Where You Go, I Go

— Макс не приедет на медиа-день. Шарль вздрагивает, от неожиданности роняя подушку, которую вертел в руках. — Он… что? Он уставляется на Жан-Люка, который стоит в дверях спальни в моторхоуме с сочувствующим выражением лица. — Он только что написал, — мягко говорит ему Жан-Люк. — Его не будет до самого вечера. Как и во всем остальном на этой неделе, Шарль не знает, как к этому относиться. Он не знает, что именно чувствует по этому поводу. Его омега всю неделю был не в себе, злился, чувствовал себя преданным и был в ярости от того, что Шарль обошелся с их альфой так жестоко, что тот ушел. Но Шарль… он не чувствует ничего из этого. Он вообще мало что чувствует, кроме того, что все еще чертовски запутан. — Почему? — Его задержали, — легко отвечает Жан-Люк. Слишком легко. Шарль прищуривается и встает с кровати. — Хватит за него врать, — закипает он, и злость нарастает в его груди так быстро, что он сам не понимает, откуда она берется. — Скажи мне, что, по его мнению, настолько важно, что он готов получить штраф за пропуск медиа? — Я не вру, — твердо говорит Жан-Люк мгновение спустя. — Он не сказал мне, почему не приедет. Просто сообщил, что его не будет. Шарлю кажется, что тот врет, точно так же, как врал месяцами. Теперь, когда у него было время подумать об этом, он практически уверен, что Жан-Люк все это время знал, что Макс выкупил Шарля из какого-то ложного чувства благородства и любви. Это делает его ничем не лучше Макса. — Ладно, не говори мне, — огрызается Шарль. — Мы можем идти? Жан-Люк какое-то время пристально смотрит на него, поджав губы, а затем произносит: — Я знаю, что ты расстроен, но… — Нет, — холодно прерывает его Шарль, — ты не знаешь. Хватит притворяться моим другом. Жан-Люк смотрит на него уже немного прохладно, а затем проходит глубже в комнату и прислоняется к одному из шкафов. Он скрещивает руки на груди, позволяя тишине затянуться так надолго, что злость Шарля немного улетучивается, сменяясь неловкостью. Он задается вопросом, не какая-то ли это тактика, которой Жан-Люк научился в армии. Не то чтобы Шарль мог знать наверняка, учитывая, что тот, судя по всему, вообще обо всем помалкивал. — Мне жаль, что я не мог тебе ничего рассказать, — в конце концов говорит Жан-Люк. — Макс, он… Мне жаль. Мне в любом случае следовало сказать тебе. Но я тебе не враг, ладно? Ты сегодня уязвим, и мне нужно, чтобы ты мне доверял. Шарль колеблется, его подсознание снова тоскует из-за отсутствия Макса. В последний раз, когда он был в паддоке, у него была предтечка, и на него напали несколько альф. Его омега хочет, чтобы его альфа был здесь и защитил его, даже несмотря на то, что Шарль понятия не имеет, как отреагирует, когда в следующий раз увидит Макса лично. — Я защищу тебя, — говорит Жан-Люк, протягивая руку и кладя ее Шарлю на плечо. — Мне просто нужно, чтобы ты мне помогал. Шарль прикусывает внутреннюю сторону щеки. Жан-Люк, возможно, и не его друг, но он никогда не подвергал Шарля опасности. Даже близко. Буквально на прошлых выходных он ввязался в драку с альфами, пытаясь защитить Шарля. — Хорошо, — уступает он, чувствуя себя виноватым за то, что был таким резким. Он грубил всю неделю, то погружался в приступы молчания, сидя в комнате Макса и отчаянно пытаясь найти ответы и утешение, то в ярости метался по квартире в поисках хоть какой-то информации. Жан-Люк, который приехал в квартиру всего через пару часов после ухода Макса, всю неделю принимал на себя основной удар его бурных смен настроения. — Просто… я не хочу, чтобы эти альфы были где-то рядом со мной. — Я тоже этого не хочу, — обещает Жан-Люк. — Так что держись рядом, и мы пойдем прямиком в хоспиталити. Пожалуйста, не убегай никуда сегодня. Эти альфы только и ждали шанса подобраться к тебе, и сейчас для них самая лучшая возможность, какая только может быть. Страх снова покалывает вдоль позвоночника. Но честность Жан-Люка заставляет Шарля легко согласиться. По крайней мере, теперь он знает, чего ему стоит опасаться. По крайней мере, он знает, от чего Жан-Люк пытается его защитить. Если бы только Макс с самого начала так же охотно говорил правду.

***

Шарлю не нужно идти на пресс-конференцию гонщиков на этой неделе, но ему предстоит дать кучу интервью для Феррари. Как только он заходит в хоспиталити, он сразу понимает, что абсолютно все здесь знают, почему именно он не гонялся в Венгрии. Смесь грязных упрекающих взглядов, любопытных зырканий и откровенно оценивающих взоров заставляет его сбежать в свою комнату гонщика уже в десять утра. Он проводит там почти тридцать минут, разглядывая себя в зеркале — свои налитые кровью глаза, глубокие мешки под ними, которые, кажется, намертво въелись в кожу, и впадины под скулами, которые так и не округлились полностью после его голодовки. Его лицо бледное, волосы безжизненные, и выглядит он… уставшим. Он чувствует себя уставшим. Чисто логически он понимает, что ко всему прочему у него, скорее всего, начинает проявляться синдром отмены, пусть даже сам он этого и не хочет. Трудно поверить, что прошла всего неполная неделя с тех пор, как Макс ушел. Это время казалось гораздо более долгим, словно Шарль прожил миллион жизней за какие-то три дня, пока отчаянно пытался разобраться в своих чувствах ко всему происходящему. Он перепробовал все, чтобы попытаться постепенно разложить по полочкам все свои мысли и эмоции. Он рылся в кабинете Макса, выставил Жан-Люка из комнаты Келли, чтобы обыскать ее еще раз; он лежал в постели один, уставившись в потолок и пытаясь понять, почему чувствует себя так чертовски виноватым; он сидел за столом наверху, ужиная в одиночестве и стараясь не думать о том, как хочет, чтобы Макс был рядом; когда ничего из этого не помогло, он забрался в постель Макса, окружил себя его запахом и пытался не думать о том, почему от этого ему стало легче. Хуже всего то, что он так ничего и не понял. Он вообще не знает, что чувствует. Две стороны его сущности борются так отчаянно, что он просто не может разобрать, что реально, а что нет. С одной стороны, Шарль поверить не может, что после всего этого, после всего, через что Макс заставил его пройти, после всего насилия, лжи и мучений, влюбленность — это то бредовое объяснение, которое Макс ему выдал. Макс ни черта не знает о Шарле, и он думает, что влюблен? Нет, если уж на то пошло, Макс влюблен в версию Шарля, которой просто-напросто не существует. И все же, с другой стороны, в этом кроется поразительно много смысла. Он даже поверить не может, что не замечал этого раньше. Почему Макс никогда не заставлял его делать хоть что-то по квартире, почему он всегда так одержим им, почему он потратил сто миллионов евро на его покупку, почему он так сильно ревновал к Пьеру. Но Шарль не может понять, как все это увязать воедино. Если Макс так сильно влюблен, то зачем он установил те ужасные правила? Почему он обращался с Шарлем так ужасно? Неужели Макс именно так и любит? Неужели это то, что он считает любовью? Какая-то часть Шарля, нелогичная, первобытная его часть, хочет это выяснить. Другая часть, рациональная, хочет убраться от Макса как можно дальше. На самом деле, он думает, что ему просто нужно получить больше ответов. Он продолжает всматриваться в свое отражение, надеясь, что правда вот-вот явится перед ним. Она не является.

***

Несмотря на все попытки Жан-Люка удержать Шарля внутри хоспиталити Феррари, пиар-команда решила, что Спа — идеальное время для съемок за пределами трассы. Они увозят его и Карлоса с автодрома, и Жан-Люк держится вплотную к нему, закрывая от голодных взглядов всех альф в паддоке. Задняя часть шеи Шарля покалывает, когда он проходит мимо них — все они смотрять на него, пока он идет. Они не обращали на него столько внимания с тех самых пор, как он впервые появился в паддоке после того, как все узнали, что он омега. Теперь он видит их повсюду: один идет в противоположном направлении и застывает посреди дорожки, когда замечает его. Другой опирается на боксы своей команды, прослеживая взглядом за Шарлем, пока тот идет мимо. Еще один тащится за ними на расстоянии и отстает только тогда, когда Жан-Люк испепеляет ее тяжелым взглядом. Сами съемки, впрочем, проходят нормально. Они выезжают в довольно уединенный парк, что немного успокаивает как Жан-Люка, так и его самого. Ему все еще нужно сниматься с Карлосом, но, по крайней мере, он не переживает, что на него нападет какой-нибудь альфа. Все проходит быстро и безболезненно, пусть даже Шарль абсолютно рассеян. Все довольно быстро понимают, что бросать топоры для него опасно из-за того, насколько плохо он может сосредоточиться, поэтому они переходят к обычным попыткам ответить на вопросы интервью. Это он тоже заваливает, но Карлос держится достаточно собранно, так что, он уверен, они смогут склеить что-нибудь для соцсетей. Команда бросает на него недовольные взгляды, но они все равно быстро со всем справляются. Наверное, это плохо, что на него махнули рукой, но сегодня он этому только рад. Он просто хочет, чтобы его оставили в покое. Арденны проносятся за окном машины, пока они едут обратно на трассу. Карлос пытается завязать с ним непринужденную беседу, потому что их снимают с переднего сиденья, но Шарль выдавливает вялый смешок на одну шутку, а затем отворачивается к окну, провожая взглядом проплывающий мимо лес. Его рассеянность и неразговорчивость, однако, выходят ему боком почти сразу, как только они возвращаются на автодром. Джулия, его пресс-атташе, останавливает его прямо перед тем, как он собирается приложить карту к турникету. Жан-Люк нервно ходит кругами позади него, оглядываясь по сторонам, поэтому Шарль оставляет его переживать из-за других альф, пока сам пытается нацепить свою лучшую пиар-улыбку для Джулии. В любом случае Шарль видит только одного альфу, и тот находится по другую сторону турникетов. Он опирается на столб и как ни в чем не бывало ест яблоко, выглядя максимально непринужденно. Однако его взгляд твердо устремлен на Шарля, и он кажется… знакомым. — Шарль, — говорит Джулия немного слишком слащаво. — Ты сегодня какой-то рассеянный. Она не спрашивает, все ли с ним в порядке, хотя он знает, что выглядит паршиво, и едва может удерживать взгляд, чтобы тот то и дело не косился на того альфу. Шарль не может вспомнить, кто он такой. — Да, — отвечает он слегка натянуто. — Я… это была плохая неделя. — Это из-за твоей течки? То, как она это спрашивает, будто это что-то, чего ему должно быть стыдно, заставляет его почувствовать себя ничтожным. Где твоя злость? Правда в том, что в нем ее совсем не осталось. Эта неделя обобрала его до нитки, будто до этого она и так мало у него отняла. — Нет, — говорит он. — Хм. Что ж, ты знаешь, насколько важны эти видео для нашего пиара, Шарль. И мы все еще пытаемся переподписать старых и привлечь новых спонсоров, так что мы не можем себе позволить, чтобы ты вел себя подобным образом. Он мог бы подумать, что спонсоров должно больше волновать его выступление на трассе, но, учитывая, что на прошлых выходных он даже не гонялся, лучше об этом помалкивать. — Я понимаю, — говорит он, стараясь не вздыхать. Джулия всматривается в него, а затем косится на Жан-Люка за его плечом. Она кладет руку ему на плечо и осторожно отводит на несколько шагов в сторону. Шарль настороженно машет Жан-Люку, чтобы тот оставался на месте, и послушно идет за ней, нервничая из-за того, что она вообще может ему сказать. Альфа внутри паддока не сводит с него глаз, пока он отходит. Шарлю кажется, будто он отсюда слышит хруст яблока. — Это был трудный период адаптации для тебя, — произносит Джулия, похлопывая его по плечу. — Тяжелые два месяца. — Да, — соглашается он, и его сердце вдруг начинает бешено колотиться в груди, пока он полностью переключает все свое внимание на нее. Внезапное сочувствие немного выбивает его из колеи, особенно потому, что оно появилось будто бы из ниоткуда. — Просто убедись, что это не мешает тому, что мы здесь делаем, — говорит она, снова похлопывая его. Внезапный проблеск надежды исчезает так же быстро, как и появился, отчего у него слегка кружится голова. — Между нами говоря, дела сейчас… очень нестабильны. Высшее руководство недовольно. Расследование ФИА их беспокоит. Не давай им лишних поводов разочаровываться в тебе, ладно? Она лучезарно улыбается ему, словно только что сделала огромное одолжение, и уходит. Шарлю приходится сосредоточиться на дыхании, чтобы не упасть, пока сердце выбивает яростный ритм. Жан-Люк тут же подходит к нему, и Шарль хватается за него, сжимая в кулаке ткань рубашки у него на груди и глядя на него широко распахнутыми глазами. — Что случилось? — спрашивает Жан-Люк, осторожно разжимая пальцы Шарля, вцепившиеся в его рубашку. Шарля это не особо волнует, вместо этого он смотрит на него, пока шок неприятно скручивается в животе. — Мне кажется, Феррари собираются меня уволить, — безжизненно говорит он. — Я… — Омега! И Шарль, и Жан-Люк оборачиваются на этот крик. — Блять, — ругается Жан-Люк, что шокирует не меньше, чем вид Йоса Ферстаппена, который проходит через турникеты и целенаправленно направляется к ним. Люди, толпящиеся вокруг, останавливаются и пялятся. — Ох, я так ждал встречи с этим уебком. Шарль смотрит на него снизу вверх, потрясенный его ядовитым тоном — той личной ненавистью, которую он, казалось, питает к нему. Жан-Люк прячет Шарля себе за спину, уже держа телефон в руке. Шарль пытается разглядеть, кому он пишет, но ему не выпадает шанса заглянуть в экран. — Ты кто, блять, такой? — спрашивает Йос, как только останавливается перед ними. Его запах точно такой же, каким его помнит Шарль: затхлый, мутный и такой отталкивающий. — Я работаю на Макса, — говорит Жан-Люк жестким и твердым голосом. Шарль никогда не слышал от него такого тона, и это более чем немного пугает. — Тебе нужно отойти назад. — А то что, бета? Это омега моего сына, я имею полное право с ним поговорить. — Ни один альфа не должен к нему приближаться, — резко отвечает Жан-Люк. — Отойди в сторону, альфа. Он выплевывает это с тем же пренебрежением, с каким Йос произнес бета, с большей страстью, чем Шарль обычно видит или слышит от него. Шарль не может не задаться вопросом, что же вызвало у Жан-Люка столько злобы. Он никогда не видел его таким заведенным, даже на прошлой неделе, когда Шарль срывался на него при каждом удобном случае. Но нет, это кажется чем-то личным, и Жан-Люк выглядит немного пугающе. Его плечи развернуты, огромные руки скрещены на груди, а на лице застыл такой свирепый взгляд, что Шарль видит его даже из-за солнцезащитных очков, сдвинутых на кончик носа. При нем нет пистолета — в Бельгии это запрещено, — но он выглядит настолько угрожающе, словно оружие у него все-таки есть. Шарлю становится интересно, чем конкретно Жан-Люк занимался в армии. — Я хочу знать, что он сделал с моим сыном, — требует Йос. — Где он? — Я не знаю, — говорит Шарль из-за спины Жан-Люка. Отсюда ему толком не видно Йоса, но он отчетливо представляет себе злое выражение его лица и то, как он, должно быть, заливается пунцовой краской. Шарль помнит это еще с тех пор, как был ребенком. — Он просто не приехал сегодня. Йос громко и презрительно усмехается. — И ты ждешь, что я в это поверю? Я знаю, это все твоих рук дело — ты морочишь ему голову, чтобы самому выиграть чемпионат. И Шарль… Что ж, его уже до безумия заебало, что все делают проблемы Макса его проблемами. Шарль злится из-за отсутствия Макса ничуть не меньше остальных, и он не собирается брать на себя вину за то, что Макс не приехал. И уж тем более он не намерен выслушивать это от Йоса, который говорит это в столь унизительном тоне. — Если бы это было так, возможно, это означало бы, что он не заслуживает чемпионства, — произносит Шарль, обходя Жан-Люка. Взгляд Йоса, когда он переводится на Шарля, становится холодным и яростным, но Шарлю не страшно. Жан-Люк выставляет руку, пытаясь загнать Шарля обратно себе за спину, но Шарль просто отталкивает его руку вниз, чтобы по-прежнему видеть Йоса. — Гребаные омеги, — бормочет Йос, кривя губы. — Ничего не могут выиграть, не пустив в ход свою пизду. Шарль скалится, возмущенный до глубины души. — Ты ничего не знаешь о победах, — выплевывает он. — Не смог выиграть ни чемпионат, ни даже гонку. И денег, чтобы выкупить меня на аукционе, у тебя тоже не хватило. Шарль не успевает заметить, что происходит, Жан-Люк тоже упускает момент, отвернув голову, чтобы посмотреть на что-то через плечо. Йос вскидывает руку, и тыльная сторона его ладони врезается в щеку Шарля прежде, чем тот вообще успевает подумать о том, чтобы защититься. От этого резкого удара его тело содрогается. Он наполовину спотыкается, наполовину удерживает равновесие, в ушах звенит, глаза слезятся, дыхание царапает горло, пока он медленно подносит руку к своей теперь уже пульсирующей щеке, не в силах поверить в то, что только что произошло. Под его пальцами кожа на щеке уже горит. Шарль поднимает голову, охваченный шоком, и замечает Жан-Люка. Тот выглядит так, словно готов придушить Йоса на месте, вот только… Шарль чувствует запах Макса прежде, чем успевает его увидеть. Чувствует запах льда. Чувствует запах грозы. Чувствует его ярость. Шарль даже не успевает повернуть голову, чтобы попытаться его найти, как Макс вдруг оказывается прямо перед ним. Громко рыча, он вцепляется кулаками в ткань отцовской рубашки и с силой отшвыривает его назад. Йос спотыкается, его губа кривится в ответном рыке, и он тянется, чтобы схватить Макса за воротник. Их рычание громким эхом разносится вокруг, когда Макс перехватывает руки отца, его бицепсы напрягаются, и он силой заставляет Йоса разжать пальцы и отпустить рубашку. Шарль наблюдает за этим, его мысли путаются, голова идет кругом, а щека пульсирует под пальцами. — Ты стал слабым, Макс, — рычит Йос. — Ты позволяешь ему так с тобой разговаривать? Поставь его на место. — Никогда больше не смей его трогать, — шипит Макс, снова толкая Йоса в грудь. — И не смей говорить мне, что с ним делать. — Тогда будь альфой! — кричит Йос, вскидывая руку, словно собирается ударить и Макса тоже. Макс даже не вздрагивает, но Шарль с опозданием бросается вперед, скаля зубы. Жан-Люк пытается перехватить его, но он проскальзывает мимо, используя свою повышенную силу, чтобы впечатать локоть в живот Жан-Люку. — Поставь его на колени. Шарль добирается до Макса, крепко обхватывая пальцами его бицепс, и утробно рычит. Йос протягивает руку, и Шарль понятия не имеет, к кому именно тот пытается прикоснуться, да ему и плевать. Ведомый чистым инстинктом, он дергает Макса назад, уводя из-под удара Йоса, и защитно щелкает зубами. Йос тут же отдергивает руку, убирая её с траектории зубов Шарля, но это полностью переключает его внимание обратно на Шарля. Главное, что не на Макса. Макс пытается убрать Шарля себе за спину, но тот упрямо стоит на месте, а в его груди рокочет рык, пока… — Омега, на колени. Приказ накрывает Шарля почти мгновенно, и его пальцы еще сильнее впиваются в кожу Макса. Приказ Йоса не такой сильный, как у Макса — точно так же, как и приказ Мэттью поначалу не был таким уж мощным, — но его колени все равно подкашиваются, пока он пытается удержаться на ногах. Только не здесь, отчаянно твердит он себе, наваливаясь всем телом на Макса в попытке ослушаться голоса Йоса. Только не на глазах у всех этих людей. Его рычание переходит в стон, разум борется с собственным телом, он глубоко вдыхает запах Макса, пытаясь сосредоточиться на нем, а не на подчиняющем голосе, который его накрывает. Все без толку: бедра горят от напряжения, мозг будто превращается в кашу, а картинка перед глазами расплывается еще сильнее, чем после пощечины. — Не слушай его, — резко говорит ему Макс, накрывая руку Шарля своей ладонью и крепко прижимая ее. — Ты сильнее него. Он стонет где-то глубоко в груди: — Я… Он не сильнее. Даже близко нет. Колени обжигает болью, когда они с глухим стуком врезаются в бетон. Она отдается вверх по бедрам, в самые бедра, но унижение ранит еще больнее. Намного больнее. Оно выжигает его изнутри — горячее, скручивающее, настолько сильное, что на глаза наворачиваются слезы, хотя он даже не контролирует свое тело настолько, чтобы просто моргнуть и смахнуть их. Рука Макса ложится на заднюю часть его шеи — нежно и ласково, пальцы поглаживают чувствительную кожу на запаховой железе. Это не особо помогает, совсем нет, но по-своему удерживает его в реальности. Он не видел Макса всю неделю, и близость его альфы помогает, пусть и в каком-то извращенном смысле. Ледяной запах, исходящий от Макса, настолько мощный и концентрированный, что у Шарля щиплет в носу от этого холода. — Уходи, отец, — закипает Макс, всем телом окаменев рядом с Шарлем. — Пока я не передумал. — Не тебе говорить мне, что делать, — растягивая слова, произносит Йос. — Я твой отец, глава нашей стаи. Этот омега принадлежит мне в той же степени, что и тебе. — Мы не стая, — резко обрывает Макс. — Если ты еще хоть раз… — Омега, ползи… Тело Шарля дергается — второй приказ затягивает его еще глубже в туман, но он обрывается на полуслове, оставшись незавершенным, и его тело просто не понимает, как ему подчиняться. Вместо этого рука Макса молниеносно взмывает вверх, и его большой палец с силой вдавливается прямо в запаховую железу Йоса. Вторая рука уходит с затылка Шарля и обхватывает голову Йоса сбоку, упираясь большим пальцем ему в щеку. Собственные руки Йоса взлетают вверх, пытаясь перехватить ладони Макса, на его лице проступает паника, когда Макс не только не отпускает его, но и вонзает пальцы еще глубже. — Я сказал: не смей с ним разговаривать, — произносит Макс твердо, яростно, властно. Запах, исходящий от него, ужасен, он настолько пропитан злостью, что у Шарля аж перехватывает дыхание. Его омега сжимается от страха, хоть и понимает, что Макс злится не на него. Он отчаянно хочет утешить и успокоить свою пару, но заперт на коленях и не может ничего сделать. — Не смотри на него, не смей его трогать. — Макс… — Заткнись, — яростно перебивает Макс. Он делает шаг ближе к отцу, наваливаясь всем весом, и колени Йоса подкашиваются под этим натиском. Шарль хотел бы пожалеть его, хотел бы посочувствовать той боли, которую тот наверняка чувствует, когда другой альфа сжимает самую чувствительную и уязвимую его часть, но Шарль желает лишь одного — чтобы Макс сделал ему еще больнее. — Мне плевать, кем ты мне приходишься. Если ты еще хоть раз заговоришь с ним, если еще хоть раз прикоснешься к нему, я тебе, блять, глотку перегрызу. Йос давится воздухом, еще более отчаянно дергая Макса за руки, но Макс не отпускает. Вместо этого он опускает вторую руку на другую сторону шеи Йоса, упираясь большим пальцем и во вторую запаховую железу. Бедра Йоса трясутся, он настолько слаб, что уже едва не падает на колени перед Максом. Макс смотрит на него сверху вниз без тени сомнения. — Скажи, что ты понял. — Я… — Скажи это, — приказывает Макс. Его голос альфы накрывает Шарля, и пусть этот приказ обращен не к нему, по его спине все равно пробегает озноб, сковывая мышцы. Он думает, что прямо сейчас ему следовало бы до смерти бояться Макса. Он никогда не видел его даже близко к такой холодной ярости, настолько агрессивно контролирующим ситуацию. — Или я заставлю тебя подчиниться мне прямо сейчас, на глазах у всего паддока. Скажи это. — Я понял, — хрипит Йос, дергая Макса за руку, но Макс все равно не отпускает его. — Я не забыл, как ставить кого-либо на колени, — клянется Макс. — Но ты значишь для меня гораздо меньше, чем он. Никогда об этом не забывай. Йос кряхтит, глядя на Макса с едва скрываемой в глазах яростью, но больше не сопротивляется. Он ничего больше не говорит. С полным безразличием Макс с силой отшвыривает Йоса прочь, выпуская его из своей хватки. Йос спотыкается и едва удерживает равновесие, чтобы не упасть, а затем разворачивается, потирая ладонью шею. — Это еще не конец, Макс, — цедит Йос, но его голос звучит немного сипло. Шарль задается вопросом, не сильнее ли Макс сдавил ему горло, чем показалось со стороны, не проехался ли его большой палец по трахее Йоса. И эта мысль не вызывает у него никакого страха. — После этого второго шанса я тебе не дам, — предупреждает Макс. — Уходи. Живо. Йос разворачивается и убирается прочь. Макс не оборачивается до тех пор, пока тот окончательно не скрывается из виду, но как только это происходит, он тут же падает на собственные колени. Опускается на колени прямо перед Шарлем, лицом к лицу, на один уровень с ним. Даже после того, как он только что доказал, что прекрасно знает, насколько это унизительно и покорно для альфы стоять на коленях, он все равно сделал это. Ради него. Ради Шарля. Макс протягивает руку к лицу Шарля, но на полпути, кажется, осознает, что делает, потому что его рука безвольно опускается на колени. Шарль чувствует… Боже, да что он вообще чувствует? Он понятия не имеет. Но ему все равно как-то хочется уткнуться лицом в шею Макса, вдыхая его запах, чтобы попытаться успокоиться — точно так же, как он делал, когда они были в квартире Ландо. А еще ему хочется пошевелится. Хочется не быть этой недвижимой куклой. Его колени горят, бедра ноют, в тазу все сковано, а щека так и горит. — Мне так жаль, — тихо шепчет Макс, его руки безвольно лежат на собственных бедрах. — Я должен был… Я просто продолжаю постоянно лажать перед тобой, да? Макс слабо, печально ему улыбается, и это немного несправедливо, учитывая, что Шарль не может ничего, кроме как послушно смотреть прямо на эту улыбку и чувствовать. Чувствовать то, чего ему совсем не хочется ощущать прямо сейчас, когда именно его унизили и заставили встать на колени. Осторожным движением Макс протягивает руку, обхватывая его подбородок пальцами, и медленно поворачивает его голову в сторону. Шарль понятия не имеет, что тот там видит, но это должно быть что-то паршивое, потому что Макс втягивает воздух сквозь зубы со звуком, похожим на шипение. — Пойдем в Ред Булл, — натянуто говорит Макс, убирая руку. — Мне нужно разобраться с отцом. Жан-Люк, поможешь? Шарль хочет сказать что-то, что угодно, умолять Макса помочь ему. Он искренне без понятия, как вообще сможет подняться без того, чтобы Макс использовал свой голос и приказал ему это сделать. — Мы будем подниматься медленно, — тихо говорит Макс. — Я не хочу еще сильнее подавлять тебя, тоже используя свой голос. Шарль ценит это, но сейчас все иначе, не так, как в прошлые разы. Он обмяк не потому, что ему велели замолчать, — он находится под действующим приказом стоять на коленях. Он понятия не имеет, как вообще можно этому противодействовать. К тому же сам Макс говорил, что для омеги практически невозможно отвергнуть приказ, даже после обучения. Возможно, Макс видит это сомнение в его глазах, потому что он поджимает губы. Рядом с ним на корточки присаживается Жан-Люк с абсолютно бесстрастным лицом. Шарль не может повернуть голову, чтобы толком посмотреть на него, и он этому рад: находиться в таком положении снова — это унизительно, и он не любит, когда люди видят его таким. Слабым. Покорным. — Сделай глубокий вдох, — наставляет Макс. — А затем мы поднимемся. Не позволяй ему победить себя, Шарль. Сделать вдох он может. Может. Он делал столько вещей, которые гораздо труднее, чем просто дышать. Это требует концентрации — большей, чем Шарль когда-либо тратил на такое простое действие, как вдох, но он думает о том, как его легкие наполняются воздухом, думает о том, как втягивает его носом, думает о том, как расширяется его грудная клетка, и он даже толком не понимает, что уже сделал это, пока слабая улыбка не начинает подергивать уголок губ Макса. — Жан-Люк, — зовет Макс. Осторожно Жан-Люк берет одну из рук Шарля и закидывает себе на плечи, в то время как Макс перемещается, чтобы сделать то же самое с другой стороны. Его тело кажется абсолютно мертвым грузом, когда они его поднимают, а ноги безвольно выпрямляются под ним. Его дыхание с шумом вырывается от этого усилия, и он отчаянно хочет умолять их не дать ему упасть. Он едва чувствует свои стопы и знает, что не сможет удержать собственный вес, но они оба проявляют к нему терпение, пока ждут, когда он попытается твердо встать на ноги. От разочарования его глаза обжигает слезами, а по коже словно ползают тысячи муравьев, они покалывают и так невыносимо зудят, что хочется содрать ее всю ногтями. Попытка переставить одну ногу перед другой, кажется, становится самым тяжелым испытанием в его жизни. — Ты справишься, — мягко подбадривает Макс. — Ну же, ма… Шарль. Всего один шаг. Ему кажется, будто все его тело трясется, и он понятия не имеет, так ли это на самом деле. Это похоже на бушующий пожар внутри плоти и разума — пожар, который, как он знает, утихнет, только если он снова опустится на колени, и это уже чересчур. Это слишком. Он не может… он просто не может. Теперь он понимает, почему Макс говорил, что экспозиционная терапия равносильна пытке. Яростное желание идти и такое же сильное желание встать на колени борются внутри него, и ни одно не побеждает. Ему просто хочется сдаться. Он сгорает изнутри, ноги становятся все тяжелее и тяжелее, и он понимает, что сделать это никак не получится. Это невозможно. Он чувствует, как его колени подкашиваются, хотя он не сделал еще ни единого шага. Он хочет сказать им, что сейчас упадет, хочет сказать, что не справится с этим, но все, что у него вырывается, — это слабое, жалкое: — Альфа. Макс подхватывает его в падении, сгребая в свои руки, и голова Шарля беспомощно опускается ему на грудь. Теперь, когда он поддался своим инстинктам, ему становится еще хуже. Ему так… так стыдно. — Ты молодец, — тихо шепчет Макс, перехватывая Шарля поудобнее на руках. Шарль с этим не согласен. Он справился ужасно. Он сдался. Черт, он уже даже не понимает, кто он такой. Он не из тех, кто сдается — никогда в жизни. — Альфа, — жалко скулит он, до глубины души пораженный тем, что все еще способен произнести это слово, даже если хочет сказать совсем другое. Макс разворачивается, направляясь к турникетам, чтобы пройти в паддок. Шарлю становится дурно, пока Жан-Люк прикладывает пропуска за них троих, а любопытные взгляды журналистов, фанатов и работников автодрома устремляются на него. Когда Макс проходит через турникеты, Шарль замечает того самого альфу, который все еще опирается на столб. Холод расползается по задней стороне его шеи, а волоски встают дыбом, когда они встречаются взглядами. Жан-Люк меняет траекторию, чтобы пойти между этим альфой и Максом, но Шарль все равно успевает разглядеть логотип Мерседес, напечатанный на груди альфы. Они были с кем-то из ребят из Мерседес, кажется, говорил Макс в трубку в ночь аукциона. В ту ночь, когда он спешно увозил Шарля из отеля и они наткнулись в переулке на тех троих альф, и один из них… Он поверить не может, что забыл его лицо. Альфа смотрит, смотрит и смотрит, все так же продолжая спокойно есть яблоко. И когда Макс уносит их прочь, Шарль замечает, как уголок его губ ползет вверх в слабой усмешке, а сам он подмигивает ему. Затем он выбрасывает огрызок яблока в урну и уходит, направляясь обратно к Мерседес. Шарль больше никогда в жизни не забудет его лицо. Когда они приходят в комнату Макса, тот опускает Шарля на диван, после чего отправляет Жан-Люка за аптечкой. Шарль, все еще запертый в собственном теле, молча наблюдает за тем, как Макс снова опускается перед ним на колени. Он знает, что Макс понимает, что это значит, насколько покорным его выставляет подобный жест, но тот, кажется, ни секунды не колеблется. Вместо этого он закатывает штанины свободных джинсов Шарля, обнажая его окровавленные и покрытые синяками колени. Шарль удивленно застывает при виде этой картины, понимая, что даже не почувствовал боли в них из-за острой пульсации в щеке. Но теперь, когда он увидел раны, пришла и жгучая боль. Как, черт возьми, Макс узнал, что они болят, раньше самого Шарля? Пока они ждут возвращения Жан-Люка, Макс достает из кармана телефон и, уставившись в экран, быстро набирает сообщение. Шарль понятия не имеет, что там написано и кому оно адресовано, но этот глупый звук клик-клик-клик от клавиатуры заставляет его немного сходить с ума. Ему действительно нужно это отключить. Когда возвращается Жан-Люк, он молча протягивает Максу аптечку и пакет со льдом, а затем выходит из комнаты, прикрыв за собой дверь. Макс тоже ничего не говорит: одной рукой он открывает коробку, а другой возится в телефоне. Когда на экране начинается вызов, он тут же отвечает на звонок и подносит телефон к уху. — Алло, мама, — тихо говорит он, доставая из аптечки антисептик. У Шарля от удивления отвисла бы челюсть, будь он сейчас на это способен. Он, очевидно, знал, что Макс должен поддерживать какую-то связь с Софи, ведь тот упоминал, что забрал её из программы реабилитации. Из того, как он об этом рассказывал, это произошло совсем недавно — уж точно позже, чем она ушла в подполье. И все же Шарль не уверен, что до конца осознавал, что это означает, будто они до сих пор общаются. Он слышит, как Софи весело болтает на другом конце провода, хотя они оба говорят на голландском. Шарль не знает ни единого слова на этом языке, но он достаточно долго находился рядом с Себом, говорящим на немецком, чтобы понять: они обсуждают Йоса. Макс явно взволнован и расстроен, в то время как Софи затихла. Пока они разговаривают, Макс обрабатывает Шарлю колени, и хотя раны сильно щиплет, Шарль не может вздрогнуть или отпрянуть, как сделал бы обычно. Вместо этого он терпит боль, полностью сосредоточившись на попытках перевести их разговор. Чем дольше Макс говорит, тем сильнее расстраивается, пока его чувство вины и скорбь не начинают исходить от него буквально волнами. Софи говорит мягко, ласково, настолько успокаивающе, что Шарль вдруг очень резко и отчетливо осознает: такой добрый и нежный человек не стал бы любить такого мужчину, как Макс, если бы его не за что было любить. Если бы она не видела в нем ничего хорошего, она бы не пыталась облегчить его ношу. Если бы она в него не верила, она бы не стала рисковать, общаясь с ним. Шарль хочет, чтобы у него была возможность поговорить с ней. Возможно, как омега с омегой, она помогла бы ему во всем разобраться. Он бы поговорил со своей собственной матерью, но она не понимает, не совсем. У нее свой собственный опыт женщины, который Шарлю тоже не понять, но она никогда не узнает, каково это — быть омегой. Точно так же, как и сам Шарль не понимал толком, каково это — быть омегой, пока все вокруг об этом не узнали. К тому времени как Макс заканчивает разговор по телефону, он уже давно раскатал штанины Шарля обратно и теперь сидит рядом с ним на диване, прижимая пакет со льдом к его щеке. И выглядит, и пахнет он совершенно измотанным. Хотя Шарль не может повернуть голову, чтобы посмотреть на него, краем глаза он видит, как Макс сползает пониже, откинув голову на спинку дивана и уперевшись в нее локтем, чтобы удерживать лед. — Кристиан добьется того, чтобы моему отцу запретили появляться в паддоке, — бормочет он. Шарлю интересно, проявляется ли его облегчение в запахе, пусть даже сам он не может ни сказать, ни показать этого. Он хочет спросить, о чем тот говорил со своей матерью, хотя и сам догадывается, что это тоже касалось Йоса. Но он не может. Вместо этого Макс, явно обессиленный, произносит: — Думаю, тебе понадобится всего пара часов, чтобы прийти в себя. Я предупрежу Феррари, что ты занят, и давай просто… побудем здесь. Шарль задается вопросом, где тот пропадал последние несколько дней. Звучит он ужасно, да и выглядит ничуть не лучше. Он знает, что им нужно очень о многом поговорить, но пока… что ж, в любом случае сейчас он не способен ни на что большее, кроме как просто сидеть здесь.

***

К тому времени как Шарль снова чувствует себя нормально, паддок начинает пустеть перед окончанием дня. По четвергам люди всегда уходят как можно раньше в предвкушении трудных дней и долгих часов, которые неизбежно приносят с собой выходные. Но он рад этому, потому что по тому, как взгляд Макса прикован к его щеке, а губы недовольно поджаты, Шарль понимает, что должно быть выглядит довольно плохо. В теле Шарля чувствуется вялость, а лицо ноет, но ему не нужна помощь ни Макса, ни Жан-Люка, чтобы вернуться к моторхому Макса. Вместо этого они втроем медленно идут, Шарль слегка отстает, пока в конце концов они не останавливаются прямо возле моторхома Макса. Они совершенно одни, большинство гонщиков, скорее всего, уже заперлись в своих моторхомах до конца дня. Макс явно чувствует себя немного взвинченным, потому что он поворачивается к Жан-Люку и Шарлю со сжатыми губами и проводит рукой по волосам. Они торчат во все стороны, как обычно бывает сразу после того, как он снимает балаклаву. — Эм, в общем... У меня был... сюрприз для вас обоих, — бормочет он, переминаясь с ноги на ногу, явно чувствуя себя неловко. — Возможно, сейчас для этого не самое лучшее время, но я не особо могу это изменить. Так что просто... изобразите радость? Шарль смотрит на него в полном недоумении, а затем наблюдает, как Макс поворачивается обратно к двери, вжав плечи в уши, осторожно стучит несколько раз и медленно открывает дверь. В то же мгновение Шарля сшибает с ног ошеломляюще сильный запах землистой корицы омеги и чистый, молочный запах щенка. — Я слышала это, Макс Ферстаппен, — раздается женский голос. — Ах ты наглый засранец. — Келли? Шарль потрясенно смотрит во все глаза, как Жан-Люк протискивается мимо Макса, чтобы зайти внутрь, и его лицо озаряется, когда он поднимается по ступеням. — Привет, дорогой, — тихо говорит Келли изнутри. Жан-Люк исчезает за дверным проемом, явно горя желанием увидеть ее. Что за... что? Макс нервно смотрит на Шарля, но Шарлю кажется, будто его мозг плавится и вытекает через уши, когда он поднимает взгляд на опустевшую теперь лестницу. Что за хрень? Что за хрень. Три дня назад он обвинил Макса в ее убийстве. Стоит признать, он никогда не был уверен, что произошло именно это, но он определенно думал, что она... исчезла. Продана. Сбежала. Что угодно. Но уж точно не находится где-то рядом, и уж тем более до сих пор поддерживает контакт с Максом. — Она хотела поговорить с тобой, — тихо объясняет Макс. Шарль сейчас просто не может осознать то, что говорит Макс. Она — Келли — хочет поговорить с ним? Зачем? В последний раз, когда он ее видел, она кричала во всю глотку от испуга, а Макс утащил его от нее. Потом он нашел ее спальню в квартире Макса и гадал, не мертва ли она. Слегка истерично он переспрашивает: — Поговорить со мной? Макс закусывает нижнюю губу, явно нервничая, а затем просто кивает. Шарль думает об этом примерно пару секунд, чувствуя, как накатывает волна замешательства, а затем он начинает злиться. — Так, что за хрень, — требует ответа он, хлопая тыльной стороной ладони по ладони другой руки. — Ты издеваешься надо мной? Я провел месяцы, думая, что с ней что-то случилось, а ты просто позволял мне это? Когда она все это время была в порядке? Когда она, блять... и какое, черт возьми, отношение ко всему этому имеет Жан-Люк! — Я не знал, что ты думал, будто я... — Макс умолкает, его губы опускаются в недовольстве. — Но ты знал, что я думал о тебе, — гневно обвиняет Шарль, тыча пальцем в грудь Макса. — Ты заставил меня так думать, а все это время ты... ну, и что ты делал? Что вообще происходит? Макс теряется, прикусывая нижнюю губу зубами, его плечи ссутулены вперед. Изнутри моторхома Келли говорит: — Привет, Шарль. Он удивленно дергает головой в сторону, и вот она. Стоит на вершине лестницы, уперев руки в бока, и смотрит на него прищуренным взглядом. И она выглядит... она выглядит нормально. Хорошо. Намного лучше, чем когда он видел ее в последний раз. Он не может сдержаться и смотрит на нее с легким трепетом, потому что она жива. Она действительно жива, она здесь, здорова и счастлива. Все, что он о ней предполагал, было абсолютно неверным. Все, что он наговорил Максу, было неправдой. — Заходи, — говорит она немного напряженно. — Нам нужно поговорить. Жан-Люк явно не хочет уходить, осыпая поцелуями щеночка Келли... его? — пока малышка весело хихикает. Шарль наблюдает за этим со своего места на диване, едва способный осознать то, что видит прямо сейчас, но не в силах отвести взгляд от своего телохранителя. В конце концов Жан-Люк передает щенка обратно Келли, а затем вместе с Максом выходит из моторхома. Он останется за дверью, повторяет он несколько раз, так что просто крикни, если понадобится. Макс тем временем говорит, что пойдет принесет им всем чего-нибудь поесть. Звук закрывшейся двери кажется ему очень громким, даже несмотря на то, что щенок весело гулит, а Келли тихо напевает ей. — Макс сказал, что Йос здесь, — тихо говорит Келли. — Или был здесь. Ты... в порядке? — Я в норме, — быстро отмахивается он. Честно говоря, ему не особо хочется говорить об Йосе. — Тебе нужно что-нибудь для щеки? Он поднимает руку, касаясь теплой кожи тыльной стороной пальцев. — Выглядит плохо? Она кусает губу, а затем вздыхает. — Ну, не... супер. Любопытство берет верх, поэтому он поднимает телефон и открывает камеру, чтобы рассмотреть все как следует. Келли права: выглядит не супер. На самом деле он почти видит очертания руки Йоса на своем лице, потому что синяк уже начал проявляться четкими полосами. Ему, наверное, повезло, что он не разбил губу, но, Боже. Надевать шлем поверх этого на выходных будет сущим кошмаром. Он глубоко вздыхает, а затем роняет телефон на колени. — Чай? — спрашивает его Келли, как будто это не его собственный моторхом. Или... Макса, неважно. — Воду? — произносит он так, словно это вопрос, и его голос звучит неестественно высоко. — Конечно, — отвечает Келли, а затем добавляет: — Подержи Пенелопу, ладно? И она опускает ребенка ему на колени, после чего отворачивается, пока его руки неловко взлетают к телу Пенелопы, чтобы удержать ее. Он абсолютно не представляет, что с ней делать, кроме как следить, чтобы она не упала или вроде того, но ее саму это, похоже, мало заботит. Она засовывает кулачок в рот, извиваясь всем телом, вероятно, пытаясь добраться до Келли. — Ты хочешь детей? Шарль резко переводит взгляд с Пенелопы на Келли, которая опирается спиной на кухонную стойку, пока закипает чайник. Она действительно именно так начинает этот разговор? Это кажется немного личным. Шарль вообще ни хрена не понимает, что сейчас происходит. — Я спрашиваю только потому, что Макс хочет, — небрежно говорит она. — Для него это довольно важно. В его груди вспыхивает раздражение. Ей не должно быть дела до того, хочет ли Макс детей, ведь она совершенно очевидно больше не его омега... если вообще когда-то ей была. На данный момент он понятия об этом не имеет. Или, может быть... Пенелопа все еще может быть от него. В конце концов, тест на беременность лежал на стойке у Макса. Стоит признать, он без понятия, каким боком тут вообще может быть причастен Жан-Люк, но сейчас он в принципе ничего не понимает. — Я не знаю, — отвечает Шарль, и это настолько близко к правде, насколько Келли вообще нужно знать. Ей ни к чему знать о его непростом отношении к этой теме или о том, что он намеренно никогда не думал об этом слишком глубоко. Дети всегда были для него чем-то, в чем он видел лишь угрозу своей карьере, и не было никакого смысла анализировать какие-то более глубокие мысли или чувства по этому поводу. Это всегда шло на втором месте после гонок, как и все остальное в его жизни. Даже когда люди говорили с ним о том, что он потенциально может стать отцом — до того, как они узнали, что это не та роль, которую он на самом деле будет играть, — его мысли всегда крутились вокруг этого как о чем-то из далекого будущего. Это были не те мечты, которые он мог себе позволить, пока ему все еще нужно было выиграть чемпионат. — Ты не обязан отвечать, — говорит Келли, немного смягчаясь. — Прости, я... я знаю, что тебе, наверное, это уже надоело. Очень стереотипно с моей стороны спрашивать, хочет ли омега детей, да? От этих слов его уши немного теплеют. На самом деле он бы не узнал. Если не считать последних нескольких месяцев, когда все только и говорили о том, чтобы пустить его в разведение, будто это все, на что он годен, никто никогда толком и не спрашивал. Если не считать Макса в его Дрейма Вер-ольд, у него никогда не было подобного разговора, потому что никто и не знал, что с ним можно его завести. — Пенелопа не от Макса, если тебе было интересно. Блять. Если Пенелопа не от Макса, тогда... Он реально, реально все испортил. — Не от него? — спрашивает он немного кротко, подтягивая ребенка чуть ближе к себе на колени, пока та ворочается. — Биологически она и не от Жан-Люка тоже, — говорит Келли, когда чайник начинает закипать. Она поворачивается обратно к нему и достает из шкафчика кружку для себя. — Но он ее папа. Он, очевидно, знаком с понятием отчимов и мачех, но еще две минуты назад он даже не знал, что Келли и Жан-Люк вообще знакомы. — Я запутался, — признается он. — Вы с Жан-Люком женаты? Келли смотрит на него в полном недоумении, а затем издает громкий, страдальческий вздох. — Ох уж этот мужчина, — произносит она с явным разочарованием. — Он ведь вообще ничего тебе не рассказал, да? Он реально, реально ничего не рассказал. Шарль чувствует себя немного глупо из-за всех тех предположений, которые он, судя по всему, напридумывал, но в то же время в его груди тяжелым осадком оседает злость. Макс купил его, а затем полностью ослепил, использовав привычную настороженность Шарля и его страх в собственных интересах. Он отчетливо чувствует себя обманутым, но он не может понять, зачем Максу манипулировать тем, кого он, по его же словам, любит. — Мы с Жан-Люком женаты уже почти шесть месяцев. Он работает телохранителем Софи уже... о Господи, думаю, лет шесть? Я познакомилась с ним в прошлом году, когда Макс отвез меня жить к ней. Тяжесть в его груди нарастает, и ему кажется, будто камень тянет его желудок вниз. Он даже не знает, о чем из этого говорить в первую очередь. О том, что Жан-Люк и Келли женаты? О том, что он годами был телохранителем матери Макса? О том, что все это время Келли пряталась вместе с Софи? Что Макс отвез ее туда? Черт, он так сильно во всем ошибся. Тот Макс, которого он, как ему казалось, знал, сейчас воспринимается какой-то альтернативной реальностью, вот только эта реальность была его собственной на протяжении пятнадцати лет. Как, черт возьми, он должен совместить того Макса, которого он знал и видел всю свою жизнь, с тем, который, оказывается, прятал свою мать и Келли? И вообще, от кого прячется Келли? — Можешь начать с самого начала? — просит он, стараясь не звучать так же отчаянно и безумно, как чувствует себя внутри. Келли ставит его стакан с водой на тумбочку рядом с диваном, а сама садится на другой край, обхватив руками кружку с чаем и поджав под себя ноги. Она не забирает у него Пенелопу, но крошечное тело малышки все равно расслабилось в его руках. Шарль осторожно разворачивает ее, пока их грудные клетки не прижимаются друг к другу. Пенелопа утыкается головой в изгиб его шеи, ткнувшись носиком прямо в его метку. Теплые струйки воздуха, вырывающиеся из ее рта, заставляют кожу на пахучей железе покалывать — как-то сладко и приятно. Словно напоминание о том, что здесь есть нечто драгоценное, что-то, что он должен защитить. — Именно поэтому я и приехала, — признается она. — Я не думала, что ты поверишь Максу. Я говорила ему, что он поступает глупо, не рассказав тебе правду с самого начала, но как только ему в голову взбредет какая-то идея, он становится таким упрямым. Шарль лишь хлопает глазами, глядя на нее, пока его большой палец поглаживает крошечную спинку Пенелопы. — Есть много вещей, говорить о которых не мое дело, — начинает Келли, крутя кружку в руках. — Думаю, Макс уже немного рассказал тебе о Софи. Шарль медленно кивает. Он, конечно, знает далеко не все, но он знает, что Макс говорил правду, когда рассказывал об опыте своей матери с экспозиционной терапией. Очевидно, он упускает какие-то важные детали, но он понимает, что Йос сделал с ней что-то ужасное, что он продолжал творить с ней ужасные вещи и после ее ухода, и что именно из-за этого она скрывалась. — Все, что я скажу о ней, это то, что как только Макс понял, что Йос забивал ему голову всяким дерьмом об омегах, он... — Значит, он все-таки думал о нас эти ужасные вещи? — перебивает Шарль, не в силах сдержаться. По крайней мере, хоть в этом он не ошибся. Ему не нужно чувствовать вину за то, что он неправильно понял Макса, потому что он не понимал Макса неправильно. Келли поджимает губы. — Все сложно, — медленно произносит она, а затем, словно ей больно это признавать, добавляет: — Но да. Он придерживался этих убеждений, а затем посвятил себя тому, чтобы попытаться все это переосмыслить. Шарлю интересно, что же именно послужило толчком к переменам. Что произошло с ним такого, что заставило его прозреть... как он смог пройти путь от столь ужасных мыслей к полному их искоренению. Он думает, что это должно быть как-то связано с его матерью, но Шарль хочет спросить об этом самого Макса. Келли тогда его даже не знала. — Как только он все осознал, он спрятал Софи. Всем им было предельно ясно, что Йос никогда не остановится, поэтому Макс купил для нее дом, нанял ей телохранителя — Жан-Люка — и помог ей исчезнуть. Значит, Софи не просто скрылась... она сделала это вместе с Максом. Она сделала это благодаря Максу. В этом действительно так много смысла. Шарль гадал, как, черт возьми, она могла сама владеть недвижимостью или снимать ее, будучи связанной брачными узами омегой без альфы, но ответ прост: она и не могла — у нее просто был альфа, которому она могла доверять и который сделал это за нее. Шарль хочет спросить, какое место во всем этом занимает Келли, но он не совсем понимает, как именно. Он думал, что Макс жестоко обращался с ней, но это явно не так. Вот только кто-то с ней жестоко обращался. Человек не ведет себя так, как она, без причины. Человек не кричит от такого первобытного страха из-за того, что кто-то врывается в его комнату, как это сделала она, когда Шарль пробрался к ней два года назад. Вместо этого он молчит, надеясь, что она чувствует себя достаточно комфортно, чтобы самой все ему разъяснить. — Что касается меня... — Келли кусает губу, а затем глубоко вздыхает. Ее запах корицы портится, становясь похожим на горелое дерево. Ему хочется сделать так, чтобы она почувствовала себя лучше, но он не совсем понимает как. — Был... один альфа. До того как я встретила Макса. Кто? Он хочет потребовать ответа, хотя это и глубоко эгоистично. Но он жаждет ответов сильнее, чем воздуха в легких. Прошло так много времени, и он просто хочет знать правду. — Я не хочу вдаваться в подробности, — тихо говорит Келли. — Я просто... не могу. Но Макс, как только понял, что происходит... он вытащил меня. А потом притворился моим новым альфой, чтобы мой прежний ничего не попытался сделать. Какая-то странная смесь облегчения, замешательства и ужаса заполняет его изнутри. Одно-единственное простое предложение — и столько вещей встает на свои места. Был альфа, который причинил Келли боль, но это был не Макс. Макс спас ее, как спас свою мать. Он притворялся, что полностью контролирует ее, чтобы тот другой альфа не причинил ей вреда, не вернулся за ней, не посмел заявить на нее свои права. Макс никогда не был с Келли по-настоящему, он просто притворялся. Точно так же, как он поступал и с Шарлем. Вот только... он рассказал Келли правду — то, чего он, судя по всему, не смог сделать для Шарля. — И это сработало, — тихо продолжает Келли. — Это работало почти год. Макс держал меня рядом, оберегал меня, ведя себя как мой альфа, и поскольку я все еще появлялась на публике, я могла... жить нормальной жизнью. Я не пряталась, но все же была в безопасности от... него. Это работало почти год, сказала она. Это значит, что... — А потом это перестало работать, — говорит Келли и отворачивается от него, пряча лицо за завесой волос. Запах гари становится темным и дымным, почти как древесный уголь. Ее голос дрожит и звучит совсем тихо, едва различимо, если бы не его обостренный слух. — И он... тот альфа, он поймал меня одну. Использовал против меня свой голос. Шарль тоже чувствует себя крошечным. Он слишком хорошо знает, насколько бессильным это может заставить чувствовать себя омегу. Когда кто-то, кто уже причинял ему боль в прошлом, снова использует против него голос... он даже представить себе не может, в каком она была ужасе. — Ты можешь догадаться, что он не особо-то был мной доволен, — шепчет она, нервно крутя кружку в руках. — И он... он... Пенелопа на его груди шмыгает носом во сне, ее тихое дыхание касается его шеи. Должно быть, она чувствует запах маминого отчаяния. — Ты не обязана это говорить, — тихо произносит Шарль, мягко поглаживая Пенелопу ладонью по спинке, чтобы успокоить ее. — Я не могу это сказать, — признается она вполголоса. — Макс нашел меня после всего. Я недели две была сама не своя. Он дал мне прийти в себя в тишине и покое дома, а потом я... ну. Я узнала, что беременна. Шарль чувствует, как воздух выходит из его легких. Во всем этом появляется ужасный, пугающий смысл. — Мы с Максом проводили некоторые мои течки вместе, когда мне это действительно было нужно, но к тому моменту прошло уже... месяцы. Так что, я знала, кто отец. Он даже представить себе этого не может. Не может представить, каково это — подвергнуться такому насилию, а затем остаться с памятью об этом в виде ребенка. — Я была так зла, — говорит Келли, поднимая голову, которую до этого прятала за волосами. — Боже, Шарль, я никогда не чувствовала ничего подобного. Я так себя не контролировала, что разгромила ванную Макса, даже не осознавая этого. Я вообще не понимала, что делаю, пока он не вошел, не остановил меня и не заставил успокоиться, чтобы я могла рассказать ему, что произошло. Шарль закрывает глаза, наклоняясь и прижимаясь щекой к макушке Пенелопы. При любой возможности он видел только то, что хотел видеть. Он строил столько предположений, и почти все они оказались ошибочными. — Макс сказал, что притворится отцом, чтобы я могла сделать аборт, — говорит Келли. Ее глаза стали тусклыми и стеклянными, будто она пытается отгородиться от собственных воспоминаний. — Он бы заплатил, подписал все бумаги, записал бы себя моим альфой. Но как только он это озвучил, я поняла, что хочу оставить ее. Что, по сути, оставляло мне только один вариант. Теперь у него есть нужные кусочки пазла. Нетрудно догадаться, что она собирается сказать дальше. — Макс заставил меня собраться прямо тогда, и мы всю ночь ехали на машине, чтобы добраться до Софи. Шарль поднимает голову с Пенелопы, чтобы повнимательнее посмотреть на Келли. Этот рассказ явно дается ей с большим трудом, но он не знает, как помочь. Несмотря на ее готовность поделиться и помочь ему все понять, они совсем не знают друг друга. — Из-за беременности переносить изоляцию было тяжело, — признается Келли. Она опирается локтем на спинку дивана, прижимая кружку в руке к виску и глядя сверху вниз на Пенелопу, которая все еще крепко спит у него на руках. — А Макс так смертельно боялся, что меня найдут из-за всех этих визитов к врачам и регистрации рождения Пенелопы. Он организовывал соглашения о неразглашении, платил за то, чтобы целые клиники закрывали на время моего присутствия. Он также почти в одиночку организовал домашние роды — соглашения о неразглашении, оборудование, медсестра, акушерка. Он слишком переживал из-за того, чтобы она рождалась в больнице, и знал, что не сможет присутствовать при ее появлении на свет. Мы планировали, что он официально зарегистрируется в качестве отца Пенелопы, так как я не могла оставить графу отцовства пустой, будучи омегой. Но в итоге мы все решили, что безопаснее будет записать отцом Жан-Люка, чтобы Пенелопу невозможно было найти через Макса. Шарль понятия не имеет, что сказать. Пока он ходил и думал, что Макс худший альфа на свете, тот спас свою мать, Келли, Пенелопу. Возможно, он спас даже Шарля. — Адаптироваться в этот прошлый год было тяжело, — бормочет Келли. — Реально тяжело. Мы не можем выходить на публику, и в этом доме черт знает где только я, Софи и Жан-Люк, и делать там совершенно нечего. Но, знаешь, со временем я буду в достаточной безопасности, чтобы уехать. Когда Пенелопа подрастет и защищать ее станет проще, мы с Жан-Люком сможем уехать. Но Софи... Йос заявил на нее свои права. Он владеет ей. Он женат, у него дети от другой женщины, и все равно он ее ищет. Макс сказал, что Йос спрашивал о ней всего месяц назад, можешь в это поверить? Я даже представить не могу, как это давит на нее психологически. Знать, что она никогда не будет в безопасности от него. Шарль притягивает Пенелопу чуть ближе, поворачивая голову, чтобы ткнуться носом в ее макушку, и снова закрывает глаза. Он тоже не может этого представить. Даже во всех своих планах, включающих жизнь после Макса, он никогда толком не знал, что предпримет Макс. Ближе всего к разговору об этом они подошли в Канаде, когда Шарль спросил, перестанет ли тот когда-нибудь преследовать его, если Шарль уйдет. Макс тогда лишь сказал: куда ты, туда и я, но Шарль только теперь понимает, что все еще думал, будто Макс либо говорит несерьезно, либо ему в любом случае удастся от него сбежать. Но знать без тени сомнения, что альфа, которого ты ненавидишь, альфа, который причинил тебе боль, никогда не прекратит попыток найти тебя... Нет, Шарль не может вообразить, что это делает с Софи. Сладкий, молочный запах Пенелопы успокаивает до безумия, и во сне она прижимается к нему еще ближе. Он прячет улыбку в ее макушке, довольный тем, что так сильно ей нравится. Когда он поворачивается обратно к Келли, на ее лице играет мягкое, обожающее выражение. Он понимает его, каким-то образом он и сам всего за полчаса успел точно так же очароваться Пенелопой. — Спасибо, что рассказала мне, — говорит Шарль. Он осторожно убирает одну руку с Пенелопы, чтобы протянуть ее Келли через диван. Она берет его руку в свою, переплетая пальцы. — Это... безопасно? То, что ты здесь? Келли поджимает губы. — Макс и Жан-Люк справятся с этим, — отмахивается она, но Шарль замечает ее заминку. Ее колебание. Он гадает, что, черт возьми, могло заставить ее проделать весь этот путь сюда. — И Макс... — начинает Шарль, смачивая губы. Ему кажется, что он уже знает ответ, но ему хочется услышать его, просто и четко. — Я могу... доверять ему? Келли вздыхает, сжимая руку Шарля еще крепче. — Макс... Иногда он принимает неверные решения. Иногда он так сильно пугается, что больше не может ясно видеть вещи. Иногда он совершает поступки настолько невероятно глупые, что кажется, будто он делает это нарочно. Но он любит так яростно, Шарль, и он так много потерял. У него всегда благие намерения, видишь ты это или нет. Ты можешь ему доверять. Я клянусь. Тело Шарля содрогается, когда он выдыхает скопившийся воздух. Он знает, что Келли говорит ему правду. Ее бы здесь не было, если бы это было не так. Она бы не подвергла опасности себя и Пенелопу, если бы не верила, что Макс сможет защитить ее. Она бы не позволила Максу увезти себя, изолировав на целый год, если бы не доверяла тому, что у него есть на то веская причина. Шарль не умеет так доверять, и он уж точно не умеет так доверять Максу. Но если Келли, которой есть что терять больше, чем Шарлю, доверяет ему жизнь своей дочери... может, он может попытаться? — Так, — произносит Шарль с дразнящей улыбкой, приподнимающей уголки его губ в попытке разогнать повисшую вокруг них меланхолию, — ты реально вышла замуж за Жан-Люка через шесть месяцев после знакомства? Келли счастливо вздыхает, и мечтательное выражение лица смывает последние остатки ее тревоги. — Наверное, это кажется странным, но мне тридцать пять. Ему сорок девять. Мы прожили достаточно, чтобы понять. Шарль не может по-настоящему представить, каково это — чувствовать нечто подобное. Он знает, что его мама и папа чувствовали то же самое, пусть даже у них и ушло больше шести месяцев на то, чтобы пожениться. Сам он никогда даже близко не подбирался к такому чувству. — Это очень мило, — говорит он, и говорит это искренне. После всего, что с ней произошло, Келли заслуживает быть счастливой с кем-то настолько мягким, как Жан-Люк. — Я ужасно по нему скучала, пока он был с тобой, — почти между прочим замечает Келли. — Но Алекси хороший, и, между нами говоря, мне кажется, он влюблен в Софи. Честно, думаю, она чувствует то же самое, и я все пытаюсь подтолкнуть ее к этому, но она постоянно твердит, что с ее стороны будет ужасно неоригинально встречаться с телохранителем, ведь я сделала это первой... — Он твой муж! — ошеломленно перебивает Шарль. — Он должен быть с тобой. Келли смотрит на него секунду, а затем пожимает плечами. — Жан-Люк лучший, — с гордостью говорит она. — Алекси тоже хорош, но Жан-Люк лучший. И Макс доверяет ему больше, чем кому-либо. У Макса для нас предусмотрено много мер безопасности, и Алекси — это просто последняя линия обороны. Но ты здесь, на виду все время. Тебе нужен Жан-Люк. — Он твой муж, — повторяет Шарль. Он может понять доверие к Максу, но не может понять, почему она отпустила своего новоиспеченного мужа только ради того, чтобы тот приглядывал за ним. — У тебя ребенок. Он нужен тебе больше, чем мне. Келли снова пристально смотрит на него, и на этот раз молчание длится дольше и ощущается более напряженным. — Я не могу понять: то ли ты проявляешь доброту, то ли действительно недооцениваешь, в какой серьезной опасности находишься, — говорит она наконец. — Возможно, и то, и другое. Но мы с Жан-Люком понимали, на что соглашаемся. Само собой, он должен был поехать. Сердце Шарля громко стучит в груди — так громко, что он боится, как бы это не разбудило Пенелопу, но та даже не шевелится. — Зачем вам делать это ради меня? — спрашивает он, чувствуя, как горло становится тяжелым и сдавливает спазмом. — Мы, омеги, должны приглядывать друг за другом, — говорит Келли с легкой подначкой. Затем ее улыбка угасает, и уже серьезнее она добавляет: — Но это было сделано не только ради тебя. Если бы с тобой что-то случилось, я честно думаю, что Макс никогда бы от этого не оправился. И, как я уже сказала, я обязана ему своей жизнью и жизнью моей дочери. Если Жан-Люку придется какое-то время побыть вдали от дома, значит, так тому и быть. Все что угодно ради Макса. Ее преданность восхищает, пусть даже Шарль не совсем уверен, что понимает ее. Или, может быть, он не понимает, почему она направлена именно на Макса; история, которую рассказывает Келли, имеет смысл, она заполнила пробелы и дала ответы на вопросы, но тот Макс, к которому он так привык, все еще накладывается на образ, описываемый Келли. Они не соединяются, не стыкуются гладко друг с другом, и у него за плечами пятнадцать лет воспоминаний, которые ему, судя по всему, нужно переписать. На то, чтобы во всем этом разобраться, потребуется время... если он вообще сможет это сделать. Пенелопа на его груди шмыгает носом немного громче, чем прежде, и ворочает головой, утыкаясь носиком в его шею. Он тут же снова начинает водить ладонью по ее спинке более размеренными круговыми движениями, слегка покачивая ее на руках и тихонько баюкая. Он чувствует, как ее губы раскрываются прямо у его пахучей железы в глубоком зевке, и слюна капает из ее рта ему на кожу. Затем она снова затихает, и ее дыхание становится ровным. — У тебя врожденный талант, — тихо говорит Келли. — Она вообще-то очень послушный ребенок, но, Боже мой, истерики в это время обычно просто чудовищные. Шарль не совсем понимает, что на это ответить. Он как-то не задумывался об этом так глубоко, но он не знает, как относиться к мысли о том, что у него может быть врожденный родительский талант. — Я никогда не думал о том, хочу ли детей, — выпаливает Шарль, немного удивляясь самому себе. Келли, очевидно, тоже слегка удивлена, потому что ее брови высоко взлетают. Однако ее лицо быстро разглаживается, сменяясь чуть более ободряющим выражением. Нервозность Шарля немного нарастает в груди, но это лишь сильнее подталкивает его выговориться. — Все, что связано со статусом омеги, было просто... жертвой. Я теперь даже не знаю, способен ли я вообще на это. Мой врач, он... он очень ясно дал понять, к чему может привести постоянное использование подавителей для меня и моего цикла. Келли осторожно пододвигается чуть ближе, чтобы убрать свою руку из его руки и положить ее на одну из ножек Пенелопы, нежно поглаживая пальцами ее пальчики в носочке. — Это не для каждого, — говорит она наконец. — Но для меня она — лучшее, что когда-либо со мной случалось. Я не смотрю на нее, думая о том, как она была зачата, я смотрю на нее и чувствую, что мое сердце сейчас взорвется от того, как сильно я ее люблю. Он пытается представить, как сам заводит детей: маленькие мальчик и девочка с каштановыми волосами, голубыми глазами и широкими улыбками, спотыкающиеся на бегу, пока они вместе носятся вокруг. В его воображении они смеются и кричат друг другу что-то на французском, возятся во все стороны, пока сам он лежит на траве, солнце греет лицо, а его рука гладит округлившийся живот, где их третий ребенок толкается прямо в ладонь. Рядом с ним ложится Макс... Шарль резко открывает глаза, его дыхание в груди сбивается. Это не та мысль, которую он хочет анализировать. — Расскажи мне про свадьбу, — резко, немного отчаянно просит он, нуждаясь в том, чтобы Келли отвлекла его от этого непрошеного сна наяву. Келли смотрит на него немного слишком пытливо, но все равно пускается в рассказ. Шарль оттесняет все мысли о Максе и детях на самый задний план своего сознания. Когда Макс возвращается в моторхом с едой, Келли как раз вовсю рассказывает историю о том, как Макс пытался приготовить смузи и забыл закрыть блендер крышкой. Шарль изо всех сил пытается не рассмеяться, чтобы не потревожить Пенелопу, которая все еще лежит у него на груди, когда дверь открывается. — Я взял индийскую еду, надеюсь... — Макс поднимает взгляд, встречается глазами с Шарлем и тут же спотыкается о верхнюю ступеньку лестницы. Ему едва удается удержаться, упершись в стену, и когда он выпрямляется, его лицо становится ярко-красным. Он прокашливается, а затем произносит чуть более высоким голосом: — Надеюсь, вы не против. Шарль недоуменно смотрит на него, в то время как Келли переводит взгляд с Шарля на Макса, затем снова на Шарля и наконец заливается смехом. — Боже, ну ты и идиот, — ласково говорит Келли, поднимаясь с места. — Я уложу Пенелопу спать. Шарль, накроешь на стол? Келли с легкостью забирает Пенелопу из рук Шарля, и тот почти сразу начинает скучать по ее успокаивающей тяжести. Без малышки его руки кажутся легкими и бесполезными. Келли исчезает в спальне, пока Жан-Люк закрывает за собой дверь моторхома. — Я взял индийскую, — повторяет Макс, приподнимая пакет. Шарль хлопает глазами, глядя на него, чувствуя себя как-то странно, неловко и напряженно. Он не совсем понимает, как ему теперь себя вести, и все кажется каким-то неправильным. — Oui, ты уже говорил, — отвечает Шарль. Молчание становится удушающим, и все хорошее настроение Шарля улетучивается. Моторхом внезапно кажется крошечным и тесным, воздух спертым, и у него возникает отчетливое желание выбраться наружу. — Так, — немного слишком громко произносит Жан-Люк, хлопая ладонью по плечу Макса. — Тарелки? Шарль резко принимается за дело, вспомнив поручение, которое Келли дала ему перед тем, как уйти в спальню. Он быстро достает глубокие тарелки и вилки для всех, расставляя их вокруг небольшого обеденного стола. Макс вытаскивает всю еду из пакета, пока Жан-Люк наливает им напитки. Затем они все вместе усаживаются за стол, и Макс раскладывает ему и Шарлю всю порцию приготовленных на пару брокколи и кейла, маленькую ложку бурого риса и порцию карри. Шарль с тоской смотрит на кокосовый рис, карри и пападамы, которыми делятся Жан-Люк и Келли, лениво гоняя вилкой по тарелке свою куда менее аппетитную еду. Они втроем завязывают непринужденную беседу — очевидно, благодаря своей близости, — но Шарль не против оставаться в стороне. Он даже рад, что ему не нужно притворяться вовлеченным в общий разговор. Вместо этого он прокручивает в голове всю информацию, которую узнал этим вечером, отчаянно пытаясь разобраться в своих чувствах ко всему этому. Несмотря на то, что Келли так охотно поделилась с ним большей частью своей истории, оставалось еще очень многое, чего Шарль не знал. Что заставило Макса изменить свое мнение об омегах? Почему он продолжал отзываться о них плохо, несмотря на то, что явно шел на огромные жертвы ради защиты двух... трех? — омег, которые ему явно были дороги? Как Макс вообще узнал о том, через что проходила Келли? И какого блять черта Макс решил, что терроризировать и манипулировать Шарлем — это гораздо лучше, чем просто рассказать ему гребаную правду? Он чувствует себя так, словно по нему ползают миллионы огненных муравьев, их крошечные лапки подрагивают на его коже, заставляя ее зудеть и гореть. У него возникает отчетливое желание содрать все это с себя в попытке заставить это чувство исчезнуть, но это не поможет. В его груди тоже обосновалась тяжесть, раскаленная, горячая, настолько горячая, что, кажется, она убивает его изнутри, а в ушах звенит так сильно, пчелы жужжат в голове так резко и громко, что зрение затуманилось, вилка безвольно повисла в руке, и он не может пошевелиться, не может думать ни о чем, кроме этого жужжания, ползания и жжения... Его колени стукаются о нижнюю часть стола, когда он встает, заглушая шум в голове. Он тяжело и громко дышит, понимает он, когда остальные трое резко обрывают разговор и поднимают глаза на него, теперь возвышающегося над ними. — Мне нужно на пробежку. Они все хлопают глазами, глядя на него снизу вверх. — Сейчас восемь вечера, — говорит Макс. — И? Макс на секунду заминается, будто не думал, что Шарль сможет оспорить его довод. — Ты не можешь пойти один... — снова начинает Макс, но Келли перебивает его. — Макс пойдет с тобой, — говорит Келли, ярко улыбаясь ему снизу вверх. — Если ты не против. Я своего мужа не видела несколько недель. Шарлю прямо сейчас отчаянно хочется побыть одному, но он понимает, что выходить на пробежку в одиночку в темноте — не самая разумная мысль, особенно когда где-то рядом ходит злой Йос. Особенно после того, как тот альфа из Мерседес смотрел на него сегодня. Он уже видел, как легко альфе получить над ним полный контроль. Если повезет, он, возможно, сможет убедить Макса бежать позади, чтобы притвориться, будто он один. — Да, хорошо, — говорит он, а затем отходит от стола и направляется в спальню, где еще утром распаковал все свои вещи. Келли заняла ее практически полностью, в основном вещами для Пенелопы, да и сама Пенелопа спит в самой середине гнезда, которое свила Келли. Он затихает, потому что совсем забыл, что Пенелопа здесь, и быстро переодевается в ванной. Макс тоже быстро переодевается, а Шарль занимает себя тем, что выбирает плейлист и вставляет в уши наушники. Он врубает музыку на полную мощность и отворачивается от Келли и Жан-Люка, которые явно пытаются не говорить о нем слишком открыто, и как только Макс выходит из спальни, Шарль резко распахивает дверь моторхома. — Пошли, — бросает он, уже шагая в ночную темноту. — Я ждать не буду.