря на то, что ты сводишь меня, блять, с ума, и я прекрасно понимал, что нельзя быть настолько идиотом, чтобы влюбиться в тебя. То, как он это говорит — будто влюбиться в Шарля было чем-то ужасным, — сильнее всего приближает Макса к тому, чтобы действительно убедить Шарля в своей искренности. Вот это тот Макс, которого он знает: тот, кто использует любую возможность, чтобы побыть злым, проявить жестокость и заставить Шарля чувствовать себя ничтожным и недостойным. Шарль вскидывает бровь, а затем медленно произносит, четко и аккуратно выговаривая каждое слово: — Настолько идиотом, чтобы влюбиться в меня? Макс, кажется, понимает, насколько паршиво это прозвучало, потому что тут же пытается отыграть назад. — Я просто имею в виду... да брось, ты прекрасно понимаешь, о чем я. Ты мстительный, мелочный и слишком безрассудный ради твоего же блага. Ты вечно думаешь, что знаешь всё лучше всех, даже когда ни ничего не знаешь, и хуже всего то, что ты... Макс осекается с виноватым видом, будто только что осознал, насколько грубо это прозвучало. Шарль чувствует, как всё его тело бьет дрожь. Злость бурлит в его крови, горячая и кипящая, заставляя его чувствовать себя трагически сумасшедшим. — Хуже всего то, что я что? — холодно требует ответа он. — Твой соперник? Омега? — Не перекручивай мои слова, — отчаянно говорит Макс, снова протягивая к нему руки. Шарль делает шаг вверх и в сторону, уклоняясь всем телом, чтобы до него невозможно было дотянуться. — Я ничего не перекручиваю. Ты не сказал ничего такого, чего я не слышал от тебя раньше, — ледяным тоном произносит Шарль, глядя на него сверху вниз. К нему вернулись силы, и он упивается тем, как Макс все сильнее теряет почву под ногами. Баланс между ними был нарушен слишком долго, и теперь пришла его очередь контролировать ситуацию. Мстительная часть его натуры ликует, даже несмотря на то, что его омега увядает под тяжестью боли, которую он причиняет своему альфе. — Вообще-то, я думаю, что мне всё предельно ясно. И на случай, если я сам выразился недостаточно ясно: я не чувствую того же. Я никогда не смогу ответить тебе взаимностью. Ты последний человек на земле, в которого я мог бы влюбиться. Лицо Макса снова искажается, боль отчетливо проступает в резких линиях, а глаза полны грусти. Затем он шепчет: — Я знаю. От этого Шарль злится еще сильнее. Как Макс смеет думать, будто знает его? Как он смеет думать, что вообще хоть что-то о нем знает? Шарль хочет сделать Максу так же больно, как тот сделал ему, и он ничего не может с собой поделать. Макс заслужил все обвинения Шарля и даже больше. — Ты Келли тоже говорил, что любишь ее? — спрашивает Шарль, вскидывая подбородок. Под ним Макс замирает, словно окаменев. — Ты говорил ей, что любишь ее, перед тем как изнасиловать и сделать ей ребёнка? Из Макса с придыханием вырывается воздух, его глаза округляются. — Где она, Макс? — требует ответа Шарль, плотно скрещивая руки на груди. — Ты продал ее? Ты убил ее? Повисает долгое, напряженное молчание, и лишь неровное дыхание Макса заполняет пространство между ними. Шарль наслаждается этим замученным выражением лица Макса и тем, как его запах стал печальным и раненым. — Ты думаешь, что я убил ее, — бормочет он наконец, звуча совершенно раздавленным. — Вот что ты... вот что ты обо мне думаешь. Шарль не понимает, почему тот говорит это с таким удивлением. Какую вескую причину он когда-либо давал Шарлю, чтобы верить в обратное? Он говорил красивые слова, рассказывал Шарлю какие-то сказки, притворялся своего рода спасителем, но Шарль своими глазами видел, каким злобным и жестоким может быть Макс, и видел это снова и снова на протяжении пятнадцати блядских лет. — Ну так что? — спрашивает Шарль. — Убил? Меня ты тоже собираешься убить? — Шарль, — снова произносит он, и его голос звучит хрипло и надломанно. Праведный гнев переполняет его, пока он наблюдает, как лицо Макса искажается в подобии скорби. Наблюдать за тем, как он разваливается на части, быть тем самым человеком, который забивает последний гвоздь в крышку гроба — Шарль заслужил это право. Макс слишком долго выплескивал свою жестокость на Шарля, чтобы теперь списывать всё на любовь. И если Макс любит именно так, то Шарль не хочет иметь с этим ничего общего. — Я не думаю, что ты вообще способен на что-то хотя бы отдаленно похожее на любовь, — твердо чеканит Шарль. — Ты точно такой же, как твой отец: всего лишь ужасный, мерзкий, контролирующий мужчина. Вот почему твоя мать не хочет иметь с ним ничего общего, и вот почему я не хочу иметь ничего общего с тобой. Я никогда не полюблю тебя. И, как Софи, я лучше проведу остаток жизни в бегах от тебя, чем останусь здесь хоть на мгновение дольше, чем мне нужно для победы в Чемпионате. Веки Макса на мгновение вздрагивают, а дыхание перехватывает в горле. Он делает медленный, неверный шаг вниз по лестнице, его рука дрожит на перилах. Его плечи опускаются, и внезапно он выглядит так, словно на него свалилась вся тяжесть этого мира. Его глаза блестят, а запах становится настолько печальным, что у Шарля замирает сердце в груди. Шарль внезапно, с пугающей отчетливостью осознает всю тяжесть того, что он только что наговорил. И Макс... Стоило Шарлю заметить, как из уголка его глаза выкатилась слеза, Макс вскинул руку и грубо потер лицо, стирая любые следы своей скорби. Сердце Шарля колотится так сильно, что он чувствует его в самом горле, а в воздухе между ними звенит тишина. Макс смотрит на него снизу вверх — открытый, раненый, более опустошенный, чем Шарль когда-либо его видел. Глядя на выражение лица Макса, Шарль чувствует себя так, словно только что нанес ему смертельный удар. На подкашивающихся ногах Макс спотыкается, преодолевая оставшиеся ступени, и прячет лицо в ладонях, добравшись до лестничной площадки. Затем он бросается прямо вниз, к следующему пролету на первый этаж, с таким отчаянным желанием сбежать, которое больно жалит Шарля, хотя это именно то, чего он хотел. — Ты куда? — отчаянно спрашивает он, перегибаясь через перила, чтобы увидеть его. — Макс? Макс исчезает за углом коридора, и Шарль слышит, как открывается, а затем закрывается входная дверь, оставляя после себя лишь звенящую тишину. Он ушел. Макс ушел. Грудь начинает сдавливать — так сильно, что он не уверен, может ли дышать нормально. Он чувствует себя так, словно только что прыгнул в ледяную ванну: тот же шок проносится по его венам, та же чистая, абсолютная вспышка ясности, когда в голове стучит одна мысль: какого хера я творю прямо сейчас? Ноги Шарля кажутся ватными, и как только он отпускает перила, он опускается на пол, прислонившись спиной к стеклянному ограждению. Он чувствует себя выпотрошенным, таким же сломленным и израненным, каким только что сделал Макса, и отчаянно пытается перевести дыхание. Боже. О Боже. Что он только что натворил? Какого хера он только что натворил? Он держал в руках открытое, кровоточащее сердце Макса, а затем сжимал его и сжимал, пока оно не взорвалось, забрызгав их обоих кровью и плотью. И вопреки всему, что он чувствует к Максу, к его признанию, к их сложному, мучительному, переплетенному прошлому, он не думает, что поступил правильно. Ему кажется, что он только что совершил самую большую ошибку в своей жизни.