Where You Go, I Go

Улицы Монако тихи, и тротуар под босыми ногами Макса холодный. Солнце еще не поднялось достаточно высоко в небе, чтобы согреть тротуар, и от этого его пальцы на ногах немеют. Рукам тоже холодно. Простая футболка, в которой он лег спать, ни капли не подходит для того, чтобы носить ее на улице в такое время суток. В пижамных штанах он, должно быть, выглядит сумасшедшим. Он не почистил зубы. Телефон и ключи остались в квартире. Но он не может вернуться. Квартира Жан-Люка находится всего через два здания от дома Макса, и Макс сделал это намеренно, чтобы Жан-Люк был как можно ближе к Шарлю. Он снял бы квартиру в своем собственном доме, если бы хоть одна была свободна, когда объявили об аукционе. Несмотря на эту близость, Макс словно прирос к месту прямо у своего дома. Рукам холодно, ноги онемели, но он не может сдвинуться с места. Когда Жан-Люк открывает дверь, он выглядит измотанным. Макс отправил его домой поздно прошлой ночью, после того как вернулся из Венгрии почти в полночь, а Шарль уже спал. Но он понятия не имеет, который сейчас час. Он не посмотрел на часы, когда услышал, как Шарль колотит в дверь спальни Келли, и понятия не имеет, как долго простоял на тротуаре, прежде чем смог заставить свои ноги двигаться. Он даже толком не уверен, как здесь очутился, будто этот кусок времени просто выпал. — Макс? — бормочет Жан-Люк, явно удивленный. Он протирает глаз кулаком, заметно приходя в себя. — Все в порядке? В горле Макса перехватывает. Он открывает рот, чтобы сказать что-то, но ничего не выходит, словно голос застрял в груди. Жан-Люк смягчается, затем протягивает руку, кладет ее ему на плечо и осторожно заводит внутрь. — С Шарлем все хорошо? — обеспокоенно спрашивает Жан-Люк. Сердце Макса яростно сжимается при имени Шарля, так сильно, что ему приходится прижать руку к груди, чтобы попытаться остановить эту боль. — Что-то случилось? — Я… — его голос срывается и ломается, в груди жжет. — Эй, ладно, не пытайся говорить, — говорит Жан-Люк, руками усаживая Макса на диван. Помимо боли в груди, остальное его тело все еще кажется онемевшим. Он не чувствует кожи дивана под собой. — Я буду задавать вопросы, а ты просто кивай или качай головой, хорошо? Макс моргает, глядя на него, а затем резко кивает. Он думает, что сможет взять себя в руки настолько, даже несмотря на то, что дыхание с трудом и дискомфортом вырывается из горла. — Шарль в безопасности? Макс сильнее сжимает пальцы на груди, пытаясь успокоить ноющее сердце. Ощущается давящая тяжесть, словно кто-то сидит на нем, и он с трудом дышит. Он не знает, как с этим справится. Кажется, эта боль пытается его убить. Может, ему стоит позволить ей. Может, тогда он наконец заплатит цену за свои детские проступки. Те самые, от которых, как ясно дал понять Шарль, ему не убежать. Он кивает Жан-Люку. Жан-Люк вздыхает, явно с облегчением, а затем говорит: — Мне не нужно идти туда? Макс качает головой. — Ладно. Ладно, хорошо, — Жан-Люк снова вздыхает, а затем произносит гораздо тише: — Ты рассказал ему? Лицо Макса искажается, его горе выставляется напоказ перед Жан-Люком. Ему даже все равно, и он не может это остановить. Это чувствуется на уровне костей, гложа его душу. Он задается вопросом, не жалко ли быть настолько убитым горем из-за отказа, но он знает, что дело не в этом. Не совсем. Горе, потеря и гнев пробили дыру в его сердце и душе, и он уже давно знал, что это сделало его неспособным быть любимым. Просто он мог бы обойтись и без того, чтобы Шарль с ним согласился. Жан-Люк вкладывает чашку чая в его руки, поправляет плед на его плечах и затем говорит: — Я позвонил твоей маме. Макс смотрит на него широко раскрытыми глазами, кружка дергается в его руках. — Спа все равно в эти выходные, — тихо говорит Жан-Люк. — Никто и глазом не моргнет, если ты приедешь раньше. Джет отвезет тебя в Льеж, и я организовал машину, чтобы доставить тебя в Дюрбюи. Она заберет тебя оттуда. — Н-нет! — произносит он в панике, хотя голос и царапает горло. — Она… она… — Макс, ну же, она делает это годами, — успокаивающе говорит Жан-Люк. — Она знает, как оставаться незамеченной. Ему все равно. Его мать скрывается уже пять лет, и он не собирается подвергать ее опасности только потому, что ему грустно. — А Келли хочет, чтобы ты познакомился с Пенелопой, — добавляет Жан-Люк, слегка улыбаясь. — Наконец-то. Ты не можешь отказать в этом. Он… он действительно хочет увидеть свою маму. Он хочет увидеть ее так сильно. И ему всегда нравится разговаривать с Келли, и, несмотря на то, как много фотографий малышки Пенелопы он получает, он все равно хотел бы быть рядом, чтобы видеть, как она растет. — Мой отец… — …ничего не узнает. Они в безопасности. И им нужно увидеть тебя. Они скучают по тебе. Его хрупкая защита рушится. Ему тоже нужно увидеть их. Макс наблюдает, как Ницца под ним становится все меньше и меньше, как синяя вода и красивая набережная исчезают вдали. Ему кажется, что он все еще стоит на лестнице своей квартиры, а красивое лицо Шарля искажено в усмешке, когда тот говорит ему, что он точно такой же, как его отец. Льеж вырастает перед ним и затем исчезает, когда самолет касается земли. На взлетной полосе его уже ждет машина, поэтому он тащит за собой сумку, которую собрал Жан-Люк, чувствуя тяжесть во всем теле, а затем наблюдает, как его джет выруливает на дорожку, чтобы приготовиться к возвращению в Ниццу за Жан-Люком и Шарлем. Город сменяется зелеными сельскохозяйственными угодьями, а угодья превращаются в изумрудный лес. Макс тяжело моргает, подперев подбородок ладонью, и наблюдает, как все это проносится мимо него. Дверь машины под его локтем сдвигается, распахиваясь настежь, и он едва не падает, когда опора под ним исчезает. Он моргает, понимая, что они приехали, но когда поднимает глаза, то видит, что дверь открыл не водитель, а его мать. — Мама? — О, мой милый мальчик, — бормочет мама, приседая у машины. Он провожает ее взглядом, гадая, что она делает. — Посмотри на себя. Ты такой худой. Неужели? — Пойдем, дорогой, пойдем домой. Он спотыкаясь выходит из машины, и она прижимается к его груди, уткнувшись щекой. — Обними меня в ответ, — говорит мама, и Макс понимает, что его руки безвольно висят вдоль туловища. Он тут же обнимает ее за плечи, наклоняясь и кладя щеку ей на макушку. Когда она стала такой маленькой? Раньше он никогда не замечал, насколько он выше нее. — От тебя пахнет такой грустью, — шепчет мама. Его сердце делает жалкую попытку сжаться в груди, но он думает, что, возможно, к этому моменту уже просто онемел. Собственно, все его тело кажется онемевшим. Он не чувствует ни лица, ни рук, и едва чувствует маму в своих объятиях. Когда мама пытается отстраниться, он прижимает ее ближе, вдыхая ее успокаивающий мятный запах и надеясь, что он развеет тяжесть в груди, как это бывало в детстве. Не развеивает. Он сидит на пассажирском сиденье маминого побитого Пежо и думает, что ему действительно следовало бы купить ей машину получше. В ней пахнет ею, но присутствуют и другие запахи. Пресный, мыльный запах беты, который мог принадлежать Жан-Люку, а мог — заменившему его Алекси. Трудно сказать. Келли тоже отчетливо чувствуется, ее землистый запах корицы смешивается с маминой перечной мятой. И среди всего этого примешивается сладкий, молочный запах щенка. Макс прижимается лбом к стеклу и наблюдает, как проносится мимо мир. —…а Пенелопа становится такой большой, она теперь все время улыбается и уже переворачивается, ты можешь в это поверить? Келли заказала мне еще один телефон, потому что у меня вся память забита фотографиями Пенелопы… —…Келли ужасно скучает по Жан-Люку, но мне кажется, она уже немного привыкает к Алекси. Он приготовил нам этот потрясающий сырный хлеб из своей страны, он называется хачапури, и я сказала ему приготовить его для нас сегодня вечером, хоть и знаю, что это не одобрено диетой… —…подумала, может, я могла бы подстричь тебя, пока ты здесь? Волосы стали такими длинными, и я уверена, что это неудобно под балаклавой… Машина катится до полной остановки, вокруг них высятся сосны, а маленький коттедж, который он тайно купил, укрылся в лесу. За эти годы он бывал здесь считанные разы, когда отчаянно скучал по маме и больше не мог выносить разлуку с ней, но сейчас все выглядит совсем иначе, чем в его прошлый приезд. Трава перед домом аккуратно подстрижена, в ряд обустроены пять грядок, некоторые явно полны растений, другие кажутся пустыми. Снаружи коттедж остался из того же натурального дерева, каким был при покупке Максом, но перила вокруг веранды покрашены в ярко-розовый цвет, а по балюстраде вьется лоза. — Алекси в гостевой комнате, но он предложил поспать на диване, пока ты здесь. Макс моргает, отрывая голову от стекла, чтобы посмотреть на маму. Он не привык думать о логистике, находясь здесь. Келли живет тут всего год, и Макс навещал ее за это время лишь однажды — и к тому моменту Жан-Люк и Келли уже делили одну комнату. — Я посплю на диване, — сипло говорит Макс. Он откашливается, пытаясь вернуть голос, потому что мама смотрит на него с явным беспокойством. — Нет, не глупи, — говорит мама. — Я уже поменяла постельное белье. А теперь пойдем, тебе нужно кое с кем познакомиться. Несмотря на середину лета, бельгийский воздух все же прохладнее, чем в Монако. Выйдя из машины, он поднимает лицо к небу, желая почувствовать солнце, но только сейчас понимает, что на улице пасмурно и уныло, а безразмерная рубашка, которую Жан-Люк заставил его надеть перед отъездом из Монако, не особо защищает от холода. Входная дверь со скрипом открывается, и когда Макс открывает глаза и переводит взгляд на коттедж, Келли медленно спускается по ступеням к дорожке, держа Пенелопу на руках. У него перехватывает дыхание. Пенелопа такая… она такая маленькая, хотя ей уже четыре месяца. У нее милый носик пуговкой, хохолок темных волос, огромные голубые глаза, маленькое желтое платьице и широкая улыбка на лице. Макс тут же тает, его тело размягчается при виде нее. — А со мной не поздороваешься? — поддразнивая, спрашивает Келли, останавливаясь перед Максом. Он не может оторвать глаз от Пенелопы. — Она такая красивая, — выдыхает Макс. — Боже, не могу поверить, что не приехал раньше. — Хочешь подержать ее? С комком в горле Макс на мгновение переводит взгляд на Келли, но быстро снова смотрит на Пенелопу, чье внимание переключилось на его маму. Он никогда раньше не держал в руках ничего настолько драгоценного. Самым близким к понятию драгоценности, что он когда-либо держал в руках, был Шарль. Но даже он не настолько хрупкий, как Пенелопа, и ему слишком страшно брать ее на руки. Он не может… Он не может навредить ей. Он никогда не сможет жить с этим. — Может, в другой раз, — говорит он, убирая руки за спину, чтобы не сделать какую-нибудь глупость, например, не протянуть руку и не провести пальцем от бровей Пенелопы до кончика ее крошечного носика. Келли всматривается в него на мгновение, а затем спрашивает: — Ты уверен? Он сглатывает комок в горле и кивает. — Ты хорошо выглядишь. Счастливой. Она улыбается ему, ее щеки приподнимаются и слегка розовеют. — Я счастлива. Мы счастливы. Он думает, что она заслужила это после всех своих травм. Макс рад, что не сделал для нее все еще хуже, перевезя ее в глушь прятаться вместе со своей матерью. Если кто и заслуживает быть счастливым, так это его мама и Келли. — И все же мы были бы счастливее, если бы папочка был здесь, правда, малышка? — воркует Келли, поднимая палец и проводя его тыльной стороной по розовой щечке Пенелопы. Макс с любопытством наклоняет голову. Он знал, что Жан-Люк и Келли поженились, потому что был на их свадьбе несколько месяцев назад, еще до того, как попросил Жан-Люка сменить охрану коттеджа на охрану Шарля. Он даже знал, что они хотят вместе воспитывать Пенелопу и чтобы Жан-Люк был ей отцом. Просто… одно дело знать это, и совсем другое — видеть. Они знакомы всего год, с тех пор как Макс привез Келли сюда, к своей маме. Но если они это чувствуют, то чувствуют, полагает он. Он рад за них. Даже если от этого немного болит сердце — видеть то, что могло бы быть и у него. Он не хочет этого с Келли, он никогда не хотел этого с Келли, даже когда по необходимости помогал ей переносить течки. Он просто… хочет этого. Хочет этого с Шарлем, если быть честным. Он знает, что этого не случится. Шарль дал ему это понять предельно ясно. — От тебя пахнет такой грустью, — тихо говорит Келли, протягивая руку и кладя ее ему на бицепс. — Что случилось? Макс ссутуливается, его разбитое сердце и боль возвращаются с новой силой. Он не думает, что сможет сказать об этом хоть слово. Он не уверен, что выживет, если облечет это в слова. В груди уже снова начинает сдавливать, а в глазах жжет от слез. Шарль наговорил столько ужасных, ранящих вещей, и, возможно, Макс заслужил многие из них. Возможно, большинство из них даже правда. Но то, что засело у него в голове, то, что ранит сильнее всего… Ты убил её? Меня ты тоже собираешься убить? То, что Шарль считал его способным на убийство и готовым пойти на это, то, что он думал, будто Макс мог когда-либо сотворить такое с кем-либо, не говоря уже о Келли, о самом Шарле… От этого его тошнило на физическом уровне. Агония в груди вернулась с полной силой, и он на мгновение задумался, не умирает ли. А затем снова задался вопросом, не заслуживает ли он смерти за то, что сделал с Шарлем. — Пойдем внутрь, — говорит Келли, мягко обхватывая пальцами его руку и увлекая за собой. Он покорно следует за ней, благодарный за то, что ему не приходится принимать решение самому. — Жан-Люк пошел в твою квартиру. Он с Шарлем, так что тебе не нужно о нем беспокоиться, хорошо? У Макса перевернулось все в животе. Черт, он даже не подумал об этом. Он так отчаянно пытался добраться до Жан-Люка, что даже не подумал о том, что Шарль остался один и уязвим. Он настолько плох, насколько и говорил Шарль. Нож проворачивается в его животе, и он надеется, что истечет кровью. Комната Алекси обставлена скудно. Он бывший военный, как и Жан-Люк, так что для Макса в этом нет ничего удивительного. И все же здесь пусто и неуютно. Алекси отнесся к необходимости спать на диване очень благосклонно, он уже собрал небольшую сумку и унес ее из комнаты. Благодаря этому Макс чувствует себя не такой уж обузой, какой является на самом деле. Мама говорит, что собирается приготовить ужин, поэтому Макс закрывает за собой дверь и ложится в постель, натянув одеяло до самого подбородка и уставившись на простую деревянную стену. Когда он моргает, комната уже погружена в темноту. Он моргает снова — и солнце уже встает. Затем оно садится. — Макс, малыш, я приготовила тебе ужин. Можно мне войти, дорогой? Его кости хрустят, когда он переворачивается, суставы ужасно ноют. Он понятия не имеет, какой сегодня день или сколько времени. Небо снова темное, но сквозь раздвинутые шторы проникает лунный свет. Были ли они открыты все это время? Макс понятия не имеет. Кажется, его глаза вот-вот вывалятся из глазниц, мочевой пузырь будто сейчас взорвется, а в затылке раскалывается головная боль, от которой кажется, будто ему выстрелили в голову. Он лежит на спине, уставившись в потолок, и заставляет себя чувствовать это. Его папа всегда говорил, что он заслуживает наказания, когда совершает ошибки, но папы здесь нет, чтобы наказывать. Максу приходится отмерять их самому. И кажется, что это — лишь малая доля того, что он заслужил на самом деле. Твердый стук в дверь вырывает Макса из оцепенения. Его голова бессильно склоняется набок, он тяжело моргает, и в этот момент дверь открывается. Келли решительно входит внутрь и резко откидывает одеяло с постели. Он снизу вверх смотрит на нее. — Макс, тебе нужно вставать, — яростно говорит она. — Твоя мать в ужасе. Ему не следовало приезжать. Все, что он когда-либо делает — это причиняет боль людям, которых любит, и мысль о том, что он делает это со своей мамой, заставляет его чувствовать себя еще хуже. — Я приготовила тебе завтрак, — продолжает Келли. — А потом тебе нужно наколоть дров. Макс сглатывает, а затем произносит: — Сейчас лето. Его голос сиплый, нетренированный. Он даже звучит не как его собственный. Келли приподнимает бровь. — И? Что ж, он с тем же успехом может сделать себя полезным, полагает он. Это, наверное, лучше, чем паралич, сковавший его с тех пор, как он лег в постель, пока его призраки смеялись над тем, какой он жалкий. Келли оставляет его, чтобы он переоделся в одежду, которая хранится у него в глубине шкафа на случай визитов. Его руки дрожат от недостатка еды, и ему приходится опереться о стену, после того как он натягивает штаны и чувствует головокружение, когда поднимается на ноги. Он не уверен как, но ему больше не нужно в туалет. Должно быть, он вставал в какой-то момент, но совершенно этого не помнит. Точно так же, как не помнит, как переодевался в пижаму или снимал обувь у кровати — но туфли по-прежнему стоят у ее изножья, как и одежда, в которой он сюда приехал. Когда он выходит, мама одаривает его натянутой, обеспокоенной улыбкой, но хлопочет над ним до тех пор, пока он не садится перед тарелкой с яичницей и сосисками. Это не то, что он обычно ест на завтрак, но он будет есть все, что дадут. Он и так обуза — он не хочет делать еще хуже. Он ест в тишине, пока Келли, мама и Алекси разговаривают за столом, наполняя хрупкий воздух чем-то беззаботным и счастливым. Пенелопа радостно агукает на коленях у Келли, но Макс не может смотреть на нее. Кто-то столь драгоценный и чистый не должен быть под его взглядом. Закончив, он встает из-за стола, складывает посуду в раковину и выходит на улицу работать. Бельгийское солнце печет Максу спину, когда он снова плавно опускает топор. Белая рубашка, которая на нем надета, не особо защищает от жары. Треск раскалывающегося дерева наполняет воздух, отдаваясь эхом на поляне, где стоит коттедж. Деревянные чурбаны лежали за домом, дожидаясь, пока их расколют, так что он знает: либо Жан-Люк, либо Алекси уже собрали поваленные деревья где-то на участке и распилили их бензопилой. Он думал, что будет сильнее злиться из-за необходимости колоть дрова, но монотонные, повторяющиеся движения пошли на пользу его разуму. Они одурманивали, и он был этому благодарен. На поляне царит тишина, если не считать его тяжелого дыхания и стука топора. От этого он чувствует себя одиноким; покинутым. Словно нет свидетелей тому, как глубоко он сломался и как он едва способен собрать себя воедино. Это не совсем так, ведь его мама и Келли здесь. Но это не приносит ему утешения — возможно, если бы они этого не видели, он мог бы притвориться, что ничего не произошло. Что этого не происходит. Что он не жалкий из-за того, что так убивается по человеку, который никогда не давал ему ни единого обещания. Но Макс оплакал немало призраков на своем веку. Он так и не научился их отпускать. К этому моменту у него ноют плечи, как и мышцы пресса, но он не может остановиться. Он расколол только половину того, что было свалено за домом, и хотя он уже наготовил дров на месяц вперед, он не может остановиться. Ему нужно продолжать. Эта боль заземляет его, обеспечивая наказание, которое он заслуживает. Слегка пошатываясь от напряжения, Макс кладет на землю одну половину только что расколотого полена, затем устанавливает другую половину на плаху, чтобы разрубить ее еще раз. Требуется почти три замаха, рука в перчатке плавно скользит по топору, но когда дерево наконец раскалывается, это приносит удовлетворение. Он как раз устанавливает вторую половину, когда задняя дверь коттеджа распахивается, и на пороге появляется Келли с двумя стаканами в руках. Макс поднимает подол рубашки, чтобы вытереть пот со лба, затем прислоняет топор к плахе и берет у Келли напиток. — Ты же знаешь, что нам на самом деле не нужно было, чтобы ты колол дрова, верно? — говорит Келли, оглядывая внушительную кучу и делая глоток через соломинку. — Да, — отвечает Макс и делает глоток из своего стакана. Это домашний лимонад, точно такой же, какой мама делала ему в детстве, и неожиданная ностальгия, поднявшаяся в груди, заставляет его осушить весь стакан одним махом. Келли садится на нижнюю ступеньку лестницы, зажав стакан между ладоней, и внимательно наблюдает за ним. Макс ставит свой пустой стакан рядом с Келли, а затем устанавливает следующий чурбан, потому что он знает Келли, знает ее очень хорошо, и понимает, что она вышла, чтобы расспросить его. Но Макс… он не может говорить об этом. Облечь случившееся в слова — это пытка, близкая к невыносимой, и у него начинает болеть в груди от одной только мысли. Полная потеря Шарля слишком глубока, чтобы выразить ее словами, и слишком всепоглощающа, чтобы все исправить. В каком-то смысле он предпочел бы вообще никогда больше не думать о Шарле, чем пытаться объяснить Келли, каково это — когда любовь всей твоей жизни окончательно и бесповоротно превращается в потерю всей твоей жизни. Но он будет думать о нем снова. Он вернется. Он увидит Шарля в Спа, а затем дома в Монако, и продолжит истязать себя до самой смерти, потому что так Шарль будет в безопасности. Он готов пожертвовать своим сердцем, своей душой и своей жизнью, чтобы уберечь Шарля, — точно так же, как был готов с тех пор, как полжизни назад понял, что влюблен в него. Максу не нужно копаться в своих чувствах, чтобы знать это. Он сам заварил эту кашу, и теперь пришло время расхлебывать. — Итак, — начинает Келли, но Макс глубоко вздыхает прежде, чем она успевает продолжить. — Кел, — предупреждающе говорит он, а затем вскидывает топор на плечо, пытаясь заставить ее уйти. Он не в том настроении, чтобы устраивать какое-то посмертное вскрытие их с Шарлем разрушенных отношений. — Макс, — бросает она вызов, а затем снова подносит соломинку к губам. Он опускает топор, изо всех сил стараясь игнорировать ее и надеясь, что это заставит проблему исчезнуть. Как он усвоил за последнее время, это не лучший способ справляться с делами. Келли ждет, пока он закончит со следующим чурбаном, а затем говорит: — Жан-Люк немного рассказал мне, но даже он толком не уверен, что произошло. Шарль ничего не хочет ему об этом говорить. Макс смотрит на нее. — Он разговаривает с Жан-Люком? По тому, как ее губы кривятся в легкой ухмылке, он понимает, что она намеренно сманипулировала им. Ему следовало бы сильнее разозлиться из-за этого, но он слишком онемел, чтобы его это так уж сильно волновало. — Не об этой ссоре, — говорит она. — Он просто сказал… он просто сказал, что ты говорил, будто рассказал Шарлю правду. Весь воздух вырывается из его легких. Он даже не помнит, чтобы говорил это Жан-Люку, он вообще мало что помнит из последних нескольких дней, за исключением выражения лица Шарля. Макс бросает топор на землю, затем стягивает перчатки с рук и ковыряет кожу вокруг ногтя на большом пальце, пока она не начинает саднить и кровоточить. Келли ставит свой стакан на ступеньку рядом с собой, затем встает и подходит к нему. Она мягко берет его руку в свои ладони, придерживая большой палец, чтобы он не продолжал сдирать кожу. — О, Макс, — вздыхает она, поджав губы. — Пожалуйста, поговори со мной. Ты был… ты был так добр и щедр ко мне. После того, что случилось с… ну, я так много тебе должна. Ты спас мне жизнь. И Пенелопе, наверное, тоже. Все, что я могу сделать, чтобы помочь тебе, я хочу сделать. Пожалуйста. Он ценит эти слова, но правда в том, что она ничем не может помочь. Макс не может говорить об этом из страха окончательно сломаться, а она не может изменить мнение Шарля о нем. — Расскажи мне, что произошло, — мягко продолжает она. — Он явно отреагировал не лучшим образом. — А когда он вообще реагировал нормально? — бормочет Макс, глубоко вздыхая. — Он такой… Келли смерила его тяжелым взглядом. — Макс, — говорит она, глядя на него. — Не увиливай. Вот только он не хочет говорить. Это слишком больно. Он знает, что Келли сейчас делает с ним в точности то же самое, что он делал с ней, когда заставил ее прорабатывать травму, наняв для нее психолога, но ему не нравится, что это обернулось против него самого. — Кел, пожалуйста, — говорит он сдавленным голосом. — Ты и так знаешь, как сильно я… Что я чувствую к… нему. Я рассказал ему правду, а он сказал… он сказал «нет». Это все, ладно? — Он просто сказал «нет»? — с сомнением спрашивает она. — И из-за этого ты три дня лежал в кататонии? Ему не нравится намек на то, что это недостаточная причина, но он ничего не может сказать, потому что она права. Это еще не все. — Что именно ты ему рассказал? — спрашивает Келли, явно пробуя другой подход. Макс думает, что на это он по крайней мере может ответить. — Просто… что я чувствую. Что я хотел… защитить его. — Ты скрывал от него много секретов, — медленно произносит Келли, успокаивающе проводя пальцами по тыльной стороне его ладони. — Ты рассказал ему что-то из этого? О твоей маме или обо мне? Лицо Макса искажается, когда он думает о том, что Шарль знает или думает, что знает, о маме и Келли. — Я не знаю, что, по его мнению, случилось с мамой, — бормочет он. — Я и так уже много ему рассказал. Но ты, он… Келли терпеливо ждет, проводя пальцами по коже на тыльной стороне его ладони и глядя на него с огромным доверием. Это полная противоположность тому, как Шарль когда-либо смотрел на него. Он думал, что сможет вынести ненависть Шарля, думал, что это бремя, которое он сможет добровольно нести, но столкнувшись со всей его тяжестью, он понимает, что слишком слаб и слишком влюблен, чтобы не быть полностью уничтоженным. — Он думает, что я убил тебя, — торопливо признается он, вырывая руку из ладоней Келли, чтобы прижать ладонь к глазам и не видеть выражения ее лица. — Я думаю… то есть он знает, что ты была беременна, и я думаю, он считает, что это я… И, я не знаю, он думает, что я, блять, продал Пенелопу или что-то в этом роде, боже… Его голос резко срывается, дыхание застревает в горле. Келли утыкается головой в его грудь, крепко обхватывая руками его талию, и он прижимается к ней, утыкаясь носом в ее макушку, чтобы попытаться наполнить легкие ее запахом корицы. — Он хоть о чем-то знает правду? — спрашивает Келли, и ее голос звучит приглушенно из-за его рубашки. Он качает головой, надеясь, что она это почувствует и не попросит его произнести это вслух. Он почти уверен, что у него совсем не осталось слов. — Ты должен рассказать ему. Я не думаю, что он думал бы о тебе все эти ужасные вещи, если бы знал, что ты сделал для нас. Макс понятия не имеет, как ему вообще начать распутывать всю ту ложь, которую он нагромоздил. Шарль попался на уловку Макса целиком и полностью, даже если и отреагировал на нее не так, как думал Макс. Не так, как он надеялся. Страх Шарля перед Максом никогда не делал его покорным, он лишь заставлял его бунтовать. И… — Я не думаю, что он вообще мне поверит, — тихо признается Макс. Келли отстраняется от объятий, заглядывая ему в лицо. — Я сама с ним поговорю, — решительно говорит она. — Обо всем остальном ты должен рассказать ему сам, но если он узнает, что со мной все в порядке, что ты спас меня, он выслушает тебя и во всем остальном. Я знаю это. Он не может сдержать легкой улыбки. Иногда она бывает такой нелепо оптимистичной, и это то, что его в ней восхищает. Он не знает, как она умудряется оставаться такой доброй и готовой верить в любовь после всего, что с ней произошло. Он надеется, что, возможно, приложил к этому руку, доказав ей, что иногда альфы не так уж и плохи — но он думает, что большая часть ее счастья и покоя пришла от Пенелопы и Жан-Люка. Не от него. — Не знаю, хорошая ли это идея, — нерешительно говорит Макс. Дело не в том, что он не хочет, чтобы Келли разговаривала с Шарлем — просто он не хочет заставлять ее снова переживать свою травму только ради того, чтобы помочь ему, особенно когда он даже не уверен, что Шарль действительно станет слушать. — Макс, — очень серьезно начинает Келли. — Шарль заслуживает знать правду точно так же, как и ты заслуживаешь… получить хоть немного счастья. Ладно? Ты заслуживаешь быть счастливым. Но ты должен рассказать ему правду. Он обязан ее знать. Хватит лгать, пугать его или… манипулировать им. Ты прячешься за этой маской, потому что боишься, что он увидит тебя настоящего и все равно не захочет быть с тобой, но ты даже не даешь ему шанса понять тебя. И себе ты тоже не даешь шанса. А ты не из тех мужчин, кто станет лгать и пугать кого-то просто ради того, чтобы защитить себя. Может быть, и из тех. Может, он как раз именно такой трус, который так и поступает. Он уж точно из тех трусов, которые слишком напуганы, чтобы снова стать уязвимыми. Он не думает, что сможет повторить слова о своих чувствах так открыто — и он совершенно уверен, что Шарлю это в любом случае не нужно. Но… человек, который занимал все мысли Макса, заслуживая его любовь и обожание на протяжении половины его жизни, достоин большего, чем то, что Макс ему дал. В этом Келли по крайней мере права. Макс чиркнул спичкой и поджег это поле, и только он может сделать так, чтобы огонь не уничтожил их обоих. Та крошечная искра надежды, которую он все еще хранил в себе все эти годы, теперь угасла, и он знает без тени сомнения, что Шарль никогда его не захочет. Тот высказался предельно ясно и очень подробно разложил по полочкам все проступки Макса. Этот счет Макс никогда не сможет закрыть, и ему придется с этим смириться. Другого варианта нет. Ему просто придется научиться жить с этим. Но он все равно должен рассказать Шарлю правду. Он перед ним в долгу. Когда он возвращается внутрь, мама тут же отправляет его в душ. Он идет охотно, потому что от него, должно быть, ужасно пахнет, и после душа он чувствует себя хоть немного похожим на живого человека. Келли одолжила ему свой телефон, чтобы он мог связаться с Жан-Люком и Шарлем, и когда он возвращается в свою комнату, его уже ждет сообщение. Там говорится лишь, что Жан-Люк через менеджера Макса организовал джет, который доставит его и Шарля в Бельгию сегодня вечером, отчего Макс прикусывает нижнюю губу. Он садится на край кровати, ставит палец вверх на сообщение, а затем уставляется на переписку, гадая, стоит ли спросить о Шарле. Макс не знает, выдержит ли он ответ. Ему так же страшно услышать, что тому плохо, как и то, что на него это вообще никак не повлияло.

Келли

Позаботься о том, чтобы он поел.

Он отправляет сообщение, снова ковыряя и без того содранную кожу вокруг ногтя на большом пальце. Почти сразу же появляется значок набора текста, затем исчезает, а потом всплывает снова. Это длится так долго, что Макс не знает, то ли ему тревожно, то ли смешно от того, как много времени у Жан-Люка уходит на то, чтобы набрать сообщение. Жан-Люк С этим проблемы. Он не выходит из твоей комнаты. Макс вздрагивает от неожиданности, гадая, какого черта Шарль делает в его комнате, когда мог бы находиться в своей собственной. Он собирается набрать сообщение, чтобы спросить об этом, но прежде чем он успевает это сделать, от Жан-Люка приходит еще одно. Жан-Люк Но сегодня ему уже немного лучше. Все время спрашивает, почему ты еще не вернулся. Я сказал ему, что мы встретимся с тобой на трассе. У Макса все переворачивается в животе. Он ненавидит себя за то, что это заставляет его чувствовать какую-то извращенную, уродливую версию надежды — то, что Шарль задается вопросом, где он, пусть даже все, что он получал от Шарля за сегодняшний день, было лишь бешеной смесью замешательства, гнева и отчаяния. Но у него практически не осталось воспоминаний о последних нескольких днях, не говоря уже о том, что чувствовал Шарль, так что ему просто не с чем сравнивать. В животе бурлит вина за то, что он поставил Жан-Люка в такое положение. Он знает, что за последние несколько месяцев требовал от этого человека больше, чем когда-либо прежде, и он в ужасе от того, что в один прекрасный день — уже совсем скоро — Жан-Люк скажет ему, что все это чересчур. Макс полагает, что если этот день настанет, он отправит Жан-Люка обратно сюда, а сам попросит Алекси поехать с ним и Шарлем, но ему этого не хочется. Он хочет, чтобы рядом был Жан-Люк, которого Макс знает почти шесть лет — с тех пор, как впервые нанял его для охраны матери.

Келли

Спасибо.

Келли и Пенелопа скучают по тебе. Отдыхай до конца летнего перерыва. Я возьму Алекси для Шарля.

Ложась в постель в ту ночь, Макс нервничает. Он не был в Дрейма Вер-ольд уже несколько дней. Надо полагать, потому, что толком и не спал, или, может, просто спал недостаточно глубоко. Он не уверен. Когда он опускает голову на подушку, он отчаянно надеется, что окажется в Дрейма Вер-ольд Шарля. Он не хочет видеть Шарля, еще не время, но, Боже… Даже это было бы лучше, чем его собственный мир. Он знает, что в следующий раз его собственный разум устроит ему там настоящую пытку — а видеть Шарля в его Дрейма Вер-ольд, лежащим на траве возле коттеджа и выглядящим как все то, чего Макс когда-либо желал, но никогда не сможет получить… это было бы милосердием по сравнению с реальностью. Но Максу, разумеется, не везет настолько. Сердце Макса колотится в груди, когда он взбегает по лестнице, отчаянно пытаясь уйти. Он не может дать Шарлю то, чего тот хочет, поэтому не может остаться, хотя обычно он не из тех, кто убегает. Обычно он из тех, кто бежит навстречу, но ради этого... — Макс! — кричит ему вслед Шарль. — Не убегай от меня, ты, чертов трус! Макс крепко сжимает балюстраду, чтобы остановиться, и поворачивается лицом к Шарлю, стоящему внизу. Он может быть кем угодно, но он не трус. — Тебе никогда не приходило в голову, что, возможно, все это было ради твоей защиты? — требует ответа Макс. Шарль умен — эта мысль должна была хоть раз прийти ему в голову. — Ради моей защиты, — повторяет Шарль, словно пробуя слова на вкус. — Ты думаешь... Макс, с какого хера я должен в это верить? Все эти... эти правила! Перестань мне врать! Макс лгал долгое время, он понимает, почему Шарль не доверяет ему. Ему невыносимо, что теперь, когда он наконец говорит правду, Шарль ему не верит. — Эти правила для твоей безопасности, — шипит Макс, спускаясь на ступеньку ниже. — Если бы ты, блять, слушал меня, они бы сработали, но вместо этого ты возомнил, что знаешь все лучше всех, и продолжал давить и давить! — Ради моей безопасности, — снова повторяет Шарль, глядя на Макса как на идиота. — Даже если это правда, почему ты мне этого не сказал? Почему никто из вас мне этого не сказал? Я имел право знать. Он думал об этом, конечно же он думал об этом, но каждый раз, когда он прокручивал это в голове, все всегда заканчивалось тем, что Шарль требовал объяснить, почему. Шарль ни за что не отреагировал бы нормально на все это, и если бы Макс просто попытался усадить его и сказать, что всего лишь пытается защитить его, Шарль посчитал бы его лжецом. А потом он захотел бы узнать, почему Макс хотел защитить его. — Что я должен был сказать? Что я пытался уберечь тебя, потому что я... Он осекается, понимая, что только что собирался сказать. Блять. Он не может сказать это. Все станет намного хуже, если он скажет... Если он скажет... — Потому что ты... ? — требует ответа Шарль. На его лице то самое упрямое, решительное выражение, и Макса внезапно охватывает чувство, что ему из этого не выпутаться. Шарль загнал его в угол. — Потому что ты что? — Шарль, — говорит он, чувствуя, что не может дышать. Возможно, ему стоит сказать это. Он почувствует себя намного свободнее, если наконец просто будет честен. — Шарль, я... Его сердце колотится в груди, восхищение и обожание, которые он держал взаперти больше десятилетия, уже давно готовы вырваться наружу. Пора, думает он. Шарль либо примет это, либо нет, но, возможно, Макс наконец почувствует себя свободным. Он делает шаг вниз, протягивая руку к руке Шарля. Она холодная и безжизненная в ладонях Макса, поэтому он прижимает ее к своей груди, прямо над сердцем, которое всегда принадлежало Шарлю. Даже если Шарль отвергнет его, он хотя бы скажет это. Шарль хотя бы будет знать. И возможно — возможно, именно так они смогут построить что-то настоящее. Он расскажет Шарлю все, если это будет означать шанс получить хотя бы маленькую частичку его. — Я пытался уберечь тебя, потому что я люблю тебя. Лицо Шарля становится отрешенным и пустым, но Макс... Блять. Его мужество только растет, теперь, когда все уже сказано. — Шарль, я... я люблю тебя. Я влюблен в тебя. Я... я влюблен в тебя уже так давно. Года. Всегда. И меня... меня пригласили на аукцион, поэтому я собрал деньги, я знал, что не могу рисковать, что тебя заберет какой-то другой альфа, а потом там оказался Пьер, и я собирался позволить ему купить тебя, правда собирался, но у него не хватило денег, и тогда я понял, что я... что я... Шарль выглядит все более и более ошеломленным, и Макс понимает, что говорит слишком много. Ему нужно притормозить, перевести дух, дать Шарлю время подумать. Он сглатывает, поднося руку Шарля к своему лицу, касаясь его холодными пальцами своей раскрасневшейся кожи. Так близко к пахучей железе на его запястье Макс чувствует, как медленно скисает запах Шарля. От этого его желудок болезненно сжимается. — Я всего лишь пытался уберечь тебя, — клянется Макс, надеясь, что этот ужасный запах исчезнет. — Те альфы, которых пригласили... Я знал, что они с тобой сделают. Я слышал, что они хотели с тобой сделать. Я не мог этого допустить. Шарль молчит. Он до сих пор ничего не сказал. Страх и тревога начинают подтачивать грудь Макса, и он должен, ему необходимо знать, о чем думает Шарль, что бы это ни было. Он провел годы в тоске по Шарлю, ожидая, когда тот наконец увидит, что Макс уже не такой, как раньше, что он другой, он изменился, он тот, кого Шарль, возможно, смог бы полюбить в ответ. Терпение, на которое Макс опирался полтора десятка лет, истощилось до предела, и он больше не может ждать. — Шарль... — Ты любишь меня. Голос Шарля звучит бесстрастно, лишенный каких-либо настоящих эмоций. Словно он ему не верит. Но как он мог не верить ему? Как он мог смотреть на Макса и видеть в нем кого-то другого, кроме человека, безнадежно и полностью преданного ему? Он аккуратно опускает их руки, чтобы раскрытая ладонь Шарля легла ему на грудь, прямо над сердцем. Если бы Макс мог вырезать его из груди и показать ему, он бы это сделал. Он знает без тени сомнения, что имя Шарля вытатуировано на всем этом несчастном органе. Если бы Шарль мог увидеть это, увидеть доказательство того, насколько бесповоротно он изменил жизнь Макса, тогда он бы понял. Дать почувствовать, как сильно и быстро бьется его сердце — это самое близкое, к чему он когда-либо сможет приблизиться. — Да. Шарль, это правда. Несмотря ни на что, я люблю тебя. Очень сильно. Он делает глубокий вдох, пытаясь собрать остатки своего мужества. Ему нужно повторить это снова, ему нужно говорить это до тех пор, пока Шарль не поверит ему. Он должен продолжать говорить это, пока Шарль не перестанет пытаться сбежать, потому что Макс не может даже думать о том, что с ним случится, если тот действительно расторгнет контракт. — Я знаю, что я... что я напугал тебя, но, пожалуйста, просто... останься. Я хочу, чтобы ты остался здесь, со мной, где я смогу тебя защитить. Я сделаю все, что ты захочешь, все, что тебе нужно. Я... я никогда не буду с тобой разговаривать или прикасаться к тебе, я не буду попадаться тебе на глаза, и я... я прикажу убрать логотипы с твоей машины! Все, что пожелаешь. Но, пожалуйста. Я умоляю тебя, перестань пытаться расторгнуть контракт. Останься со мной. — Защитить меня, — гневно говорит Шарль, вырывая руку из хватки Макса. — Защитить меня от чего? От таких альф, как ты? Это обвинение бьет его словно пощечина, и Макс чувствует, что не может дышать. — Ты думаешь, это любовь? Ты думаешь, что купить человека, установить эти ограничивающие правила, заставить меня носить ошейник с твоим именем, забрать мою дверь, отслеживать мой телефон и орать на меня всё блядское время, годами обращаясь со мной как с грязью, — ты думаешь, это любовь? Макс откидывается назад, потрясенный. Неужели Шарль не понимает, почему ему пришлось все это сделать? Он не хотел, у него были связаны руки. — У меня не было выбора, — оборонительно произносит Макс. — Я не мог рисковать тем, что кто-то узнает о моих чувствах. — Потому что я всего лишь омега? — спрашивает Шарль, усмехаясь. — Не достоин твоей привязанности? Ниже тебя? Ты ведь это говорил все эти годы, верно? Что омеги ценны лишь тем, сколько щенков они могут родить альфе. Нет. Нет, нет, нет. Эти вещи — они не имеют отношения к делу. Он знает, что был... заблуждался в прошлом, но они не имеют ничего общего с тем, что Макс пытается сказать прямо сейчас. — Шарль... это не... То есть, я говорил это, но... — Я знаю, что ты это говорил, — грубо прерывает его Шарль. — Я слышал тебя! Когда мы гонялись в картинге, еще до того, как ты узнал, что я омега, ты наговаривал кучу всяких ужасных вещей. Разве нет? Ради всего... Он не может исправить все за один разговор. Он знает, что был дерьмом, когда был моложе, конечно же знает. Он очень, очень старался все это исправить. Шарль должен был все это увидеть — он уж точно не должен думать, что это имеет какое-то отношение к его нынешним чувствам. — Это вообще не имеет к этому отношения, ладно? Я знаю, что говорил в прошлом, но я так не думаю. Конечно же, нет. — О, ну конечно же нет, — саркастически произносит Шарль, всплескивая руками в воздухе. — Конечно же, то, что ты говоришь, — это не то, что ты думаешь. Как полагаешь, ты можешь сказать мне правду хотя бы один-единственный раз? Он и говорит правду. Чего еще, блять, Шарль может от него хотеть? Он наконец-то говорит правду, а теперь Шарль хочет открыто обвинить его во лжи. Он не имеет права требовать от Макса честности, а затем спорить просто потому, что ему не нравится полученный ответ. Он такой... Черт, он просто такой невыносимый иногда. Все это идет совсем не так, как Макс всегда себе представлял. — Я говорю тебе правду. Я влюблен в тебя, даже несмотря на то, что ты сводишь меня, блять, с ума, и я прекрасно понимал, что нельзя быть настолько идиотом, чтобы влюбиться в тебя. Как только он это произносит, он сразу понимает, что это было ошибкой. Это правда, очевидно, но ему не следовало этого говорить — и уж точно не следовало говорить это вот так. — Настолько идиотом, чтобы влюбиться в меня? — медленно переспрашивает Шарль. — Я просто имею в виду... да брось, ты прекрасно понимаешь, о чем я. Ты мстительный, мелочный и слишком безрассудный ради твоего же блага. Ты вечно думаешь, что знаешь всё лучше всех, даже когда ни ничего не знаешь, и хуже всего то, что ты... Блять. Ладно, блять. Все это тоже правда, но даже Макс понимает, что это не то, что ему следовало бы говорить сейчас. Ему нужно сосредоточиться на хорошем, а не на плохом. — Хуже всего то, что я что? Твой соперник? Омега? Дыхание Макса перехватывает в груди. Он собирался сказать омега. Но не по той причине, которую Шарль, вероятно, предполагал. Не потому, что он считал Шарля хуже или ниже себя только из-за его вторичного пола. Нет, он собирался сказать это, потому что, если его отец когда-нибудь узнает, что он влюблен в омегу, он... блять. Макс не знает, что тот сделает, но он не хочет этого выяснять. Шарль все неправильно понял, он так сильно все перекрутил, и Максу просто нужно доказать ему, нужно заставить его увидеть, заставить понять. — Не перекручивай мои слова, — отчаянно говорит Макс, снова протягивая руку к Шарлю. Шарль делает шаг вверх и в сторону от него, отклоняясь назад, чтобы до него нельзя было дотянуться. Макс не понимает, как все могло пойти настолько наперекосяк. — Я ничего не перекручиваю. Ты не сказал ничего такого, чего я не слышал от тебя раньше. Вообще-то, я думаю, что мне всё предельно ясно. И на случай, если я сам выразился недостаточно ясно: я не чувствую того же. Я никогда не смогу ответить тебе взаимностью. Ты последний человек на земле, в которого я мог бы влюбиться. Макс не глуп. Он долгое время надеялся, надеялся, что сможет показать Шарлю, что он другой, что он изменился, стал лучше. Он даже надеялся, что, возможно, если он просто скажет правильные слова, сделает правильные вещи, Шарль когда-нибудь сможет к нему потеплеть. Но любовь? Макс никогда не смел и думать, что получит от Шарля так много, даже когда целиком и полностью повелся на игры Шарля после аукциона. Даже когда надеялся. — Я знаю. Почему-то это тоже оказывается неподходящими словами. Он думал, это успокоит Шарля — знание того, что Макс никогда особо и не рассчитывал на взаимность. Что это снимет напряжение, избавит от того, какими Шарлю представляются ожидания Макса. Он не знает, что делать, чтобы все исправить. Он не знает, что сказать. Он высказал все, что только мог придумать, но этого все равно мало. — Ты Келли тоже говорил, что любишь ее? — требует ответа Шарль. Макс застывает на месте, внезапно придя в ужас от слов, которые вот-вор сорвутся с губ Шарля. Он лучше большинства знает, насколько жестоким может быть Шарль. — Ты говорил ей, что любишь ее, перед тем как изнасиловать и сделать ей ребёнка? Из Макса словно выбивает весь воздух. Шарль думает... он думает, что он такой же, как тот альфа, который действительно сотворил это с Келли. Он настолько ничтожного мнения о нем, что... даже после всех усилий, которые Макс приложил, чтобы получить согласие Шарля, он все равно думает... — Где она, Макс? Ты продал ее? Ты убил ее? Ох. Ох. Все это время Макс думал, что самое худшее, что Шарль может сделать, это ответить ему нет. Он думал, что худшее, что Шарль может о нем подумать, это то, что он помешан на контроле. Но считать его способным на убийство... — Ты думаешь, я убил ее, — шепчет он наконец, не в силах поверить, что произносит это. Он настолько целиком и полностью ошарашен этим — ему гораздо больнее, чем он когда-либо мог предположить после подобного разговора. — Вот что ты... вот что ты обо мне думаешь. И Шарль не дает ему перевести дух ни на секунду. — Ну так что? — жестко говорит Шарль. — Убил? Меня ты тоже собираешься убить? Дыхание Макса становится тяжелым и частым, и он никак не может его перевести. Он, блять, понятия не имеет, что сказать прямо сейчас. — Шарль, — говорит он, не в силах придумать ничего другого. Он чувствует себя парализованным, застывшим на месте от шока, который заполняет каждую клеточку его тела. Он не знает, что сказать. Куда двигаться дальше. Он никогда не думал, что все настолько плохо. — Я не думаю, что ты вообще способен хоть на что-то похожее на любовь, — говорит Шарль. Макс думает, что не переживет то, что Шарль собирается сказать дальше. Выражение его лица, словно он только и ждал возможности разбить Максу сердце... Макс прекрасно знает, на что способен Шарль. Он знает, что пощады не будет. — Ты точно такой же, как твой отец: всего лишь ужасный, мерзкий, контролирующий мужчина. Вот почему твоя мать не хочет иметь с ним ничего общего, и вот почему я не хочу иметь ничего общего с тобой. Я никогда не полюблю тебя. И, как Софи, я лучше проведу остаток жизни в бегах от тебя, чем останусь здесь хоть на мгновение дольше, чем мне нужно для победы в Чемпионате. Дыхание Макса со свистом вырывается из груди. Он не может... Он не может... Он не может... Он разворачивается, спотыкаясь о собственные ноги, в желудке все переворачивается, земля уходит из-под ног, еще один шаг, говорит он себе, еще один шаг, и тогда ты будешь в безопасности, а потом... ...ветер проносится по трассе, такой резкий и холодный, что у Макса покалывает кожу даже сквозь слои гоночного комбинезона. Он уже давно уяснил, что жаловаться папе в таких ситуациях не помогает. В лучшем случае ему добавят кругов к его сегодняшнему расписанию. В худшем — папа накажет его как-то по-другому. Но Макс больше не ребенок. Ему тринадцать, и теперь он альфа. Он занимается картингом уже десять лет, и он хорош. Очень хорош. Он знает, о чем говорит. А трасса опасна. Погода опасна. Макс знает, что если бы такие условия случились на соревнованиях по картингу или в гонке на машинах с открытыми колесами, над трассой вывесили бы красные флаги. — Папа, — говорит он, пытаясь звучать уверенно. Опытно. — Сейчас идет слишком сильный снег. Трасса покроется льдом. Нам нужно ехать домой. Папа медленно оборачивается, его шапка натянута низко на лицо, а затем он стягивает шарф, закрывавший рот. — Что ты сказал? Макс тяжело сглатывает. Ему так холодно, и он просто хочет поехать домой и принять ванну, чтобы попытаться вернуть чувствительность пальцам. Его перчатки утеплены шерстяным термобельем, но пальцы онемели еще минут пятнадцать назад. — Слишком много льда, — говорит Макс, надеясь, что его голос не дрогнет. Он не чувствует запаха своего папы, потому что ветер слишком сильный, но он так хорошо знаком с запахом его злости, что его легко представить. — Я разобьюсь. Папа делает шаг к нему, уперев руки в бока, его щеки ярко-красные от холода. — Ты альфа или ты сучка? — требует ответа папа, тяжело опуская одну руку Максу на плечо. — Потому что только сучки разбиваются или хотят домой. Макс преданно смотрит на папу, желая, чтобы тот мог увидеть то же, что видит Макс. Трасса слишком опасна. Если бы это была обычная тренировочная сессия, маршалы уже закрыли бы трассу. Но вместо этого папа оплатил частную аренду и послал маршала нахер, когда тот пришел предупредить их о надвигающейся метели. — Садись в карт, Макс. Его тон не оставляет места для споров. Макс знает, что произойдет, если он попытается пререкаться. С тяжелым сердцем Макс приподнимает край тележки, чтобы покатить свой карт к выезду с пит-лейна. Осторожно, помня об онемевших пальцах, он опускает один конец тележки, удерживая заднюю часть карта в воздухе, пока убирает тележку в сторону. Он напрягает бедра, сдерживая дыхание от усилия, когда опускает тяжелый карт на землю. Папа уже повернулся к своему компьютеру, куда будут приходить показания транспондера. Папа узнает время всех его кругов, как только Макс пересечет стартовую черту, так что он знает, что ему придется выкладываться на полную, иначе папа заставит его остаться на трассе. Макс перекидывает ногу через сиденье и устраивается в нем, края сиденья сжимают его тело и защиту ребер. Он открывает заслонку, нажимает кнопку пуска, закрывает заслонку и отключает аккумулятор, а затем плавно жмет на газ, выезжая с пит-лейна на трассу. Как только он пересекает ограничительную линию, он дает мотору полную мощность, и его горячее дыхание ударяет во внутреннюю часть шлема. Честно говоря, это небольшое облегчение — благодаря этому теплу его рот остается в тепле. Почти сразу же шины начинают буксовать. Это всего лишь дождевая резина, потому что ледовые шины они сегодня не взяли, и они холодные. Как и весь карт — он простоял на выезде почти двадцать минут. Сцепления с дорогой нет, поэтому он пытается заходить в силовое скольжение в нескольких поворотах, чтобы хоть немного прогреть их. Он закладывает карт в повороты настолько безопасно, насколько может, тормозя раньше, чем следовало бы. Когда он возвращается к стартовой черте, он видит папу, сгорбившегося над своим ноутбуком. Макс делает глубокий вдох, пытаясь игнорировать то, как сильно он замерз. Он уже делал это раньше — и раньше страдал в подобных условиях. Однажды папа привязал его руки к рулю в такую же погоду, так что, на самом деле, ему стоит быть благодарным, что сейчас все не так плохо. Ветер становится еще свирепее теперь, когда Макс мчится сквозь него со скоростью семьдесят километров в час, и он вонзается в его кожу подобно кинжалам. Он настолько замерз, что больше не чувствует ни одной части своего тела, кроме боли повсюду. Его зубы стучат внутри шлема, и это ужасно. Шлем так сильно сжимает его щеки, что кусочек плоти зажало между зубами, и он уже изорвал его в клочья. Металлический привкус крови покрывает его язык. Просто поезжай немного быстрее, отчаянно думает он, когда карт под ним начинает прогреваться. Теперь он может тормозить чуть позже, даже несмотря на то, что ему страшно. Когда он проходит седьмой поворот — примерно так далеко от въезда на пит-лейн, как только возможно, — карт наезжает на участок льда. Он тут же убирает ногу с газа, пытаясь выкрутить руль в сторону заноса, но заднюю часть заносит, и он уже кружится. Задняя часть карта врезается в сугроб, в котором больше льда, чем снега — вероятно, он уже раз десять таял и замерзал, таял и замерзал, — и от удара его выбрасывает из сиденья, а грудная клетка врезается в руль. Боль вспыхивает в ребрах и животе, острая и яростная, и что-то холодное начинает просачиваться сквозь спину. Ему приходится дышать поверхностно, потому что грудь болит слишком сильно, чтобы сделать глубокий вдох, но он изо всех сил пытается поймать хоть немного воздуха. К тому времени, как его дыхание приходит в норму настолько, что он понимает, что не умирает, вся его спина уже промокла. Он осознает, что его ноги запутались вокруг рулевой колонки, и он наполовину свисает из карта, спиной опираясь на обледенелый сугроб, с зажатыми ногами. Когда Макс пытается сесть, боль пронзает его грудь. Он снова ложится на спину, уже окончательно и бесповоротно замерзая, и ему приходится снова переводить дух. Упрямые слезы наворачиваются на глаза, из-за чего его ресницы слипаются, замерзая на лету. Ему так холодно. Ему так больно. Хуже всего то, что он знает: помощь не придет. Помощи никогда не бывает, когда он разбивается. От Макса будут ждать, что он побежит обратно на пит-лейн, возьмет тележку, побежит со всей этой тяжестью обратно к своему карту, сам погрузит его на тележку и покатит назад. Судя по тому, как ноют его ребра, он думает, что есть вероятность, что они могут быть сломаны. Он уже ставил на них синяки раньше, и не раз, но только по бокам, где сиденье давит на них. Эта боль гораздо, гораздо хуже. Не садясь, Макс пытается аккуратно вытащить ноги из-под рулевой колонки. Он делает это медленно, хотя все его тело теперь яростно трясется от холода и сырости, еще сильнее тревожа ребра. Но он не может вытащить их быстро, потому что боится, что они зацепятся или что они повреждены сильнее, чем ему кажется. Как только ноги оказываются на свободе, он укладывает их поверх карта: одну на руль, другую на сиденье. Его ступни получают крошечную долю остаточного тепла от двигателя, и он сосредотачивается на этом. Сосредотачивается на тепле, на том, какое оно приятное и как хорошо будет вернуться в фургон, где на полную мощность работает обогреватель, а сиденье поддерживает его ноющее тело. Затем, все еще думая о тепле, а не о боли, он упирается руками в снег под собой и толкает торс вверх. Как он и подозревал, папа не идет к нему. Он остался под навесом пит-лейна, наблюдая за Максом со скрещенными на груди руками. Это испытание, и у Макса нет другого выбора, кроме как пройти его. Медленно и точно выверяя каждое движение, Макс тащит задницу по снегу, пока не выбирается из карта и не получает возможность поставить ноги на трассу. Затем он встает, держась за ребра. Защита ребер давит на его торс, поэтому он расстегивает липучку, стараясь не двигаться слишком сильно, пока стягивает лямки со своих плеч. Сцепив зубы, он бросает всю защиту на сиденье и начинает долгий путь обратно к пит-лейну. Его ноги подкашиваются, в голове стучит, ребра ощущаются так, словно нож режет его плоть, и ему так холодно. Ему так холодно. Ты справишься, лихорадочно говорит он себе, отчаянно пытаясь переставлять одну ногу за другой. Он смотрит на землю, а не на пит-лейн, сосредоточившись только на одном шаге, еще одном шаге; если он сделает еще один шаг, он будет ближе, он будет совсем близко, и он справится, он сможет, его тело делает то, что он ему приказывает, а не наоборот. На траве в центре трассы лежит лишь тонкий слой снега, ведь он идет всего полчаса, а все, что выпало до сегодняшнего дня, уже растаяло. Каждый его шаг оставляет грязный и мокрый след, портя белизну. Макс бросает взгляд вверх, понимает, что прошел только половину пути, и его нога подкашивается. Он успевает выставить руки, но острая боль, пронзившая торс, все равно валит его на землю. Он всхлипывает внутри шлема и думает, что это конец. Он ни за что не сможет продолжать. Ему, наверное, придется бросить картинг. Папа заставит его. И ему придется столкнуться с папой, который, вероятно, заставит все это казаться сущими пустяками по сравнению с тем наказанием, которое посчитает нужным. Ты альфа или ты сучка? Прижимая одну руку к груди, он заставляет себя подняться. Еще только один шаг. Еще один шаг. Ты справишься. Еще один-единственный шаг. Он делает шаг вперед. И еще один. И еще один. А затем... ...шины громко визжат, и Макс отпускает руль своей РБ20, скрещивая руки на груди, пока машина скользит по гравийной ловушке. Она врезается в барьер из покрышек точно боком, вероятно, полностью разрушив боковой понтон и колесные оси, но сам он не пострадал. — Макс, ты в порядке? — Что это, блять, вообще было? — спрашивает Макс, всматриваясь из своего кокпита в обломки Феррари Шарля перед собой. — Он врезался в меня! — Мы сейчас это пересматриваем, — нерешительно говорит ДжиПи. — Но с пит-лейна Феррари пока ничего не слышно. Макс моргает, глядя на Феррари и пытаясь заметить хоть какое-то движение. Он ничего не видит, но это не имеет смысла. И вообще, он слишком далеко. Наверное, это ничего не значит. — Он не отвечает по радио. Движения нет. Это не имеет смысла. Это было паршиво, что Шарль, блять, выбил их обоих, но удар был не таким уж сильным. Или сильным? Наверное, он просто не видел, что случилось с Шарлем. Он только почувствовал, как тот врезался в его боковой понтон. Но... это так на него не похоже. Шарль действовал агрессивно, пытаясь занять внутренний радиус, но траектория и так была его, так с какой стати он вообще стал бы поворачивать в Макса? Его злость отступает, и вместо нее вокруг закручивается растерянность. Макс тянется к Шарлю, пытаясь уловить его эмоции, чтобы понять, напуган ли он или ему больно, но не может его найти. Он ничего не чувствует. Его сердце замирает в груди. Его пальцы дрожат, когда он вытаскивает руль из пазов и швыряет его через гало, торопливо пытаясь выбраться из машины. На секунду он поскальзывается на гравии, его нога едет, но он удерживает равновесие, упершись рукой в шасси, и бежит. Шарль не может быть... ни за что... это невозможно. Это просто какое-то... какое-то недоразумение. Удар был не таким уж сильным. С ним все в порядке. С ним обязан быть полный порядок. Он не мог пострадать. Макс резко останавливается, его сердце выбивает яростную дробь в груди, когда он получает возможность как следует разглядеть неподвижное тело Шарля. Он абсолютно безжизненно лежит в кокпите, его голова неестественно наклонена вбок, а руки покоятся на коленях. О боже. Боже, нет, он не может быть... пожалуйста, только не это... — Шарль! Макс бросается на носовую часть Феррари, оседлав ее бедрами. Он не знает, что делать. Он не может соображать здраво. Вокруг нет никого, кто мог бы помочь, но Макс не может этого вынести. Не может. Его душа вырвется из тела, если Шарль... если он... — Блять, Шарль, — слова вырываются из груди Макса, его руки беспомощно зависают в воздухе. Он едва может дышать. — Поговори со мной, малыш. Тебе больно? Ты можешь поднять голову? Слезы жгут глаза, щипля и застилая зрение, и он пытается сморгнуть их, чтобы видеть, но слезы подступают снова и снова. В груди все сдавило, а в желудке словно застрял камень, из-за чего он чувствует невыносимую тяжесть. — Шарли, пожалуйста, — умоляет Макс, беспомощно опираясь на гало и желая, чтобы он мог просто прикоснуться к нему, помочь ему, отдать собственную жизнь, лишь бы Шарлю не пришлось страдать. Его руки, зависшие в воздухе, сильно дрожат. — Я не... я больше не чувствую тебя. Пожалуйста, ты... что ты... мне нужно, чтобы ты... чтобы ты сказал мне, что ты в порядке... Если Шарль умрет, если он уже мертв... Нет, он не может думать об этом. Не может. Шарль нуждается в нем. Шарлю нужно, чтобы он взял себя в руки, чтобы вытащил его из машины в безопасное место. Его дыхание со скрежетом вырывается из горла, спертое, тяжелое, и Шарль выглядит так ужасно, поэтому он тянется внутрь кокпита, надеясь, что принимает правильное решение, собираясь выпрямить его голову. Это то, что Сенна сделал для Кома, и это спасло ему жизнь, он отчаянно надеется, что это поможет и сейчас. — Медики уже совсем близко, — говорит ему Макс, бережно удерживая его голову, пока его пальцы бесполезно трутся о боковую часть шлема. — Они совсем близко, Шарль, просто... все в порядке, я знаю, что все в порядке, ты должен... ты не можешь... В стороне шуршит гравий, и Макс поднимает глаза, надеясь, что помощь наконец-то здесь. А затем... Макс резко садится на кровати, его сердце бешено колотится, он отчаянно хватает ртом воздух. В его груди все настолько сдавило, что он не может дышать, и он лихорадочно рвет простыни, пытаясь высвободить ноги из того плотного кокона, в котором они запутались. Ему нужно... он в ловушке, но ему нужно выбраться... Ласковые руки перехватывают его за плечи, запах перечной мяты заполняет его нос, и он отчаянно прижимается к этому теплу, вцепляясь в ночную рубашку мамы. По одному только запаху он знает, что это она. — Все хорошо, lieverd, — шепчет мама, поглаживая его по спине. Тьма сгущается вокруг него, и образы из его Дрейма Вер-ольд пляшут перед глазами. Мало того, что он не может сбежать от этих ужасных воспоминаний днем, это какая-то изощренная пытка, что они навязываются ему еще и ночью. — Все в порядке. Просто кошмар. Это было кардинальным упрощением, но так же, как Макс толком не знает, как выглядит Дрейма Вер-ольд мамы, она не знает, что происходит в его. Она спросила его об этом однажды, когда они оба были по уши погружены в попытки придумать, как не впускать папу в Мир Снов мамы. — Что ты видишь? — спросила она, всматриваясь в пламя камина в том самом коттедже, где они находятся сейчас. — Когда ты закрываешь глаза... что ты видишь? Срывающимся голосом все, что он смог тогда ответить, было: «Мои воспоминания». Он не хотел говорить ей больше правды, чем это. Что это не просто воспоминания, а его самые худшие воспоминания, те, что преследуют его и терроризируют даже при свете дня. Боже, как бы он хотел вместо этого попасть в Дрейма Вер-ольд Шарля. Он часто дышит, уткнувшись в грудь мамы, как можно более жадно вдыхая ее мятный запах. Прошло много времени, годы, десятилетия с тех пор, как кто-то утешал его после тяжелой ночи. Возможно, его вообще никто не утешал с тех пор, как проявилась его Дрейма Вер-ольд. К тому времени, как он презентировался как альфа, его уже разлучили с мамой и Викторией. Страх и горечь от всех трех воспоминаний все еще сжимают его сердце, как бы глубоко он ни утыкался носом в мамино платье, и лишь когда она мягко отстраняет его лицо от своей груди и вытирает ему щеки, он понимает, что плачет. — Мой милый мальчик, — бормочет она, стирая большими пальцами слезы, которые продолжают течь и течь. Ему унизительно и стыдно плакать перед ней, даже несмотря на то, что логически он понимает: все в порядке. Но его мозг не соглашается с уроками и наказаниями от отца длиной в десятилетия, и его лицо искажается, пока он пытается остановить эти слезы. — Lieverd. Все хорошо. Ты в порядке. Он начинает плакать еще сильнее, уже даже не понимая толком, о чем именно плачет, но он не может это прекратить. Это похоже на то, как вся боль, злость, отвержение и страх, которые он подавлял месяцами, просто вырываются из него — возвращение к тем воспоминаниям стало последней каплей, тем самым, что подтолкнуло его к краю и сломило. Мама аккуратно пересаживается, устраиваясь на кровати рядом с ним. Он полностью прижимается к ее боку, его тело содрогается от силы рыданий, поэтому она прячет его под свой подбородок и гладит по спине медленными круговыми движениями. Его сердце ноет так яростно, что ему приходится снова прижать к нему руку из страха, что оно разобьется безвозвратно. Ему кажется, что он никогда раньше не испытывал подобной боли, даже когда его ребра были сломаны и ему пришлось толкать свой карт почти триста метров сквозь снег и лед, чтобы добраться до пит-лейна. — Я думал, он умер, — стонет Макс, прижимая ладонь к ребрам и зажмурив глаза. Обычно он едва может думать о том моменте, но теперь, когда все снова так свежо в его памяти, слова сами срываются с губ. — Я думал, что та авария убила его, и что он умер, думая, что... что... Облегчение, которое почувствовал Макс, когда понял, что произошло, на самом деле не стерло отголоски того момента. Он так быстро переключился на злость, захлестнувшую его, когда Шарль сказал «да, альфа», что совсем забыл о том, что прожил почти пять минут с мыслью, что Шарль в лучшем случае мертв, а в худшем — у него умер мозг. Мама успокаивает его, и её запах приобретает сладкий оттенок — её естественная перечная мята становится сладкой, словно рождественский леденец. Он глубоко вдыхает его, жадно наполняя лёгкие её успокаивающими феромонами. Это притупляет его горе настолько, что оно больше не кажется туманом, окутывающим каждый дюйм его мозга и тела. Мама продолжает успокаивать его, водя рукой по спине большими кругами, пока его рыдания не переходят в чуть более спокойные всхлипы. Когда его слезы перестают течь так сильно, мама немного отстраняется и ладонями вытирает влагу с его щёк. — Я устрою нам гнездо, — шепчет она. — Хорошо? Макс кивает, немного опешив от этой мысли. В последний раз он был в гнезде, когда проводил с Шарлем его первую течку, и Шарль тогда был настолько не в себе, что всё вокруг теряло всякий реальный смысл. До этого он бывал в гнезде Келли, когда помогал ей справляться с течками. А до этого... это, наверное, было гнездо его мамы, когда он был ещё мальчиком. Он очень сильно нуждается в этом утешении. Она действует быстро и методично, раскладывая вокруг них одеяла и подушки. Когда она скрывается за дверью, быстро шепнув: «Я принесу тебе воды», он со смущением обнаруживает, что не может толком пошевелить телом. Его конечности онемели и потяжелели, но он всё равно заставляет себя двигаться: его руки дрожат, когда он переползает с края кровати прямо в гнездо. Оно пахнет перечной мятой не так сильно, как ему хотелось бы, но мамин запах всё ещё витает в воздухе. Он глубоко вдыхает его — его голова раскалывается от долгого плача, — пытаясь думать об этом, а не обо всех своих призраках, которые так и норовят лечь в кровать вместе с ним. Когда мама возвращается, она заставляет его выпить немного воды, а затем забирается в гнездо вместе с ним, прижимая его к своему боку, словно он ребёнок, а не двадцатишестилетний мужчина. — Mijn lieverd, — шепчет она, поглаживая его по волосам. Это так успокаивает, это именно то, что ему нужно, чтобы его дыхание хоть немного выровнялось. Макс умеет раскладывать все по полочкам. За эти годы ему пришлось научиться делать это хорошо. Между тем, что ему довелось вытерпеть от рук своего отца, потерей матери и сестры на столь значительную часть его жизни и требованиями, которые обрушились на него всего в семнадцать лет, когда он впервые сел за руль болида Формулы-1... Это просто необходимо. Он, наверное, уже умер бы, если бы не умел этого делать. Даже Шарль долгое время был отложен в памяти Макса в отдельный ящичек. Вся любовь и обожание, которые он чувствовал, были плотно упакованы в коробку в самом дальнем углу его сознания, чтобы это не отвлекало его сильнее, чем абсолютно необходимо. То, что эта коробка лопнула и все ее содержимое вывалилось на пол его разума, не укрылось от него самого. Он так долго пытался удержать ее крышку, стиснув пальцы до побеления, что нет ничего удивительного в том, что она в конце концов разлетелась вдребезги. — Не давай слабину, — всегда говорил его отец, когда Макс был ребенком, когда казалось, что он теряет контроль над своими эмоциями и это влияло на то, как он вел гонку. — Не будь безрассудным. Будь неуязвимым. Однако он больше толком не знает, как быть неуязвимым. Возможно, он и не выставляет свои чувства напоказ, но в его сердце есть вечная уязвимость, которая подозрительно сильно похожа на Шарля, и никакие надежды или молитвы никогда не могли заставить ее исчезнуть. Макс не настолько глуп, чтобы думать, будто она исчезнет сейчас, даже несмотря на безоговорочный отказ Шарля. Он дал слабину настолько целиком и полностью, что даже не помнит, каково это — не любить Шарля. Но что он может сделать, так это затолкнуть Шарля обратно в его маленькую коробку, задвинуть ее на самую верхнюю полку и надеяться, что коробка перестанет громыхать достаточно надолго, чтобы Макс смог собрать осколки своей жизни и продолжить двигаться дальше. Одну ногу перед другой — еще только один шаг, всегда говорит он себе. Еще один-единственный шаг. Когда на следующее утро Макс тащит свои отяжелевшие ноги к входной двери, готовый уезжать в Спа, Келли уже стоит у порога с сумкой у ног и Пенелопой на бедре. — Ну так когда мы выезжаем? Он уставляется на нее, уставляется и в упор не понимает, что, блять, она имеет в виду. — Я еду на трассу сегодня, — медленно произносит он на случай, если она забыла, что гоночная неделя все еще продолжается. — Мы едем на трассу сегодня, — бодро заявляет она, приподнимая Пенелопу на руках. О, абсолютно точно нет. Она, блять, с ума сошла, если думает, что он подпустит ее даже близко к автодрому. — Нет, — отрезает он. — Жан-Люк будет здесь через пять дней, тебе просто нужно побыть... — Я еду не ради него, — говорит она с явным раздражением. — То есть, я, конечно, хочу с ним увидеться, но... я еду ради тебя. Чтобы поговорить с Шарлем. Он как-то упустил момент, когда они вообще решили, что она будет с ним говорить, не говоря уже о том, чтобы подвергать себя опасности, появляясь в таком публичном месте. — Нет, — твердо повторяет Макс. — Кел. Нет. — Я буду сидеть в моторхоуме, — быстро добавляет она. — Обещаю. Мы приедем сегодня в самый разгар дня, все будут заняты, и я клянусь, что не выйду из моторхоума до самого понедельника. Ни разу. Но Шарлю это нужно, ты сам это знаешь. Так что, на самом деле, это даже не для тебя. Это для него. За какого идиота она его принимает? Он на это не купится. Опасность, которой она подвергнется, не стоит того, что они с Шарлем могли бы из этого извлечь. Очевидно, Келли и Шарлю, вероятно, стоит поговорить, но он не может привезти Келли в Монако и не может рисковать, привозя кого-либо сюда, в коттедж, даже Шарля. Но и безопасностью Келли и Пенелопы на трассе он тоже рисковать не станет. Они могут просто созвониться по телефону, как нормальные люди. — Макс, — говорит Келли, на этот раз тверже, смерив его серьезным взглядом. — Я тебе здесь не пленница. Ты не можешь указывать мне, что делать. Так что ты либо везешь меня с собой на трассу, либо я доберусь туда сама. В любом случае, я еду. Он глубоко вздыхает, запрокидывая голову и уставляясь в потолок. Она права, пожалуй. Он действительно не может силой удерживать ее здесь. И он ничуть не сомневался, что она исполнит свою угрозу. Она как раз достаточно безумна — и достаточно преданна, — чтобы сделать именно то, что пообещала. Значит, лучший способ обеспечить ее безопасность, это сделать это на его условиях. Он поднимает голову и, уперев руки в бока, произносит: — Ты ни разу не выйдешь из моторхоума. Келли широко улыбается ему, снова приподнимая Пенелопу на руках, а затем говорит ей: — Слышала, малышка? Мы едем повидаться с папой и заставить Шарля понять, что дядя Макс просто идиот. Макс практически уверен, что это огромная ошибка. — Давай позавтракаем, — говорит Келли, отходя от двери, чтобы обхватить ладонью его бицепс и потянуть обратно к кухне. — Теперь нам придется подождать несколько часов. Макс громко вздыхает, чтобы Келли знала, что он раздражен, но, на самом деле, крошечное зернышко надежды расцветает в его груди, прогоняя самую малость его скорби. Коробка, в которой заперт Шарль, зловеще гремит, но держится крепко. Макс переставляет одну ногу за другой и знает, что сможет продолжать двигаться вперед.