Where You Go, I Go

Шарль начинает бежать, как только Макс закрывает дверь моторхоума, даже несмотря на то, что от этих движений у него болит щека. Он уже знает, что хочет пробежаться по трассе, поэтому направляется к воротам. Охрана отчетливо видит их, но Шарль не взял с собой пропуск, поэтому он просто перепрыгивает через турникеты. Никто его не останавливает, и Макс, должно быть, следует за ним, потому что не окликает его. Вместо этого Шарль просто пытается поймать ритм, пока они выбираются на главную прямую. Макс не пытается бежать рядом с ним, но и не отстает. Шарль слышит его размеренные шаги позади себя, поэтому делает музыку громче в надежде заглушить этот глухой стук шагов. Его ноги все еще немного дрожат от последствий альфа-голоса Йоса, а лицо ноет, но он преодолевает это, даже когда они начинают подниматься на О Руж. По крайней мере, крутой подъем заставляет его сосредоточиться на этом. Он понятия не имеет, как будет гоняться в эти выходные, когда шлем будет давить на щеку, но у него нет другого выбора, кроме как справиться с этим. К тому времени, как они пересекают линию старта-финиша, камень в животе Шарля ничуть не уменьшился. Он чувствует себя таким же неспокойным и взвинченным, как и прежде, и понимает, что просто не может остановиться. Ему нужно пробежать еще круг, иначе он будет просто невыносим, когда они вернутся в моторхоум. Когда они добираются до начала первого поворота, он чувствует, как ладонь прижимается к его лопатке. Он подпрыгивает от испуга, выдергивая один из наушников из уха, когда резко разворачивается. Макс держится за ребра, на его виске блестит пот. — Я только что поужинал, — говорит он. — У меня колет в боку. Мы можем пройтись? Шарль не хочет идти, но даже он не настолько глуп, чтобы убегать в одиночку поздно ночью. Кроме того, он не жестокий, поэтому замедляется до шага, но к тому времени, как они снова оказываются на вершине О Руж, ему приходится переходить на бег приставным шагом вперед, а затем возвращаться обратно, чтобы окончательно не сорваться. Ужасное чувство внутри него никуда не исчезает, и ему нужно либо выплеснуть его через спорт, либо рыдать часами, а вторым он заниматься не станет. Максу не требуется много времени, чтобы снова прервать его, поэтому Шарль очень громко вздыхает, снова вынимая наушник, чтобы Макс точно понял, что он раздражен. — Ты... в порядке? Так далеко от паддока на трассе почти совсем темно. Свет полной луны единственное, что направляет их, поэтому Шарль толком не видит лица Макса. — В норме, — коротко отвечает Шарль. Макс заминается, затем нерешительно произносит: — Ты уверен? Потому что для тебя это ненормально. — Откуда тебе знать? — огрызается Шарль. — Ты меня не знаешь. Ты ничего обо мне не знаешь. Макс прикусывает нижнюю губу, затем тихо вздыхает. — Ладно. Извини. Чувство вины затапливает его практически сразу же. Он знает, что ведет себя стервозно, но именно поэтому ему и нужно бежать — чтобы не вымещать свое плохое настроение на ком бы то ни было, даже на Максе. Возможно, особенно на Максе. — Нет, просто... у меня был тяжелый день. Макс снова прикусывает нижнюю губу, переминаясь с ноги на ногу. — Хочешь поговорить об этом? Шарль усмехается, затем разворачивается на пятках и снова начинает идти. Огромные сосны Арденн возвышаются вокруг них, трасса по обе стороны от них поглощена тьмой. — Поговорить о чем? — говорит Шарль, пока Макс идет следом за ним. — О том, что Феррари, скорее всего, меня уволят? О том, что твой отец ударил меня по лицу и заставил встать на колени в паддоке? О том, что ты намеренно пытался пугать меня месяцами? Макс затихает так надолго, что Шарль уже подумывает просто вставить наушник обратно и снова побежать приставным шагом, но как раз в тот момент, когда он собирается это сделать, Макс наконец заговаривает. — Мне жаль из-за моего отца, — говорит он с раскаянием. — Я даже не знал, что он здесь. Мы с Келли приехали на трассу поздно сегодня, чтобы минимизировать риск того, что ее увидят, так что я понятия не имел... но я должен был догадаться. То, как он это говорит — так обеспокоенно, так грустно — напоминает Шарлю, что он не единственный, кто может столкнуться с последствиями гнева Йоса. Макс почти сразу же говорил по телефону с Софи, и хотя Шарль не понял ни единого слова из того, что он сказал, теперь, когда у него есть больше контекста от Келли, нетрудно догадаться, что он делал. — Это... — Шарль откашливается, пытаясь сообразить, что сказать. Ему ужасно стыдно за то, что он наговорил Максу о его матери. Он не то чтобы сильно жалеет о большей части сказанного, несмотря на зарождающееся чувство вины. Но единственное, чего ему точно не следовало делать, так это приплетать Софи. — Твой отец, он... я имею в виду, с твоей матерью... Шарль толком не знает, что еще сказать, поэтому надеется, что Макс поймет, к чему он клонит. Макс снова замолкает, и его шаги звучат так, будто проецируются прямо в мозг Шарля. — Она будет в порядке, — говорит Макс. — Он не знает, где она, но я сказал ей быть осторожнее. Я просто... обычно я стараюсь держаться поближе к нему. Чтобы знать, когда он ее ищет. Шарль чувствует вину, хотя и не уверен, что должен. Макс вмешался, чтобы спасти его от отца, но Шарль не просил его заходить так далеко. Это было исключительно решением Макса, и Шарль не обязан брать за это ответственность, пусть даже чувства и твердят ему об обратном. Софи не моя ответственность, говорит он себе. Если повторить это достаточное количество раз, возможно, в конце концов он сам в это поверит. Но Келли так не считает. Она рискнула собой и своей дочерью только ради того, чтобы приехать к нему. Она пожертвовала своим мужем просто ради того, чтобы Шарль был в безопасности. Омеги должны держаться вместе, сказала она. Шарль прикусывает нижнюю губу. — Ты сможешь все исправить? Макс снова заминается, но на этот раз пауза выходит более напряженной. Шарль оглядывается через плечо, и по Максу отчетливо видно, что он не хочет ничего говорить. Когда Шарль прищуривается, глядя на него, Макс вздыхает и запрокидывает голову, всматриваясь в ночное небо. — Да, — признается он. — Просто это... неприятно. То, что мне нужно сделать. Шарль перестает идти и разворачивается, чтобы полностью повернуться к нему лицом. Ночь теплая, но не душная, она комфортно ложится на его плечи. — Что тебе нужно сделать? — Быть как он, — просто отвечает Макс. — Я буду говорить то, чего не думаю, и делать то, чего не хочу делать, пока он снова не поверит, что я настоящий альфа. Каким-то странным, извращенным образом он вдруг до глубины души понимает Макса. Тот постоянно играет роль, пытается создать видимость того, каким он должен быть, чтобы люди делали то, что ему нужно. Это куда более манипулятивно, чем Шарль когда-либо считал его способным, но он также абсолютно уверен, что Макс не думает об этом в таком ключе. Для него это механизм выживания. Способ обезопасить себя, но также сохранить в безопасности тех, кто его окружает. — Если ты говоришь подобные вещи, — медленно начинает Шарль, — то люди верят, что ты действительно имеешь это в виду. Не только твой отец. — Мне плевать. Пока это держит людей, которых я люблю, в безопасности, все остальные могут думать что хотят. Шарль полагает, что он должен быть частью этой группы людей, которых Макс любит, хотя при этом он почему-то также является частью группы, которой не позволялось видеть его настоящего. — Я так и думал. Макс снова прикусывает нижнюю губу, его кулак сжимается и разжимается у бедра. — Если быть честным перед тобой, я... действительно имел в виду многое из того, что говорил. Когда мы были моложе. И как бы то ни было, мне жаль за это. Я обращался с тобой довольно ужасно. — Я думал, ты меня ненавидишь, — говорит Шарль, на секунду прижимая большой палец к глазу, пытаясь собраться с мыслями. — Я думал, ты всегда меня ненавидел. Я не понимаю, как ты мог сказать, что всегда любил меня, если ты был таким злым. Макс трет ладонью щеку, а затем снова начинает медленно идти. Он перебирает подол своей футболки — нервная привычка, которой Шарль никогда раньше за ним не замечал. Это странно очеловечивает его, и Шарль зацикливается на этом, цепляясь за эту понятную ему черту Макса. — Есть еще многое, чего ты не знаешь, — признается Макс, и его голос звучит нарочито нейтрально. — Это... сложно. — Сделай так, чтобы было просто, — натянуто говорит Шарль. — Ты обязан мне быть честным хотя бы раз. Макс вздрагивает, но Шарль не собирается брать свои слова назад. Он это заслужил. Шарль знатно напортачил за последние пару месяцев, он знает это, но он никогда бы не сделал и половины из этого, если бы Макс просто усадил его в самом начале и объяснил, что происходит. Шарль думал, что его жизнь кончена. Он думал, что связан с кем-то, кто способен на худшие человеческие поступки, а Макс просто, что? Надеялся, что Шарль увидит его насквозь? Или надеялся, что не увидит? У него не получится усидеть на двух стульях. Макс либо говорит Шарлю правду, либо нет, и тогда ему придется справляться с последствиями этого выбора. И Макс просто позволял ему быть таким несчастным на протяжении столь долгого времени. Он знал, как все это влияло на Шарля, и позволял ему страдать. Он что, просто думал, что Шарль сможет жить так вечно? Думал, что Шарль сможет и дальше без конца нести на себе всю трагичность своего положения? Или он просто думал, что Шарль с этим справится? Жуткая безысходность, которая месяцами заполняла все существо Шарля, могла бы его убить. Ему кажется, что пару раз она, возможно, была к этому близка. И даже теперь Шарлю приходиться умолять Макса сказать ему хоть что-нибудь. Либо Макс не замечал, что он так себя чувствовал, несмотря на то, что мог ощущать его эмоции, либо ему просто было плевать. В любом случае, Шарль считает, что нельзя заявлять о любви к человеку, которого ты даже не замечал, что медленно убиваешь. Рядом с ним Макс громко вздыхает. — Я скажу тебе, но тебе это не понравится. О, теперь он его предупреждает. Шарль бы рассмеялся, если бы не был искренне встревожен тем, что Макс собирается сказать. — Думаю, мне стоит начать с того... Я... я всегда знал, что ты омега. Шарль чувствует, как его сердце уходит в пятки — точно так же, как неделю назад на лестнице. — Ты... что? Как, черт возьми, он вообще мог знать? И, что еще важнее, если это правда, то почему он никому не сказал? У него не возникло никаких проблем с тем, чтобы заявить в медиа, будто омегам не место в Формуле-1, но теперь вдруг оказывается, что он целое десятилетие знал, что Шарль незаконно гонялся в автоспорте, и не обмолвился ни словом? — Шарль, ну же, — мягко говорит Макс. — Омегами рождаются, но альфами становятся, верно? Им нужны правильные условия, чтобы проявиться. Дыхание Шарля перехватывает в груди, пока он пытается вобрать воздух в легкие. Он ведь наверняка не намекает на... — Я стал альфой из-за тебя, — продолжает Макс, будто он не рушит только что все, что Шарль, как ему казалось, знал о нем. — Нахождение рядом с тобой — вот что послужило толчком к моему проявлению. Я знал, что ты омега, с самого первого дня, как сам проявился. Нет, это не... потому что с чего бы ему... — То есть ты знал и все равно говорил те вещи? — спрашивает Шарль, и его мысли идут кругом. Он не понимает, и он ненавидит чего-то не понимать. — Ты знал, что я омега, и никому не рассказывал, но при этом смеялся вместе со всеми над тем, какие омеги слабые? — Нет... то есть да, но я был так... я не хотел быть альфой, ладно? Я видел, каков мой отец, и я не хотел быть таким, но тут ты... ты сделал меня альфой, и я был так зол на тебя за то, что ты со мной это сотворил, что я... я думал, это твоя вина. И мой отец, он... он жужжал мне в уши, все чертово время, и я... — И ты верил ему, конечно же, — обвиняет Шарль, быстро цепляясь за эту мысль. — Значит, он тоже всегда знал обо мне? — Нет! Нет, черт, нет. — Макс пыхтит, проводя ладонью по макушке и взъерошивая волосы. — Он понятия не имеет об... обо всем этом. Господи, если бы он знал... Нет. Он ничего не знал до того, как эти новости всплыли в прессе. Шарль делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Он не хочет устраивать из-за этого ссору, только не после того, чем закончилась предыдущая. Это самый долгий раз, когда они с Максом способны вести цивилизованный разговор, и Шарлю кажется, что он наконец-то хоть что-то узнает. Он не хочет все испортить, поддавшись своей привычной импульсивности. Его ноги кажутся немного слабыми, и он думает, что, возможно, ему нужно присесть. Осторожно он опускается на землю, скрестив под собой ноги. Макс продолжает идти, кажется, ничего не замечая, но спохватывается, когда понимает, что произошло, и разворачивается, чтобы сесть рядом с ним, но при этом достаточно далеко, чтобы Шарль чувствовал, что может дышать. — Значит, ты относился к омегам нейтрально, а потом проявился, обвинил во всем меня и возненавидел омег. А потом ты... что, в один прекрасный день передумал? — Полагаю, у меня... были чувства к тебе еще до того, как я проявился, — тихо признается он. — Не знаю, я был так молод. Но я знал, что то, что я чувствовал к тебе, отличалось от моих чувств к другим мальчишкам. Они никуда не исчезли, когда я проявился, но, думаю, я просто... оттолкнул их. Сделал вид, будто их нет. Моя злость была куда сильнее, так что было легко притворяться, будто все, что я к тебе испытываю — это ненависть. Шарлю кажется, что он это понимает, хотя бы немного. В конце концов, он и сам последнее время хоронил свое собственное влечение к Максу под грузом всех остальных чувств. Каждый раз, когда он чувствовал, что смягчается, он притворялся, что это не так. Каждый раз, когда ему хотелось потянуться к Максу, он себе в этом отказывал. — Мои родители расстались задолго до того, как я попал в Формулу-1, так что со мной все время был только отец. Он говорил много вещей, в которые я просто слепо верил. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что все это было полным бредом. Шарль чувствует к нему каплю сочувствия. Он знает, что многие люди считают, будто к подростковому возрасту человек уже должен быть способен сам отличить хорошее от плохого, но Шарль не думает, что все так просто. Некоторые люди проживают всю жизнь, так и не осознав своих предрассудков и ненависти, особенно те, кто был погружен в это так же глубоко, как Макс. Он всю жизнь жил и дышал тем, что внушал ему отец, а затем — справедливо или нет — его убеждения подтвердились, когда он проявился из-за Шарля. Наверное, это почти чудо, что он вообще оказался способен на какое-то самоосмысление, не говоря уже о таком, которое, судя по всему, настолько его изменило. — Это был медленный процесс, — признается он после долгой паузы. — Все началось с... ну, вообще-то с Кристиана. Я тогда впервые встретил альфу, который не считал омег людьми второго сорта. И он верит, что альфам не обязательно быть такими конкурентными и территориальными. Даже мой отец... Я знаю, что вы с твоим отцом были в одной стае, но у вас все было иначе, потому что ты омега. Шарль действительно был в одной стае со своим отцом, как и практически у всех людей со вторым полом со своими родителями, у которых он тоже есть, но большая часть этого была сосредоточена вокруг того, что отец пытался защитить его от разоблачения. В остальном дело было не в том, что он омега. Дело было в том, что они семья. Он знает, что стаи толком не существуют за пределами семьи, поэтому не может представить, почему все должно быть иначе, даже если ребенок тоже альфа. Они все равно родитель и дитя. — Альфы не особо... ладят, — осторожно объясняет Макс. — Даже внутри стаи. И уж точно не как друзья. Нам трудно подавить все наши инстинкты, поэтому обычно наши отношения довольно, э-э, враждебные. Или, во всяком случае, этому меня учил отец — ты и сам видел сегодня. Он думает, что контролирует меня, а потому считает, что может получать все, что хочет. Мне пришлось почти заставить его подчиниться мне, чтобы он отступил, и именно этому учат альф. Нам говорят вести себя так с другими альфами, даже с бетами. И особенно с омегами. Шарль думает о собственном отце и о том, как тот вел себя с ним. Он не помнит, чтобы папа когда-либо пытался заставить его подчиниться или учил, что он хуже других. Но, с другой стороны, возможно, это просто не было так очевидно, как описывает Макс — возможно, слова папы о том, что он больше не сможет гоняться, как только проявится, были своего рода принуждением к подчинению. Возможно, папа даже не осознавал, что делает это. И Пьер... ну. Шарль никогда толком не думал, что Пьер тоже верил во все это, но когда Шарль вспоминает слова, которые Пьер использовал с тех пор, как его раскрыли... Я позволял тебе это делать. Я не хочу, чтобы ты это делал. Ты должен уехать со мной. Потому что я знаю лучше, вот какой посыл всегда крылся за этим. — Кристиан научил меня другому пути, — мягко объясняет Макс. — Показал мне другой путь. Не только в том, как альфы могут взаимодействовать друг с другом, но и в том, как мы можем относиться к омегам тоже. Это было нелегко и небыстро, но однажды я поехал навестить маму и сестру и случайно использовал свой голос на маме. Вик вышвырнула меня. Это был первый раз, когда я вообще по-настоящему, ну, задумался о том, что говорю и делаю. Задумался о собственной матери как о человеке, а не просто как об омеге, которая проявила неуважение к своему альфе, уйдя от него. Шарлю интересно, каков вообще этот процесс. Как кто-то разрушает целую систему убеждений до такой степени, что проходит путь от восприятия собственной матери исключительно как сущности своего пола до человека, который идет на все, чтобы защитить ее. — На это все равно ушло несколько лет, — говорит он, явно стыдясь. — Но в конце концов до меня дошло, с помощью Кристиана. И этому поспособствовал мой собственный отец — он активно пытался снова найти маму, выслеживал ее, заявлялся к ней в Дрейма Вер-ольд. Использовал свой голос каждый раз, когда находил ее. Я тебе об этом уже рассказывал. Шарль сглатывает. Ему не очень хочется думать о приказах, которые Йос отдавал Софи, о тех пытках, через которые он заставлял ее проходить. Его сердце болезненно сжимается в груди от жалости к ней. — Поэтому я спрятал ее, — говорит Макс. — И нанял Жана-Люка. Келли тебе уже рассказывала об этом? Шарль медленно кивает, чувствуя себя немного ошеломленным. — Оу. Ладно, ну. Я навещаю ее, когда могу, но это бывает нечасто. Слишком рискованно. Если мой отец когда-нибудь узнает... Черт. Он убьет меня. Он убьет ее. У Шарля есть предчувствие, что Макс говорит это без преувеличения. — А как во все это вписывается Келли? — спрашивает Шарль. — Она особо не... называла временные рамки. Макс задумчиво приподнимает подбородок, на секунду устремляя взгляд в небо, после чего опускает глаза. — Я впервые узнал о ней, когда мы с Квятом поменялись местами в 2016 году, — медленно говорит он. — Он постоянно талдычил о «своей омеге», но... — Подожди, — перебивает его Шарль, затаив дыхание. — Тот альфа... это был Квят? Кто-то из пилотов? Макс моргает. — Она... не сказала тебе это? — Она не смогла произнести его имя. Макс никнет, его губы грустно опускаются. — Это меня не удивляет, — тихо говорит он. — Ну, в общем, да. Это был он. Шарль знал, что Квят был альфой. Он никогда особо с ним не пересекался, но Квят выступал в чемпионате одновременно с Шарлем в 2019 и 2020 годах. Он был пилотом по развитию в Феррари в 2018 году! Шарль вдруг испытывает дикую радость от того, что перешел в Феррари в 2019 году, а не годом ранее. Пьер тоже ненавидел Квята, хотя и не так сильно, как Макса. Боже, как же сильно они оба ошибались. — Я не часто видел его после того, как мы поменялись местами, и еще реже после того, как его заменили на Гасли. Я кое-что слышал, но тогда еще не до конца разобрался со своим собственным дерьмом. А потом он вернулся в Торо Россо, и... ну. Я впервые встретил Келли. Он качает головой, словно физически пытается вытолкнуть это воспоминание из мыслей. — Мне потребовалось много времени, чтобы завоевать ее доверие, из-за того, что Квят с ней сотворил. И я уже был так близок к тому, чтобы вытащить ее, а потом случился этот чертов ковид, и внезапно она оказалась просто заперта с ним, все время. Я даже представить не могу, каково ей было. Когда карантин наконец сняли, все доверие, которое я выстраивал, испарилось, и мне пришлось начинать сначала. Но в конце концов... я вытащил ее. Это был... 2022 год, вроде? Это звучит логично. И уж точно сходится с тем, что видел Шарль, и с историей, которую рассказала сама Келли. — Келли сказала, что он нашел ее. После того как... — Я не хочу об этом говорить, — резко обрывает Макс, куда грубее, чем говорил за всю ночь. Шарль понимает. Келли говорила, что Макс нашел ее после... после всего, так что он не удивлен, что Макс не хочет это обсуждать. Шарль, честно говоря, и сам не хочет, он просто пытается выстроить четкую хронологию. Он полагает, что может додуматься до этого сам, учитывая, когда Келли пропала, и то, что Пенелопе должно быть меньше шести месяцев. Он не собирается заставлять Макса говорить о том, о чем тот явно говорить не желает, особенно потому, что это не имеет прямого отношения к самому Шарлю. Больше Шарлю особо не о чем расспрашивать, по крайней мере, прямо сейчас. Он абсолютно измотан, а откровение о том, что Макс всегда знал, что он омега, странным осадком осело у него в животе. Но есть еще кое-что, о чем он хочет узнать; одна вещь, которую он прокручивал в голове тысячу раз. Он знает, что ему не стоит спрашивать, знает, что это станет лишь еще одним поводом для бессонных ночей, но... он хочет знать. Он должен знать. — На днях, — осторожно начинает Шарль, ковыряя кожу на большом пальце. — Ты сказал... что хотел уберечь меня. Что ты слышал, что другие альфы... Дыхание Макса перехватывает. — Шарль... Ты не хочешь этого знать. Он больше ничего не говорит, лишь отводит взгляд в сторону темного леса позади них. — Что ты слышал? — Не заставляй меня говорить это, — он почти умоляет. Он проводит ладонью по волосам, тревожно взъерошивая их. Шарль пристально смотрит на него, снова задаваясь вопросом, действительно ли он хочет это знать. Но на этой неделе у него в голове крутились самые разные мысли, и ему кажется, что, возможно, его воображение хуже реальности. В любом случае, если бы он просто знал, то, может, перестал бы так много об этом думать. — Расскажи мне. Макс делает глубокий вдох, снова проводит рукой по волосам, после чего она бессильно опускается ему на колени. — Альфы создавали коалиции, — говорит он наконец с немалой долей отвращения. — Собирались по несколько человек вместе, чтобы выкупить тебя. Они собирались делить тебя между собой, передавать по кругу стольким людям, сколько наберется в группе. Сдавать тебя в аренду ради лишних денег. Запретить тебе гоняться. Сделать тебе ребенка, чтобы Феррари не смогли помешать им забрать тебя из автоспорта. Продавать щенков. Накачивать тебя наркотиками, чтобы ты был покорным. Использовать голос, чтобы ты не мог дать отпор. Шарлю кажется, что его сейчас вырвет. Желудок сводит так сильно, что он покачивается там, где сидит, впиваясь пальцами в живот. Он представляет всех тех безликих альф, которых едва мог разглядеть из своей нелепой клетки, и гадает, кто именно из них это был. Гадает, о чем они все говорили той ночью, когда он был одет в это ужасное белье, с мокрыми от слез щеками и паникой в глазах. Гадает, что тогда слышал Макс. Гадает, что слышал Пьер и не рассказал ему. — Когда я появился и там был Пьер, я решил, что у вас наверняка есть план. Но его ставку перебили так быстро, а остальные эти гребаные ублюдки... блять. Я даже произнести это не могу. Целые группы альф, которые... Черт. Так что я просто... вмешался. Шарль не хочет знать, что такого услышал Макс, чего он, судя по всему, не может произнести вслух. Шарль поднимается на ноги, делая несколько шатких шагов в сторону, после чего сгибается пополам, уперевшись руками в колени и отчаянно пытаясь вдохнуть воздух в легкие. Его щека пульсирует от прилившей к лицу крови. Коалиции. Он даже не думал о коалициях. Разделен между несколькими альфами, и с чьим укусом? Кто из них оставил бы на нем метку? А потом сдаваться в аренду, принудительно беременеть, лишаться детей сразу после их рождения — как раз то, в чем он обвинял Макса. То, в чем он обвинял Макса по отношению к Келли. Боже, как же он напортачил. Он напортачил так сильно. — Откуда у тебя вообще взялось столько денег? — сипло спрашивает он, и трава у обочины трассы плывет у него перед глазами. — То, что было у Пьера... это было мое. Это было все. Я не мог позволить себе выкупить даже собственное гребаное тело, а у тебя просто... завалялось сто миллионов евро. Позади него Макс делает глубокий, осторожный вдох. — Я... вывел свои активы. Шарль не хочет знать, что это значит. Что Макс продал, чтобы иметь возможность выкупить его. С него хватит этих знаний. Все эти ужасные вещи, которые он узнал, открыли ему глаза на происходящее, но они не помогли. Ничто не помогает. Он так отчаянно хотел, чтобы это помогло. Чтобы хоть что-то уняло эту гложущую боль в груди и животе — ту самую, которая за последние несколько месяцев едва не сломала его окончательно. Возможно, она уже никогда не исчезнет. Возможно, его будет тошнить до конца жизни; одинокий, скорбящий, его сердце и тело превратились в выжженную землю, на которой больше ничего не вырастет. Его желудок снова сводит. — Кажется, меня сейчас стошнит. Макс оказывается рядом с ним почти мгновенно, бережно убирая волосы Шарля от лица одной рукой и потирая его спину другой. В каком-то смысле от этого Шарлю становится только хуже. Как он мог быть таким глупым, чтобы не замечать этого? Макс говорил и делал столько всякого дерьма, но он всегда прикасался к нему так нежно. Всегда. Он закрывает глаза, отчаянно пытаясь перебороть тошноту, но это делает только хуже: перед ним начинают проноситься жестокие картины — его собственное тело, распластанное и связанное на кровати, изнасилованное и избитое до синяков, пока очередной альфа ждет своей очереди; он не может дать отпор, когда альфа берет его силой, потому что слишком накачан наркотиками, чтобы пошевелиться; его собственный ребенок, которого вырывают из его рук и увозят туда, куда он не сможет последовать. Хуже всего то, что ему даже не нужно пытаться представить лица альф, которые могли бы это сделать. Он может отчетливо вспомнить каждого из них: Два альфы на яхте. Механик Мерседес. Инженер Макларен. Даниил Квят. Маттиа. Йос. Он не может сдержать подступившую желчь и опускается на четвереньки, содрогаясь от рвотных позывов, пока щека горит от каждого движения. Макс без колебаний опускается на колени рядом с ним, придерживая его волосы, и его прохладная ладонь приносит облегчение разгоряченной коже Шарля. С обожженным горлом и стоящими в глазах слезами он дрожащей рукой вытирает рот тыльной стороной предплечья, пытаясь отдышаться. Боже. Он не может представить, что Макс думает о нем прямо сейчас — не может представить, что тот вообще в нем находит. Должно быть, он выглядит как идиот. Согласился на аукцион, а потом попытался пойти на попятную. Требовал информации, а когда получил ее, швырнул Максу обратно в лицо. Просил подробностей, а теперь не в силах с ними справиться. Он так унижен. Растоптан в ничто. — На сегодня хватит, — тихо говорит Макс, все еще потирая его спину круговыми движениями. — Нам нужно возвращаться. Шарль медленно пересаживается, устраиваясь на земле подальше от испачканной травы. Он не хочет сейчас возвращаться в этот моторхоум, где Келли и Жан-Люк будут смотреть на него слишком понимающими глазами, пока Шарлю кажется, что он буквально вылазит из кожи. — Мы можем просто... полежать здесь? Хоть немного. Шарль ложится на спину прежде, чем Макс успевает что-то сказать, избегая его любопытного взгляда и устремляя взор на ночное небо над головой. Трасса все еще сохраняет немного тепла от солнца, палившего на нее весь день, и это хорошо, потому что его покрытая потом кожа начинает остывать. — Да, — говорит Макс спустя какое-то время, ложась рядом с ним на осторожном расстоянии и тоже уставившись в небо. — Мы можем полежать здесь. К тому времени, как они возвращаются в моторхоум, уже почти полночь. Дверь в спальню закрыта, свет выключен — Келли, Жан-Люк и Пенелопа, судя по всему, уже внутри. Макс тихо вздыхает, затем поворачивается к Шарлю, поджав губы. — Я... не подумал об этом, — признается он смущенно. — Думаю, сходим в душ утром? Макс, может, и способен на такое, но Шарль абсолютно точно не может лечь в постель — и в какую постель он вообще должен ложиться? — не приняв душ. Его вырвало, ради всего святого. Ему нужно помыться и почистить зубы. — Мы можем пойти в мой моторхоум? Макс задумывается, на секунду оглядывается через плечо, а затем снова смотрит на него. — Да, ладно. Но спать нам придется вернуться сюда. — И что, мы будем тесниться вдвоем на диване? Они оба переводят взгляд на диван, который раскладывается в кровать, а затем снова смотрят друг на друга. — Я посплю на полу, — бормочет Макс. — Не глупи, мы просто поспим у меня. Макс вздыхает, потирая ладонью щеку. — Нет. Мы спим здесь. В нем вспыхивает возмущение, и Шарль скрещивает руки на груди, упрямо задрав подбородок. — Почему? — Потому что, — начинает Макс, и его голос становится чуть громче прежнего шепота, — мы не можем нарушать привычный распорядок. Это может подвергнуть опасности тебя, но это совершенно точно подставит под удар Келли. Пенелопа здесь. Я не оставлю их тут без альфы. Злость Шарля исчезает так же быстро, как и появилась, оставляя его еще более опустошенным, чем прежде. Он чувствует себя немного глупо из-за того, что не продумал все так же глубоко, как это, очевидно, сделал Макс. — Мог бы иногда и объясняться, — грубовато говорит Шарль, чтобы скрыть чувство вины. Макс, скорее всего, все равно его чувствует. — Я бы не спорил с тобой так много, если бы ты просто говорил мне, почему принимаешь все эти решения. Для тебя они логичны, а мне кажутся спонтанными. Макс тоже сдувается. — Принято к сведению, — отвечает он немного натянуто. — В моем моторхоуме должно быть все, что нам нужно, — говорит Шарль, пытаясь проявить дипломатичность. — Можем пойти прямо туда. — Я за тобой. К тому времени, как они возвращаются к Максу, оба одетые в те немногие вещи Шарля, которые им удалось найти, Шарль устает так сильно, что едва может держать глаза открытыми. Веки у него невероятно тяжелые, так и тянут в сон, и когда они раскладывают диван, от него больше путаницы, чем помощи. Тем не менее, как только диван разложен, он быстро забирается под одеяло, но затем неохотно выползает обратно, когда Макс начинает сооружать подобие постели на полу. Он топчется рядом, наблюдая, как собирается это жалкое подобие постели, но Макс делает все с абсолютным спокойствием. Он ни разу даже не намекает на то, что Шарль должен спать на полу или что им стоит лечь вместе, и именно это, больше всего на свете, заставляет Шарля громко вздохнуть. — Ты можешь просто лечь на кровать со мной. Макс бросает подушку на пол, даже не оборачиваясь, когда отвечает: — Все нормально. Ложись спать, Шарль. Боже, какой же он... — Ложись в кровать, — ворчит Шарль, после чего выключает свет и забирается обратно под одеяло. Он сделал все, что от него требовалось, и если Макс хочет и дальше упрямиться, то это его дело. Лежа сбоку на кровати, Шарль наблюдает за тем, как Макс устраивается на полу, натягивая на себя небольшую простыню. В темноте он кажется просто неясным силуэтом, но от этого Шарля охватывает дикая злость. И что, теперь он уже недостаточно хорош, чтобы делить с ним одну постель? С намеренной небрежностью Шарль выдергивает подушку из-под головы и что есть силы швыряет ее в Макса. Он попадает точно в цель, потому что слышит, как Макс громко охает от удара. — Живо ложись в чертову кровать, — шипит Шарль. — И верни мою подушку. — Господи, ну ты и язва, — бормочет Макс. — Ладно. Ладно. Он поднимается, громко пыхтя, но возвращает Шарлю подушку на удивление бережно. Шарль забирает ее и снова подкладывает под голову, укладываясь на спину, пока Макс ложится рядом. Несмотря на все протесты Макса, Шарль чувствует, как тот довольно быстро расслабляется на матрасе, ворочаясь в поисках удобной позы. Шарль чувствует себя немного скованно, хотя они далеко не в первый раз делят одну постель. Просто это первый раз, когда они легли вместе не ради секса, так что это... ощущается иначе. Больше никто из них ничего не говорит, поэтому Шарль закрывает глаза и проваливается в сон.

***

В субботу Шарль квалифицируется четвертым, что приводит его в ярость. Он пропустил прошлую гонку, и Макс сократил его отрыв на 25 очков. Макс, по крайней мере, третий, но Ландо на поуле, что бесит по-своему. Шарль просто хочет вернуться в моторхоум и обнять Пенелопу, чтобы попытаться поднять себе настроение, потому что торчать в паддоке в ожидании, пока Макс освободится, кажется худшим, чем он мог бы сейчас заняться. Жан-Люк идет с ним, и когда они возвращаются в моторхоум, Келли держит Пенелопу на руках, танцуя под бейби шарк и напевая в такт. — О, папочка вернулся! — говорит Келли, когда дверь открывается. — Это так хорошо, потому что мамочка больше не может слушать бейби шарк, правда, малышка? Нет, не может. Пенелопа восторженно смеется, будто и не мучила Келли, а затем жадно тянет ручки к Жан-Люку. Жан-Люк забирает Пенелопу из ее рук, утыкаясь носом в ее щеку. Шарль прислоняется к двери, отводя взгляд, чтобы дать им немного личного пространства. Это трудно, когда они вчетвером зажаты в такой тесноте, тем более что Келли не может выйти на улицу, а Шарль не может выйти без чьего-либо сопровождения. Он почти уверен, что мог бы просто постоять у двери, не подвергаясь никакой реальной опасности, но понимает, что это выглядело бы до смешного подозрительно. Вместо этого он извиняется, чтобы принять душ, а затем торчит в ванной, пока его волосы сохнут сами по себе. Неприятная тяжесть в груди немного спадает к тому времени, как он заканчивает, так что он понимает, что теперь будет куда более приятной компанией. Жан-Люк и Келли сидят на диване, держась за руки, пока Пенелопа прыгает на коленях Жан-Люка и грызет ногу куклы. Уже начало седьмого, а значит, Макс, скорее всего, скоро вернется, поэтому Шарль наливает себе воду с долькой лимона, затем дает пиво Жан-Люку и ставит чайник для Келли. — Это было невезение во втором сегменте, — говорит Келли, когда Шарль прислоняется спиной к кухонной стойке. — Я за тебя переживала. Шарль тоже переживал. Чеко попал в аварию, когда до конца второго сегмента оставалось всего три минуты, и после того, как красный флаг был снят, Феррари решила не выпускать Шарля снова. Он закончил второй сегмент на десятом месте, пройдя в финал с запасом всего в 0,009 секунды. Ему хотелось бы выехать в третьем сегменте и взять поул, чтобы компенсировать едва не случившийся сердечный приступ, но на своем последнем быстром круге он зацепил гравий задним колесом. Он все еще злится на себя за это, и это чувство вряд ли пройдет, если он не выиграет завтра. К тому же, они оба с Келли знают, что вовсе не невезение привело к тому, что во втором сегменте он оказался так близко к вылету. — Между нами говоря, я хочу, чтобы в этом году чемпионат выиграл ты, — говорит ему Келли. Он удивленно смотрит на нее, ведь она наверняка должна больше хотеть победы Макса. Будто читая его мысли, она добавляет: — Макс может победить снова в следующем году, но для тебя я хочу этого сейчас. Покажи им всем, что омеги ничуть не хуже. Шарль никогда особо не думал о том, чтобы стать каким-то борцом за права омег. Честно говоря, он вообще не думал, что его тайну раскроют так, как это случилось, поэтому полагал, что это просто... никогда не всплывет. Да и не то чтобы многим было до этого дело. В мире так мало омег, что он уверен: его победа окажется фактически бессмысленной почти для каждого человека на планете. Судя по тому, как ведут себя социальные сети и новостные издания с тех пор, как его раскрыли, порой кажется, будто весь мир не хочет его победы. Но... если бы он увидел водителя-омегу, когда был моложе, победителя гонок, Чемпиона Мира... Что ж. Он думает, что его жизнь сейчас была бы совсем, совсем другой. — Я выиграю в этом году, — говорит он, надеясь, что, произнеся это вслух, он наконец-то по-настоящему в это поверит. — Да, ты выиграешь, — соглашается Келли. — Шарль Леклер, Чемпион Мира. Шарль не может сдержать улыбку, которая озаряет его лицо. Он так долго этого хотел, отдал все, что у него есть и чем он владеет, ради достижения этой мечты. Пожертвовал всеми аспектами своего разума и тела, передал права на собственную жизнь, согласившись на метку. Только ради этого. Только ради того, чтобы услышать эти слова и чтобы его имя было навсегда выгравировано на этом кубке. Он должен победить. Должен. Этот год может стать его единственным шансом, если Феррари действительно собирается его уволить. На коленях Жан-Люка Пенелопа широко зевает, после чего причмокивает губами. — Я уложу её спать, — предлагает Жан-Люк, поднимаясь с ней на руках. Шарль думает, что едва заметная улыбка на лице Жан-Люка выглядит мило; должно быть, он скучает по ней, пока находится в отъезде. Шарль чувствует себя пугающе эгоистичным из-за того, что никогда ничего не спрашивал у Жан-Люка о нем самом, никогда не думал о том, чем другому человеку, возможно, приходится жертвовать только ради того, чтобы держать его в безопасности. Боже, и сколько раз он подвергал их обоих опасности просто потому, что по глупости считал, что должен попытаться сбежать... Ему нужно извиниться, понимает он. Не прямо сейчас, но как-нибудь. Скоро. — Нам пора заняться ужином, — говорит Келли, поднимаясь с дивана. Для него это рановато, но ничего страшного. Скорее всего, он в любом случае ляжет спать пораньше. Из-за того, что приходится делить постель с Максом, он чувствует себя немного не в своей тарелке и плохо спит. Если он хочет отыграть позиции завтра, то ему действительно нужно восполнить недостаток сна. Они с Келли готовят в тишине, чему Шарль только рад. Он понял, что Келли ему искренне нравится и ему очень приятно ее общество, но сейчас ему просто нужно немного побыть в тишине. То, что на гоночном уикенде вокруг него столько людей, для него очень непривычно, и это немного выбивает его из колеи. Макс заходит как раз в тот момент, когда они раскладывают еду по тарелкам, и приветствует Келли поцелуем в щеку, а Шарлю как-то странно и неловко кивает. Выходит Жан-Люк уже без Пенелопы, которая, предположительно, уснула в гнезде, и садится за крошечный стол рядом с Келли. Шарль вполуха слушает, как Макс рассказывает о своей квалификации, и как Жан-Люк делится историей из времен своей службы. Он ковыряется в ужине, не особо испытывая голод, но заставляет себя есть, когда Макс прищуривается, глядя на него. Их прерывает звук всхлипываний Пенелопы из другой комнаты. Келли, Макс и Шарль одновременно поворачивают головы к двери спальни, в то время как Жан-Люк спрашивает: — Что? Что вы слышите? Шарль иногда забывает, насколько их слух обострен по сравнению с бетами. — Просто Пенелопа просыпается, — со вздохом говорит Келли. — Я заберу ее, пока она не раплакалась. — Я могу сходить, — быстро предлагает Шарль, уже поднимаясь со своего места. Он с радостью ухватится за этот повод, чтобы выбраться из тесной комнаты и побыть наедине с собой, пусть даже просто для того, чтобы не изображать хорошее настроение. — О, ты... — Да, все в порядке, — прерывает Шарль. — Доедайте. Он ободряюще улыбается Келли, надеясь, что это выглядит убедительнее, чем он чувствует себя на самом деле. Должно быть, он кажется совершенно сумасшедшим, но он и сам ощущает себя немного не в себе. Просто... это была такая долгая неделя, и теперь перед ним маячит перспектива упустить еще один подиум на последней гонке перед летним перерывом. Немного уединения и успокаивающий молочный запах Пенелопы очень помогут ему прийти в себя. Когда он заходит в спальню и за ним закрывается дверь, Пенелопа уже совсем проснулась. Ее широко раскрытые глаза почти сразу находят его, она машет ручками в воздухе и весело агукает. С опозданием он понимает, что, возможно, она голодна или ей нужно поменять подгузник — две вещи, с которыми он совершенно не способен справиться. Но несчастной она не выглядит, просто бодрствует, поэтому он осторожными шагами подходит к ней. — Привет, малышка, — шепчет он, опускаясь на колени возле кровати. Он не хочет ложиться, потому что Келли свила здесь гнездо, и с его стороны было бы крайне неуважительно оставлять повсюду свой запах без приглашения. Вместо этого он проводит указательным пальцем от лба Пенелопы до кончика ее носа, улыбаясь, когда она хихикает и тянется к его руке. Боже, что с ним происходит? Еще три дня назад он почти не проводил времени с детьми, а теперь... что-то чувствует. То, чего он чувствовать не хочет, порывы, которые ему не нужны. Прошлой ночью, после первой и второй практик, пока Шарль готовил для них постель, а Макс был в душе, он сам начал вить гнездо, даже не осознавая этого. Он сделал уже половину, когда понял, чем занимается, и поспешно все разрушил, пока Макс не вернулся из ванной и не увидел это. Ему кажется, будто его мозг выскребли и заменили инстинктами омеги, а он слишком тяжело и слишком долго работал, чтобы это произошло сейчас. Но он не может противиться желанию провести время с Пенелопой, пока оно у него есть. Он абсолютно без понятия, где находится их безопасный дом, и сомневается, что Макс когда-либо отвезет его туда — и это вполне объяснимо. Насколько ему известно, после этих выходных Шарль больше никогда не увидит ни Пенелопу, ни Келли. Тем не менее, он позволяет Пенелопе ухватиться за его пальцы и шевелить ими в ее маленьком кулачке, и лениво наблюдает, как она тянет его руку к своему рту, обхватывая губами край его ладони. Он испытывает какую-то странную смесь восторга и замешательства, пока она водит деснами по ребру его руки, добираясь до выступа на запястье, так что ее нижняя губа касается края его пахучей железы. — Ну ты и чудная, — ласково шепчет он ей, пока она пытается его съесть. Ему интересно, все ли младенцы так делают или она находит в этом особое удовольствие, потому что он омега. Макс говорил, что он на вкус такой же, как и пахнет, — интересно, значит ли это, что для Пенелопы он тоже сладкий, как клубника. Она просто смотрит на него, продолжая свое занятие, ее рот открывается и закрывается, а десны надавливают на его кожу. Шарль больше ничего не говорит, потому что она кажется абсолютно счастливой, просто продолжая в том же духе, так что он держит руку навесу, пока у него не начинает затекать плечо, но все равно не опускает ее. Он наклоняет голову, прислоняясь ею к краю кровати, пока ножки Пенелопы слегка шевелятся на покрывале. В основной зоне моторхоума он слышит, как остальные трое начинают убирать после ужина, но игнорирует это и оставляет все внимание на Пенелопе. Ее глаза уже полузакрыты, а рот на запястье Шарля начинает расслабляться, когда в дверь тихонько стучат. Пенелопа отстраняется от его руки, поэтому он убирает ее, пока малышка радостно тянется к своей маме. — Так и не уснула, — снисходительно говорит Келли, заходя внутрь. — Тебе не обязательно оставаться. Она сама уляжется. Шарль думает, что она, пожалуй, так бы и сделала, но он совсем не против пока ее поразвлекать. Не то чтобы это было особенно трудно. — Мне несложно. Она милая. Келли обожающе улыбается: — Я, конечно, предвзята, но тоже так думаю. Можешь вынести ее, если хочешь, мы с Жан-Люком все равно собираемся в душ. — Это не растревожит ее еще больше? Келли качает головой: — Она обожает засыпать у кого-нибудь на руках. Включи какую-нибудь музыку, и она уснет через пару минут. Только... никакой бейби шарк. Пожалуйста. Шарль осторожно поднимает ее, прижимая близко к груди, пока ее маленькие ножки в пинетках упираются ему в живот. — Мы можем послушать музыку, — ласково говорит он, на секунду нежно нажав на маленький носик Пенелопы. — Может, послушаем пианино, привьем тебе интерес с ранних лет. Ты ведь хочешь стать пианисткой, когда вырастешь, правда? Келли закатывает глаза: — Макс уже купил ей крошечный гоночный комбинезон Ред Булл, так что у тебя будет конкуренция. — Ред Булл? Non, non, это должна быть Фер... Фраза застревает у него в горле, когда он внезапно понимает, что никогда бы не пожелал кому-то оказаться в Феррари. Даже от одной мысли о том, что Пенелопе придется пережить хотя бы половину того, через что прошел сам Шарль, его начинает подташнивать. Блять. Боже. Как будто ему нужен был еще один повод для обиды на свою команду. — Давай найдем какую-нибудь музыку, — говорит Шарль Пенелопе, отворачиваясь от Келли, чтобы не видеть сочувственного выражения на ее лице. Пенелопа, не замечая внезапного напряжения, восторженно визжит, заставляя их обоих поморщиться. — Та-ак, — бормочет Шарль. — Время музыки. Келли шире открывает перед ним дверь, потирая маленькими круговыми движениями спинку Пенелопы, пока он выходит. Макс и Жан-Люк убирают последнюю посуду, и Макс поднимает взгляд, когда он заходит. Тарелка, которую он вытирает, выскальзывает из его пальцев и с громким стуком бьется о пол. Громкий звук пугает их всех, но больше всего Пенелопу, которая почти сразу начинает плакать. Шарль сердито смотрит на Макса, который выглядит совершенно потрясенным. — Черт, прости, мне так жаль... — Все в порядке, — говорит Жан-Люк, хлопая Макса по плечу. Шарль с этим не согласен, потому что Макс заставил ребенка плакать. — Она в последнее время плачет практически из-за всего. Шарль вот не заставлял ее плакать. Не задумываясь об этом, он расслабляет плечи и слегка наклоняет голову набок, обнажая шею, пока прижимает запястье к щеке Пенелопы. Плач Пенелопы быстро затихает, она утыкается личиком в его запястье. — О, ты так хорошо пахнешь, — мягко говорит Келли, наклоняясь к нему чуть ближе. — Ты и меня сейчас успокоишь. Он... что? Должно быть, он выглядит таким же растерянным, каким себя чувствует, потому что Келли говорит: — Твои успокаивающие феромоны. Ты потрясающе пахнешь. Обычно твой запах довольно сладкий, но сейчас он почти... земляной. Как будто идет дождь. Вообще-то, ты чем-то пахнешь как... Она резко обрывает себя на полуслове, но Шарль уже знает, как должно было закончиться это предложение. Он даже не подозревал, что выделяет успокаивающие феромоны, но каким-то образом теперь от него пахнет Максом. Однако он не знает, как это прекратить, потому что даже не понимает, как это началось, но Пенелопа уже перестала плакать, причмокивая губами как ни в чем не бывало. — Жан-Люк? — слегка неловко произносит Келли. — В душ? Проходя мимо, Жан-Люк нежно проводит тыльной стороной ладони по мокрым щечкам Пенелопы, после чего идет дальше, закрывая за ними обоими дверь. Шарль никогда еще не видел Жан-Люка таким мягким и милым, но это очаровательно. Он совершенно очевидно влюблен в Келли и обожает Пенелопу, и за этим очень приятно наблюдать. После всего, через что прошла Келли, она это заслужила. Жан-Люк тоже это заслужил. Дверь за ними закрывается, и Шарль едва может заставить себя посмотреть на Макса. Ему немного стыдно, что он так легко обвинил его, ведь то, что он выронил тарелку, явно было случайностью. Да это теперь и не важно, потому что Пенелопа уже обо всем забыла, с любопытством оглядывая комнату. — Прости, — бормочет Макс и наклоняется, чтобы поднять тарелку. — Да нет, все... это не важно, — немного неловко говорит Шарль. — Спасибо, что... помыл посуду. — Я сохранил остатки твоего ужина, — произносит Макс, кладя тарелку в раковину. Он прислоняется к стойке, явно пребывая в таком же замешательстве, что и Шарль. — Ты мало поел. Ему, пожалуй, стоит поесть. Гонка уже завтра, и он не может позволить себе пропускать приемы пищи. Он все еще не вернулся к тому весу, который был у него до голодовки, а из-за течки он снова потерял почти килограмм. — Да, хорошо. Подержишь Пенелопу, пока я ее разогрею? — Я сам разогрею, — поспешно говорит Макс, активно делая шаг назад от них. — Ты просто... сиди. Что ж, Шарль не собирается отказываться от возможности подольше подержать её, но это было странно. Макс вообще странный. Он все равно садится, доставая телефон из кармана, чтобы попытаться найти какую-нибудь классическую музыку. Пока он этим занят, Пенелопа развлекает себя сама: дергает его за футболку и без всякой причины утыкается лицом прямо ему в живот. Она просто трется щечкой о его пупок, широко зевая, поэтому он кладет ладонь ей на спинку и выводит на ней пальцами маленькие круги. Он все еще ищет что-то медленное и успокаивающее, когда Макс садится рядом с ним на диван, держа в руках тарелку с ужином Шарля. — Кажется, она уже засыпает, — говорит Шарль, и еще один ее крошечный зевок вторит его словам. — Тебе ничего не нужно делать, просто следи, чтобы она не упала. — С чего бы мне... нет, нет, я не... я не могу... Шарль переводит взгляд со своего телефона на Макса, который выглядит так, будто находится на грани полной паники. Он понятия не имеет почему, но Шарль не может одновременно держать Пенелопу, искать музыку и есть. — Я думал, ты хочешь детей, — говорит Шарль, немного недоумевая из-за такой реакции Макса. Лицо Макса почти мгновенно вспыхивает до самых кончиков ушей, и он отворачивается от Шарля, бормоча: — Хочу. Шарль внезапно задумывается, а не хочет ли Макс детей именно с ним. Келли практически прямым текстом сказала это в четверг, но, несмотря на то, сколько раз Макс в той или иной форме повторял «хочу заполнить тебя своей спермой и моим ребенком», Шарль не думал, что тот серьезно. Он думал, что Макс просто говорит это — думал, что это просто то, от чего он кончает. Его собственное лицо немного теплеет, поэтому он откладывает телефон, а затем приподнимает Пенелопу под мышки. — Шарль, нет, подожди... Он осторожно опускает Пенелопу на Макса, так что она ложится с ним грудь к груди. Ее ручки и ножки свисают по обе стороны от его торса, и она снова зевает, прикрывая веки. Шарль перехватывает оба запястья Макса, а затем аккуратно укладывает его ладони на нее: одну на спинку, другую на ножки. — Видишь? — говорит он, садясь обратно и беря тарелку с едой оттуда, куда Макс поставил ее на диван между ними. — Легко. Но Макс его не слушает. Вместо этого он уже полностью поглощен Пенелопой, глядя на нее с открытым и явным благоговением на лице. — Привет, милая, — бормочет Макс, наклоняясь, чтобы прижаться носом к ее макушке. Он не сдвигает ладони ни на сантиметр. В животе Шарля происходит какой-то странный кувырок, будто он только что начал спускаться на американских горках. Это именно то чувство, которого он не хочет. Будто он, блять... тоскует, или вроде того. Это глупо, и ему это не нужно. Поэтому он утыкается в свою тарелку, полный решимости не чувствовать этого. Не хотеть этого. Другой рукой он берет телефон и возвращается к пролистыванию музыки, хотя Пенелопа и так уже почти заснула. Его решимость рушится, когда Макс тихо произносит: — Я первый раз в жизни держу ребенка. Шарль удивленно поворачивается к нему. Теперь понятно, почему Макс так опасался, но... вообще первый раз в жизни? Разве у него нет племянников? Разве он только что не был с Пенелопой? Неловко Шарль говорит: — У тебя хорошо получается? — но это звучит скорее как вопрос, а не как утверждение. Макс не отвечает, продолжая смотреть на Пенелопу. Шарль наконец выбирает трек — тему из «Интерстеллара» — и делает вид, будто не замечает, как Макс переводит на него взгляд, когда узнает мелодию. Вместо этого он кладет телефон между ними и молча ест свой ужин. Закончив, он относит тарелку в раковину, а затем садится обратно рядом с Максом. Ему хочется снова обнять Пенелопу, но она крепко спит, а Макс все еще выглядит таким... Шарль устраивается на боку, прислонившись головой к спинке дивана, а затем тянется вперед, чтобы аккуратно приподнять руку, которую Макс оставил на задней части ножек Пенелопы. Макс неловко опускает ее на диван между ними, касаясь большим пальцем бедра Шарля. Шарль не отодвигается. Вместо этого он кладет свою свободную руку на колени, а другой осторожно вкладывает палец в расслабленный кулачок Пенелопы. Она почти сразу же крепче сжимает руку вокруг его указательного пальца, и сердце Шарля тает. Они сидят втроем в тишине, музыка между ними крутится на повторе, и Шарль думает, что... это не так уж и плохо. Пожалуй, это даже довольно приятно. Это заставляет его вспомнить о своей Дрейма Вер-ольд и о том покое, который он там находит. Если бы каждый день с Максом был таким, Шарль думает, что, возможно, это была бы не такая уж плохая жизнь. Прежде чем он успевает по-настоящему все обдумать, у него вырывается: — Я останусь. Макс тихо хмыкает, а затем спрашивает: — Останешься? Где останешься? Шарль делает глубокий вдох, не сводя глаз с Пенелопы. Что ж, он это сказал. И он действительно это имел в виду, понимает он. — С... с тобой. Я останусь с тобой. Я больше не буду пытаться расторгнуть контракт. Запах Макса вспыхивает удивлением, а затем облегчением, и все это время Шарль продолжает смотреть на Пенелопу. Он не хочет видеть выражение лица Макса, не хочет знать, совпадает ли оно с его запахом. — Я... да. Хорошо, — нерешительно говорит Макс. Его большой палец чуть сильнее вдавливается в бедро Шарля, а затем исчезает. — Мне бы... этого хотелось. Затаив дыхание, Шарль осторожно высвобождает свой палец из кулачка Пенелопы. Не отводя от нее взгляда, он с сомнением накрывает ладонью запястье Макса, его пахучую железу, вытягивая пальцы вдоль ладони Макса. Не то чтобы они держатся за руки, но и не то чтобы не держатся. Он готов поклясться, что слышит, как у Макса перехватывает дыхание, а его пульс учащается. — И мне... жаль. За то... за то, что я сказал тебе. О твоем отце и... твоей матери. Большой палец Макса дергается, а затем опускается, чтобы нежно провести по тыльной стороне пальцев Шарля. Шарль сглатывает, а затем медленно сдвигает ладонь выше, пока их пальцы свободно не переплетаются. Рядом с ним Макс едва шевелится, словно боится, что если он двинется, то может спугнуть Шарля. Пожалуй, так даже лучше. У Шарля есть предчувствие, что он сбежал бы, попробуй Макс что-то предпринять. — Мне тоже жаль, — шепотом произносит Макс. — Я хотел бы все сделать по-другому. Шарль тоже хотел бы, чтобы они могли все изменить.

***

Когда Шарль просыпается, он чувствует себя окруженным со всех сторон. Тяжелый вес прижимается к его спине, рука лежит на талии, ладонь засунута под подол его футболки и прижата к низу живота, а нос уткнулся в заднюю часть шеи. Это... Это... Осторожно, с замершим сердцем, он слегка подается всем телом назад. Голень Макса скользит между его ног, пальцы на секунду сжимаются на его животе, а затем снова расслабляются. Он вздыхает во сне и снова затихнет. Шарль не открывает глаз, но больше не засыпает. Ему это и не нужно. Он чувствует себя отдохнувшим, спокойным, более умиротворенным, чем когда-либо за... месяцы, пожалуй. Вместо этого он позволяет себе чувствовать себя защищенным в объятиях Макса, без какого-либо чувства вины. Ему плевать, почему эти объятия заставляют его чувствовать себя в безопасности, просто заставляют. Ему плевать, почему он так хорошо спал, просто спал. Ему плевать, что это Макс. Просто это он. В тот день после обеда он стоит на верхней ступени подиума, наконец-то удовлетворенный.