Where You Go, I Go

Шарль стоит у подножия своей кровати, уставившись на беспорядочно разбросанные покрывала. Он ещё не заправлял её сегодня, но теперь, стоя и глядя на неё, он раздумывает, стоит ли её заправить или же ему следует... Положив руки на бёдра, Шарль прикусывает нижнюю губу. Он никогда раньше не делал гнездо, ну, не совсем. Он знает, что безумно хотел сделать его для себя и Макса во время их первой совместной течки, но он не очень хорошо это помнит. Во время своей самой первой течки, застигнутый врасплох в гостиничном номере, который его отец забронировал в спешке, потому что всё началось слишком быстро, он тоже свил гнездо. Он толком не понимал, что делает, просто следовал инстинктам, потому что был так расстроен и не знал, что ещё делать. В остальном же он мог соорудить что-то, напоминающее хаотичное гнездо, но это было далеко от осознанного процесса. Это приносило утешение, думает он, когда он делал это как надо. По правде говоря, главная причина, по которой он изначально перестал это делать, заключалась в том, что ему нужно было скрывать свой вторичный пол. Затем — в том, что он в принципе злился на то, что родился омегой. Теперь... Он не хочет быть омегой, но он омега. Это никогда не изменится. Возможно, ему пора наконец это принять. Просто... ну, он не умеет быть омегой. Он никогда не станет тем типом омеги, который описывают во всех стереотипах. Он никогда не захочет только сидеть дома с детьми, учиться готовить или убирать. Может быть, в один прекрасный день он захочет делать всё это наряду со своей карьерой, но он никогда не захочет заниматься только этим. И он уж точно никогда не подчинится альфе. Однако витьё гнезда не имеет ничего общего с этими вещами. Это для него. Это должно приносить ему утешение. Прикусив ноготь большого пальца, Шарль опускается на колени перед кроватью и наклоняется, чтобы заглянуть под неё. Все материалы для гнезда, которые он туда спрятал, всё ещё там, именно там, где он их и оставил. Он вытаскивает их и раскладывает всё на полу. Затем делает глубокий вдох и начинает. Шарль мало видится с Максом в течение первой недели летнего перерыва. Макс проводит большую её часть в своём кабинете, гоняя в симуляторе, а Шарль проводит большую часть времени в своём новом гнезде. Каждый день он пробует разные материалы и техники для обустройства гнезда, ориентируясь на обучающие видео в Ютубе. Его инстинкты слишком притупились, они не использовались, и он с трудом пытается понять, что его тело хочет ему подсказать. Интернет помогает, и к концу недели он собирает такое гнездо, которое ему в целом нравится. Такое, которое ему не хочется полностью переделывать, а лишь вносить небольшие изменения. Такое, в котором он чувствует себя в безопасности и умиротворении. Он звонит своей семье и проводит за разговором со своей мамой больше времени, чем за последние несколько месяцев. В начале звонка она явно за него переживает, но к концу уже убеждена, что с ним всё в порядке, потому что с ним действительно всё в порядке. Ему лучше, чем когда-либо с тех пор, как все узнали что он омега. Он пытается позвонить Пьеру, но звонок сбрасывается прямо на автоответчик. Его сообщение тоже остаётся без ответа, как и огромная стена сообщений до этого. Шарль старается не думать об этом слишком много, но он понятия не имеет, что сделал не так и почему Пьер так сильно на него обижен. Он смотрит фильмы в своём гнезде. Тренируется по утрам и вечерам, обычно на балконе своей комнаты, но иногда и наверху. А ещё он много плавает, но это чаще просто ради удовольствия. Когда он просит, Макс бегает вместе с ним, но они оба вставляют наушники в уши и не разговаривают. Они всё так же вместе едят. В основном в тишине, но иногда Шарль придумывает вопросы, на которые хочет получить ответы, и Макс пытается быть честным, отвечая отрывистыми, неловкими фразами. К концу недели Шарль чувствует себя хорошо. Он чувствует себя по-настоящему, искренне хорошо. Шарль лежит в своем гнезде, укутавшись в одеяло, когда слышит, как Макс отвечает на телефонный звонок. Это необычно само по себе, потому что Макс почти никогда не разговаривает по телефону. И уж точно не в таком резком тоне, словно он предпочёл бы заниматься чем угодно, только не этим. Он слишком далеко, чтобы как следует расслышать разговор, поэтому он спускает одеяло из-под подбородка и задирает голову к потолку. Макс наверху, наверное, готовит обед, но он перестал греметь посудой и вместо этого полностью сосредоточился на звонке. — Что значит интервью? — спрашивает Макс, повышая голос, явно взволнованный. Шарль мог бы предположить, что речь идёт об обычном пиаре, но Макс кажется слишком раздражённым для этого. Его голос то слышен, то пропадает, и Шарль улавливает лишь отдельные слова, но лишь когда он слышит, как Макс произносит имя этого человека, он садится в постели. Луи. Шарль больше не забудет это имя, ни за что. Он глупо поступил, забыв его в прошлый раз и не поняв, кто именно звонил Максу в тот день в моторхоуме. Тот разговор застал его врасплох — то, что ФИА не расследует дело Ландо, а вместо этого начинает расследование против Шарля. Теперь он не может позволить себе быть таким глупым. Он быстро сбрасывает с себя одеяло, распахивает дверь и мчится вверх по лестнице, громко топая ногами. Ему плевать, услышит ли Макс, потому что он и не пытается скрываться. Макс стоит, оперевшись на кухонный островок и упершись руками в мрамор, а телефон лежит между ними на громкой связи. — Я не могу сообщить тебе подробности, — говорит Луи. — Но и тебе, и Шарлю нужно будет пройти интервью. Мы запланируем его на ближайшие несколько недель, как-нибудь в то время, когда Шарль будет в Маранелло. С тобой мы встретимся в Милтон-Кинс. — Почему? — спрашивает Макс, явно в недоумении. — Мы будем опрашивать и других сотрудников Ред Булл, — произносит Луи почти пренебрежительно. — Я вышлю на электронную почту возможные даты, так что, пожалуйста, выбери, какая тебе больше подходит. У нас сжатые сроки, поэтому сделай это как можно скорее. — Кого ещё вы опрашиваете? — требует ответа Макс, глядя сверху вниз на свой телефон. Шарль нерешительно топчется рядом, тревожно покусывая внутреннюю сторону щеки. — Я не могу обсуждать детали текущего расследования. Но будь уверен, мы подойдём к делу крайне тщательно. Вообще-то, это ничуть не успокаивает Шарля. От этого ему становится только хуже. Насколько тщательно они вообще могут подойти? Кого, чёрт возьми, они хотят опросить в Ред Булл? Шарль не имел к ним никакого отношения! Они связались с ним один-единственный раз, чтобы предложить контракт, и он просто посмеялся в трубку Хорнеру. Больше они никогда не звонили. Макс вообще не имеет никакого отношения к тому, что Шарль не связавший себя узами омега, несмотря на то, что он, судя по всему, знал правду всё это время. Макс на мгновение умолкает. Шарль сгорает от желания задать вопросы, но не смеет издать ни звука. Луи позвонил Максу не просто так — Шарль не хочет спугнуть его, выдав, что слушает разговор. Шарль быстро прижимается к боку Макса, поднося губы прямо к его уху. Он игнорирует то, как Макс вздрагивает, и шепчет: — Спроси, опрашивают ли они других гонщиков. Макс громко сглатывает, а затем повторяет вопрос. — Как я уже сказал, я не могу обсуждать детали, — отвечает Луи. — Но это вполне в рамках нашей задачи, да. У Шарля замирает сердце. У него не так много врагов в пелотоне — если не считать Ландо теперь, — но и друзей у него тоже немного. Уже нет. Пьер — определённо. Льюис — возможно, и он, пожалуй, самый влиятельный. Карлос — может быть, потому что чувствует вину. А все остальные? Никаких гарантий. Никто из них ничего не знал, но это идеальная возможность убрать соперника с трассы. Человека, который лидирует в чемпионате. За последние несколько месяцев все они предельно ясно дали понять, что он больше не волнует их как человек, если вообще когда-либо волновал. Он стоит так близко к Максу, что на мгновение прислоняется к нему, его тело безвольно опускается от чувства поражения, но затем он понимает, что делает, и отстраняется. — Высылайте письмо с датами, — говорит Макс и тут же вешает трубку, даже не попрощавшись. — Если они будут опрашивать других гонщиков... — Нам нужно поговорить с Ландо, — произносит Макс, поджав губы. — С остальными тоже, наверное, но Ландо — важнее всего. Шарль хмурится. Он не хочет иметь ничего общего с Ландо. Он не хочет, чтобы Макс имел что-то общее с Ландо. — Обязательно? — бормочет он, скрестив руки на груди и опираясь спиной о столешницу. Он надеется, Макс подумает, что он просто не хочет видеть Ландо, потому что тот козёл, а не потому, что он ревнует. Впрочем, он не то чтобы ревнует. Просто... раздражён. До сих пор. Чёрт, может, он и правда ведёт себя как ребёнок. — Ты отправил ему секс-видео и разгромил его квартиру, — говорит Макс. Шарль не может разобрать его тон, но он ему не нравится. — Да, мы обязаны это сделать. Шарль стискивает зубы. По крайней мере, Макс не предложил сделать это в одиночку. — Ладно. — Я приглашу его к нам, — произносит Макс, уже открывая Ватсап. — Сюда? Шарль не хочет видеть его здесь. Он не хочет, чтобы Ландо находился в его пространстве, оглядывался по сторонам, разговаривал с Максом и поливал Шарля грязью там, где он живёт. Макс замирает, кажется, наконец заметив, что Шарль расстроен, но Шарлю сейчас меньше всего хочется, чтобы его читали как открытую книгу, особенно Макс. Он отводит взгляд, уставившись в пол и крепче скрестив руки на груди. — Да, сюда, — отвечает Макс. — Ты правда думаешь, что это хорошая идея — встретиться с ним где-нибудь на публике, когда вы оба... в таком состоянии? Шарль сужает глаза. — В каком это состоянии? — медленно переспрашивает он. — В таком, что я зол на него за то, что он сделал мне больно? — Я не это имел в виду, — бормочет Макс, нажимая на экран телефона чуть более агрессивно. — Ты, конечно, имеешь право злиться на него, и ты должен злиться. Но дело ведь не только в этом, ты и сам знаешь. Шарлю не нравится этот намёк — потому что он прекрасно понимает, куда клонит Макс. Он намекает на то, что Шарль ревнует. И это... ладно, чёрт с ним, даже сам Шарль понимал, что ревновал. В Австрии это вогнало его в ступор, потому что он никак не мог понять, почему чувствует себя подобным образом. Он и сейчас этого не понимает. Но ему не нравится, что Макс знает, точно так же, как не нравится само это чувство. Значит, безопаснее всего просто полностью проигнорировать эту тему. — И потом всё будет ещё хуже, потому что у меня скоро гон, который бывает дважды в год, — небрежно добавляет Макс, будто это не какая-то крайне важная новость. Будто ему не следовало поделиться этим раньше. — Мы оба будем... более собственнически настроены. Он и это говорит обыденно, словно то, что их биология оказывает на них такое глубокое влияние, не приводит в бешенство. Шарль не понимает, как он это выдерживает, как он с этим справился. Макс говорил, что был так зол, когда у него произошла инициация как у альфы, а теперь его, похоже, ничуть не волнует, что гон вот-вот перевернёт вверх дном его тело и эмоции. Как он с этим справился? Как он это принял? Принял ли вообще? Или он просто притворяется, что ему плевать? Шарлю также интересно, какой Макс в свой настоящий гон. Те небольшие проявления, которые случаются у него во время течки Шарля, вполне контролируемы — просто его организм пытается помочь ему соответствовать потребностям Шарля. Более низкая температура тела, более короткий рефрактерный период, больше выносливости. Его полноценный гон будет... совсем не таким. Когда его папа был ещё жив, он немного рассказывал ему о гоне альфы, который происходит дважды в год. Шарль тогда спросил, почему он исчезает на неделю, и папа деликатно объяснил ему, что не считает безопасным или уместным проводить это время с мамой, которая была бетой. — Мы... неуправляемы, — сказал папа, когда объяснял это Шарлю много-много лет назад. — Любой уважающий себя альфа знает, что это время нельзя проводить с кем-то. Мы можем причинить им боль и всё равно не сможем остановиться. Лучше просто побыть одному. Он не говорил Шарлю прямым текстом держаться подальше от альфы в период гона, но Шарль и так всё понял. Когда он узнал, что Макс проводит их с Ландо, он был настолько зациклен на своей ревности, что толком не задумывался о том, как всё это могло выглядеть. Как вел себя Макс. Причинял ли он боль Ландо. И зачем он вообще проводил это время с ним, если Макс прямо признал, что Ландо не способен принять даже узел. Возможно, стоит спросить. Затем он задаётся вопросом, намерен ли Макс провести этот гон с Шарлем. Возможно, об этом тоже стоит спросить. — Но мы не можем ждать окончания моего гона, — говорит Макс, хмуро глядя в телефон. — ФИА к тому времени уже может его опросить. Шарль моргает, возвращаясь к теме их разговора. — Ландо приедет, но он берёт с собой своего нового парня, — продолжает Макс, всё ещё хмурясь. Конечно же, у Ландо появился новый парень, которого он тащит с собой. Шарль ни капли не сомневается, что это лишь очередная его уловка, чтобы заставить Макса ревновать — по крайней мере, эта не задействует самого Шарля. На самом деле, это к лучшему, потому что тогда Ландо будет увлечён другим бетой, а не Максом. Идеально. — Он приедет в среду вечером. Сегодня только воскресенье, так что у Шарля есть хотя бы несколько дней, чтобы взять себя в руки. Он не глупый — он понимает, насколько это важно. ФИА может отобрать у Шарля суперлицензию, если они сочтут, что он нарушил правила слишком серьёзно. Как минимум он может получить дисквалификацию на гонку, а этого он не может себе позволить. Возможно, он и лидирует в чемпионате, но ещё одна гонка, где он не наберёт очков, а Макс победит, будет означать, что он опустится на второе место в личном зачёте. И если Ландо или кто-то из других гонщиков решит, что это идеальный шанс очернить Шарля перед ФИА или даже солгать им о том, что делал Шарль, пока был без пары, у него могут возникнуть серьёзные проблемы. — Ладно, — ворчит Шарль, просто чтобы Макс наверняка знал, что он этим недоволен. — Когда начинается твой гон? — Только в начале следующей недели, — отвечает он. — Может, в это воскресенье. Я забронировал отель для гона с субботы, на всякий случай. Алекси поживёт здесь с тобой эту неделю. Шарль хмурится. По правде говоря, он мало что знает об отелях для гона и никогда не испытывал потребности разузнать о них побольше. Но он, как и, наверное, все остальные, у кого есть доступ к интернету, видел о них новости и натыкался на видео, когда они становились вирусными. В его понимании «отель для гона» — это просто деликатное название борделя. Шарлю не нравится мысль о том, что Макс планирует трахать другого омегу во время своего гона. Ему это совсем не нравится. Это единственное, о чём он думает, когда выпаливает: — Ты даже не собирался меня спросить? Макс вздрагивает, задевая рукой лежащий на столешнице телефон, и резко вскидывает голову, уставившись на Шарля широко раскрытыми глазами с явным изумлением на лице. Шарль свирепо смотрит на него в ответ. — Ты... Шарль, ну брось. Ты не захочешь проводить мой гон со мной. — Но с Ландо ты их проводил. Челюсть Макса сжимается, и его удивление быстро сменяется гневом. — Я провёл с Ландо всего два, — горячо произносит Макс. — И это было ужасно. Я себя не контролировал и причинил ему боль. Ему-то было плевать, но мне — нет. Вот почему мы вообще перестали трахаться. Шарль хмурится. То, как они говорили об этом раньше, создавало впечатление, будто они трахались годами, будто Макс проводил с Ландо гон за гоном. То, что их было всего два, приносит ему небольшое облегчение. Было бы лучше, если бы их вообще не было, но два — это... нормально. Сносно. Он может оставить свои эгоистичные и ревнивые мысли при себе, раз уж их было всего два. — Зачем ты вообще проводил их с ним? — спрашивает наконец Шарль. — Если ты знал, насколько всё интенсивно, и знал, что он не справится. Если бы месяц назад Шарль мыслил здраво, а не был так поглощён ревностью, возможно, он бы просто предположил, что Максу вообще плевать на то, что он причиняет Ландо боль. Он подумал бы, что Макс эгоистичен и зациклен только на собственном удовольствии. Может быть, он даже обвинил бы Макса в принуждении Ландо — в том, что тот заставил его поверить, будто с этим будет легче справиться, чем на самом деле. Месяц назад Шарль мыслил нездраво, но сейчас всё иначе. И теперь он знает Макса лучше, так что подобные предположения были бы несправедливыми. — Ты правда хочешь знать ответ? — спрашивает Макс, поджав губы. Он разворачивается и опирается спиной о столешницу, напрочь забыв про обед, который он готовил, пока не позвонил Луи. Шарль не может винить Макса за такой вопрос. Не то чтобы Шарль в прошлом адекватно реагировал, когда получал неприятные ответы на свои вопросы. Но если он хочет и дальше получать ответы, ему нужно научиться лучше с ними справляться — а он хочет продолжать их получать. — Да, — говорит он, а затем чуть с опозданием добавляет: — Пожалуйста. Макс вздыхает, запрокинув голову и потирая рукой затылок. — Это был 2021 год, — признаётся он наконец, скрещивая руки на груди. — У меня не было времени искать кого-то, с кем можно перепихнуться, а мне нужно было... снять стресс. Нос Шарля морщится. Это неразумно, нелогично, ведь тогда он ненавидел Макса — и не знает, что чувствует к нему сейчас, — но ему всё равно не очень хочется это слушать. Однако он сам спросил. Он пытается разгладить выражение лица, чтобы доказать Максу, что может с этим справиться. — Напился как-то ночью, переспал с Ландо, — говорит Макс, явно пытаясь поскорее проскочить эту фразу. — Мы согласились продолжать, потому что это было удобно. Я понятия не имел, что у него... «Появились чувства» — вот концовка предложения, которую он не хочет произносить. Шарль рад, что тот её не озвучивает, — он думает, что ни одному из них это напоминание сейчас ни к чему. — В общем, к тому времени, как во время летнего перерыва подошёл мой гон, мы уже, ну, привыкли друг к другу. Я никогда ни с кем его не проводил и толком не понимал, каково это... будет. С кем-то. Мне никто не рассказывал, и, думаю, я надеялся, что всё будет по-другому, если я разделю его с кем-то. Я думал, они проходили так тяжело только потому, что я был один. Так что я спросил, он согласился, а когда всё закончилось, я был... в ужасе. Он настаивал, что ему плевать, что он в порядке, что я не сделал ему так уж больно, но этот гон длился, чёрт возьми, пять дней. Шарлю интересно, что именно там произошло. На самом деле он не хочет об этом думать, но Макс говорит вокруг да около — и Шарль ничего не может поделать со своим разыгравшимся воображением. Он представляет Ландо вялым и податливым под Максом, неспособным пошевелиться от изнурения, пока Макс продолжает трахать его. Представляет его истекающим кровью, со ссадинами, неспособным после этого ходить. Он представляет, как Ландо нужно было поесть и попить, ведь его организм и близко не был рассчитан на пять дней без этого, а Макс говорил ему «нет». Макс затаскивал его обратно в кровать и всё равно трахал. Холодная дрожь пробегает по его спине, оставляя более чем тревожное чувство от подобных мыслей. — Я не собирался проводить с ним следующий гон, но он был убеждён, что всё будет нормально. Обещал, что справится. Я сам виноват, что, блять, поверил ему. Ничего нормального в этом не было, и мы больше никогда не спали вместе. Я едва мог с ним разговаривать, так мне было стыдно. И примерно тогда же я снова начал общаться с Келли, так что я сказал ему, что ухаживаю за омегой, и на этом закрыл тему. Или... я думал, что закрыл, пока он не прижал меня на трассе в Имоле и не устроил скандал из-за того, что ты омега и что мы связали себя узами. Я думал, он просто ведёт себя как предвзятый мудак, а оказалось, он, сука, ревновал. Шарль этого не помнит. Или, может, помнит, но смутно. Он выиграл ту гонку, а Ландо приехал на третье место и потом наотрез отказался прикасаться к нему во время совместных фото. Он помнит, как подошёл к Максу и Ландо, чтобы позвать их в комнату отдыха перед подиумом, и подумал тогда, что они оба ведут себя как-то странно, но это, в общем-то, и всё. Из тех выходных он больше всего помнит, как ФИА заставила его пройти медосмотр, и помнит того врача, который привязал его к кушетке и... Так что нет, он особо не помнит, чтобы Ландо и Макс о чём-то там спорили. — Хочешь оставить на мне свой запах? Шарль удивлённо вскидывает глаза на Макса. С какой стати ему вообще может захотеться оставить на нём свой запах? Когда он озвучивает это Максу — пожалуй, чуть более грубо, чем того требовала ситуация, — Макс выглядит точно так же удивлённо, как и Шарль мгновение назад. Затем его губы приоткрываются, а глаза слегка расширяются по мере того, как до него доходит осознание. — Ты ведь совсем ничего не знаешь о том, как быть омегой, верно? Шарль отпрянул, словно от пощёчины. Да как он смеет... Макс громко вздыхает, проводя ладонью по щеке. — Извини, это было... Я просто имел в виду, что... тебе никто ничего не рассказывал про твои инстинкты? О чём они тебе говорят? Что тебе нужно? Шарль яростно смотрит на него, вне себя от злости. Ему и не нужно ничего о них знать, кроме того, как их скрывать. — Папа учил меня быть бетой, — раздражённо бросает Шарль. Но затем он слегка смягчается, потому что... ну, Макс прав, наверное. Никто не рассказывал ему, как жить в качестве омеги — всё, что он знает, ему приходилось понимать самому, либо на собственном опыте, либо читая дурацкие статьи в интернете, которые всегда казались слишком предвзятыми, чтобы быть правдой. Он уныло опирается на столешницу, чувствуя себя немного неловко из-за своего очевидного провала в роли собственного вторичного пола. — А, — немного неловко отвечает Макс. — Хм. Ну, обмен запахами может очень сильно успокаивать. Вот почему я позволил тебе сделать это в квартире Ландо, в тот день. Это ведь помогло, да? Шарль мысленно возвращается в тот день и вспоминает, насколько иррационально он ревновал и злился, когда осознал правду о прошлом Макса и Ландо. Затем он думает о том, как Макс притянул его к себе и позволил Шарлю уткнуться носом в его шею, как Шарль осторожно провел языком по его пахучей железе, и как запах дождя и влажной земли успокоил его разум и тело. Это действительно помогло. Он делает короткий, жёсткий кивок головой, словно бросая собаке кость. — Тебе ведь даже не нравится, когда на тебе оставляют чужой запах, — говорит Шарль, вспоминая все те разы, когда он приближался к шее Макса и тот его отталкивал. — Нет, я просто не хотел, чтобы ты меня укусил, — поправляет его Макс, а затем прикусывает губу. Шарль знает, насколько редко альфы получают ответную метку. Он понимает, что укусы на альфах воспринимаются как слабость. Для омег это знак принадлежности, но для альф это всё равно что признать свою подчинённость. Когда Феррари изначально предложили устроить аукцион, Шарль часами изучал метки и то, как они работают. Он так и не нашёл особой информации об их биологии — эта тема, как и большинство вещей, связанных со вторичными полами, недостаточно финансируется и слабо исследована, — но единственный раз, когда он видел, чтобы кто-то обсуждал укусы на альфах, за этим сразу же следовала бурная дискуссия пользователей о том, не является ли это признаком подкаблучничества. Всякий раз, когда он натыкался на форумы, где омеги обсуждали своих партнёров, они просто вскользь упоминали ответный укус, словно это не имело вообще никакого значения. — Не потому что... — Макс шумно выдыхает, обрывая фразу, явно разочарованный самим собой. — Просто если ты... если ты укусишь меня, ты... почувствуешь мои эмоции. И получишь доступ к моей Дрейма Вер-ольд. Я этого не хочу. Как же ему повезло, что у него есть выбор. — Послушай, дело не во мне, — торопливо добавляет Макс. — Просто... тебе нужно оставить свой запах? Или нет? Шарль не сказал бы, что ему это необходимо. Он не чувствует себя и наполовину таким же расстроенным, как в тот день в квартире Ландо, но когда он опускает взгляд на шею Макса, это становится соблазнительным. Пожалуй, даже слишком соблазнительным. Именно это, больше всего на свете, заставляет Шарля ответить «нет». Он медленно качает головой. Макс не выглядит разочарованным, но и облегчения на его лице тоже не видно. Его маска остаётся абсолютно непроницаемой, и даже его запах никак не выдаёт, что он думает по поводу отказа Шарля. — Я... пытаюсь, — выдавливает Шарль немного натянуто. Он и сам не знает, зачем вообще это говорит, кроме того, что его всё ещё задевает намёк Макса, будто он не понимает собственное тело. — Слушать свои инстинкты. Я... я свил гнездо. — О, — произносит Макс, явно удивлённый тем, что Шарль делится этим, точно так же, как и сам Шарль. — О, это... это хорошо. Правда хорошо. Это поможет. Шарль, чувствуя себя уязвимым и опустошённым, не удерживается от шпильки: — Но материалы ты купил паршивые. И ведь это даже неправда. Материалы отличные. Макс тут же закатывает глаза и наконец возвращается к приготовлению обеда. — Ладно, Шарль. Моя карта всё ещё у тебя, можешь купить новые. — Вот и ладно, — говорит он, не понимая, с чего вдруг он так упрямится. Сам же, чёрт возьми, поднял эту тему. — Так и сделаю. И они будут безумно дорогими. — Хорошо, — повторяет Макс, на этот раз с чуть большей теплотой в голосе. Шарль думает, что сейчас разозлится, но вместо этого этот тон заставляет его неожиданно смягчиться. Совсем чуть-чуть. Не сильно, разумеется. — На карте нет лимита, так что просто покупай всё, что тебе нужно. Шарль, конечно же, об этом знает. Он купил по ней пианино за сто тысяч евро. Да и будь там лимит, у него теперь есть доступ к собственным деньгам — хотя Макс об этом и не подозревает. Он поджимает губы, глядя на еду, которую готовит Макс, и раздражаясь оттого, что тот не спорит с ним. — И вообще, почему у тебя такая огромная порция? — спрашивает Шарль, выхватывая пакет с кедровыми орехами из руки Макса, когда тот собирается посыпать ими салат Шарля — гораздо более скромный по размеру. Он аккуратно насыпает полную ладонь орехов, а затем выкладывает их поверх своего салата с тыквой и шпинатом. — Я умираю с голоду, — говорит Макс, забирая пакет обратно. То количество орехов, которое он высыпает в свою тарелку, выглядит просто смехотворно огромным, особенно в сравнении с порцией Шарля. — Не надо меня стыдить. По крайней мере, это полезная еда — обычно перед гоном я съедаю штук двадцать кебабов. И мороженое. Блять, как же я хочу мороженое. Он произносит это так, словно только что это осознал и теперь вообще не представляет, как жить дальше без него. — Ты обычно всегда больше ешь перед гоном? — спрашивает Шарль, стараясь говорить непринуждённо и скрыть тот факт, что о гоне, проходящем дважды в год, он на самом деле тоже знает не так уж много, кроме того, что они, судя по всему, протекают бурно. Однако Макс не позволяет ему это скрыть. — А сколько ты вообще о них знаешь? — спрашивает он, не отрывая взгляда от лимона, который нарезает. Шарль благодарен Максу хотя бы за то, что тот не смотрит на него, когда он признаётся, что не знает ничего. — Ну, да, я всегда ем больше, — говорит Макс, выжимая лимон над своим салатом. — Мой организм готовится к тому, чтобы провести почти неделю практически без еды. Как медведь перед спячкой. Он протягивает дольку Шарлю, и тот с благодарностью её принимает. Он выдавливает совсем немного, в отличие от того безумного количества сока, которое Макс выжал в свою тарелку, пытаясь скрыть, насколько внимательно он слушает объяснения Макса. — А ещё я начну остывать потихоньку... видишь? — Он протягивает руку, явно не задумываясь об этом, и прижимает тыльную сторону ладони к предплечью Шарля. Шарль вздрагивает от этого прикосновения и от того, каким холодным Макс уже кажется, и отстраняется от него. — Очевидно, мой альфа думает, что я буду с омегой, поэтому я и остываю. Шарль цепляется за слово «думает». Думает, а не знает. Но ведь Макс сказал, что собирается в отель для гона, где будет омега, жаждущий и готовый его принять. Так почему бы ему не сказать «знает»? — Ещё я буду немного... защищать тебя сильнее, — говорит он, на этот раз звуча чуть менее уверенно. Шарль не выдерживает и усмехается. — Хочешь сказать, ты думаешь, что сейчас меня не защищаешь? Макс сужает глаза, замирая с вилками в руках, которые он как раз доставал из ящика, и вместо этого поворачивается к Шарлю лицом. — Ладно, — уступает он. — Сильнее, чем обычно. — Не думаю, что это вообще возможно, — поддразнивает его Шарль, слегка ликуя от того, как краснеет Макс. — У меня есть телохранитель, где-то тысяча следов от укусов, и разве там не было чего-то вроде «куда я, туда и ты»? Макс бурчит что-то себе под нос, возвращаясь к ящику со столовыми приборами с излишней сосредоточенностью. — Что-что? — с улыбкой переспрашивает Шарль. Макс с грохотом закрывает ящик, громко выдыхая, но Шарль знает, что тот не злится по-настоящему, потому что не чувствует от него ни единой нотки злости. — Я сказал, что не я из нас двоих записал, как мы трахаемся, и отправил это кое-кому. Улыбка мгновенно исчезает с лица Шарля, и он свирепо смотрит на Макса, так же резко выхватывая у него вилку. Это было грубо. И совершенно неоправданно, по мнению Шарля. — Что ещё? — спрашивает Шарль, агрессивно вонзая вилку в свою тарелку и накалывая большой кусок тыквы. — Скорее всего, я стану чуть более раздражительным. И моё либидо сильно подскочит к концу недели. «Значит, сможешь пойти и трахнуть другого омегу», — думает Шарль, сердито жуя. — Ещё я, наверное, захочу проводить больше времени... ну, с тобой. Может, я буду... навязчивым. Я не уверен. Это мой первый гон с тех пор, как я связал себя узами. Шарль замирает на полуслове, а затем вынужден закашляться, пытаясь протолкнуть застрявший в горле кусок тыквы. Макс тут же оставляет свою тарелку, чтобы налить ему стакан воды, который Шарль жадно принимает. — Не переживай, — немного неловко произносит Макс, забирая свою тарелку. — Я постараюсь не слишком сильно тебе докучать. А в субботу я уже уеду. Шарль хмуро смотрит ему вслед, пока тот уходит. Как ни странно, это его совсем не успокаивает. Ни капли.

***

Когда наступает вторник, Шарль просыпается с чувством тревоги. Несложно догадаться почему — завтра приезжает Ландо, и Шарль не хочет, чтобы он был здесь. Он не считает квартиру Макса своим домом, не совсем, но все же чувствует потребность защищать свое пространство. От мысли, что Ландо придет, оставит здесь свой запах и прикоснется ко всему своими грязными пальчиками, Шарля физически тошнило. Он знает, что ему нужно сделать что-то, чтобы успокоиться, но сколько бы раз он ни переделывал свое гнездо вчера, ничто его не успокоило. Он искал в интернете новые материалы, хотя по большей части и врал о том, что Макс выбрал не то, но ему было трудно понять, чего он хочет, когда он не мог ничего потрогать. Когда он поднимается наверх на завтрак, Макс перекладывает яичницу-болтунью из сковороды на цельнозерновые тосты для них обоих, на тарелке дымится сладкий картофель. Порция Макса почти в два раза больше той, которую он обычно накладывал себе, и той, которую он положил Шарлю. На нем также тонкая кофта с длинным рукавом, хотя уже довольно тепло. Он, должно быть, замерз, — понимает Шарль. — Доброе утро, — приветствует Шарль, направляясь к холодильнику, чтобы достать для них обоих апельсиновый сок. — Goedemorgen, — бормочет он, приоткрыв глаза. Шарль меняет апельсиновый сок Макса на Ред Булл, хотя сам считает глупостью пить его вообще, не говоря уже о такой рани. Но за время их многочисленных совместных завтраков он понял, что Макс не пьет кофе, а сегодня утром ему явно необходим кофеин. Макс все еще не вернулся в Дрейма Вер-ольд Шарля. Шарль не видел его там с... ну, с момента их спора. Ссоры. Признания. Каким бы ни был собственный Мир Грез Макса, он явно не помогал ему полноценно выспаться. — Давай посидим на улице, — предлагает Шарль, пытаясь удержать в руках два напитка и столовые приборы. — На солнце. Макс поднимает взгляд на стеклянные двери, щурясь от солнца, которое уже пробивалось сквозь них. — Ярко. Он скатился до ответов из одного слова. Должно быть, он действительно очень устал. — Ты не вампир, — говорит Шарль, увлекая его за собой. Когда он подходит к двери, возникает небольшая проблема: он не может ее открыть, потому что у него заняты руки, но Макс приходит на помощь — балансируя одной из тарелок на подлокотнике шезлонга, он отпирает и отодвигает дверь. Макс больше не жалуется, даже когда Шарль занимает единственный стул у уличного стола, который находится в тени. Но когда он садится, он запрокидывает голову, подставляя ее под солнечные лучи, впитывая тепло холодной кожей, словно подсолнух. Шарль прячет улыбку за своим соком, довольный. Пока они молча едят, Макс расслабляется все больше и больше, и в конце концов даже засучивает рукава кофты до локтей. Шарль рад, что ему становится теплее. — Думаю, нам стоит сегодня выбраться куда-нибудь, — объявляет Шарль, когда они оба заканчивают. — Я хочу купить новые материалы для гнезда. А ты сможешь съесть кебаб и мороженое. — Хорошо, — легко соглашается Макс, откинув голову на спинку стула, снова повернув лицо к солнцу и сложив руки на животе. — Я знаю один бутик. Это там, где я взял те материалы, которые у тебя уже есть. Шарль подумывает о том, чтобы отпустить колкость по поводу плохих материалов, но это вышло бы в лучшем случае вяло, потому что материалы на самом деле даже не были плохими, да и Макс выглядел таким... умиротворенным. Ему было бы неловко его тревожить. — Хорошо. Но потом я веду тебя в место с кебабом, которое знаю я. К тому времени как они наконец выходят, а Алекси тащится следом за ними, Макс уже снова жалуется, что голоден. Шарль понимает, что тот действительно не шутил, когда говорил, что похож на медведя, уходящего в спячку. Они меняют маршрут и первым делом направляются к кебабной, шагая в уютном молчании, и Макс кажется искренне удивленным тем, где они в итоге оказываются. — Я никогда здесь раньше не был, — говорит Макс. — Мне казалось, я обошел все кебабные в Монако. — Эта лучшая, — с гордостью произносит Шарль, толкая дверь, — так что ты многое упустил. Макс заказывает себе два больших кебаба, порцию картошки фри и берет двухлитровую бутылку воды. Шарль на самом деле не так уж голоден, ведь с завтрака прошло едва ли два часа, но все равно берет кебаб, потому что проголодается еще через час. Время еще до полудня, так что вокруг вообще ни души. Сонно, как и всегда в Монако, когда не предвидится гонок. Алекси садится за столик на другом конце террасы, а в остальном они совершенно одни. Макс уничтожает свой первый кебаб так быстро, что не произносит ни слова, даже когда Шарль таскает у него картошку фри. Он просто сердито поглядывает, не переставая жевать, но продолжает есть. Шарль без понятия, куда в него все это влезает, ведь даже если он готовится к спячке, его желудок не стал волшебным образом в три раза больше. — Это реально вкусно, — говорит Макс, срывая фольгу с верхушки своего второго кебаба. — Не могу поверить, что не бывал здесь раньше. — Раньше это был азиатский ресторан, — рассказывает ему Шарль, осилив лишь половину своего. — Тоже лучший в городе. Но его закрыли, потому что он был связан с мафией. Было немного грустно. Макс замирает, а затем усмехается. — Такое только в Монако, — говорит он довольно тепло. — Однажды, когда я был на острове неподалеку от Неаполя, я пошел в этот маленький семейный ресторанчик, который мне порекомендовала Вик, но он был заперт. Вот только там кто-то ел, поэтому я спросил, открыто ли, и меня впустили. Но, как я быстро понял, они должны были быть закрыты, потому что у них там сидел какой-то мафиози. У Шарля отвисает челюсть. — Он увидел меня через внутренний дворик, — весело продолжает Макс. — Он был большим фанатом. Больше твоим фанатом, конечно, — думаю, его точные слова были: «Я итальянец, конечно же Леклер мой фаворит». Говоря это, он делает голос более глубоким, пародируя утрированный итальянский акцент, и Шарль не может сдержать смех. — Еда была божественной, — говорит Макс, довольно улыбаясь в ответ на смех Шарля. — Я чуть не совершил своего рода нарушение мафиозного этикета, попытавшись начать есть, когда нам подали блюда, но мужчина, сидевший рядом со мной, спас меня. Оказывается, вообще-то нужно ждать, пока босс не начнет есть первым. Шарль снова смеется. Он понятия не имеет, реальна ли эта история, но в глубине души верит, что Макс мог вляпаться в подобную ситуацию. Он уж точно верит, что Макс мог случайно повести себя грубо с боссом мафии. — И только подумать: я мог бы выиграть чемпионат гораздо раньше, если бы тебя казнила мафия за то, что ты начал есть первым. Макс усмехается ему, прижав язык к зубам, и говорит: — Это было бы куда менее приятно, если бы ты не боролся со мной колесо в колесо ради этого. К сожалению, он прав. Даже когда Шарль искренне желал, чтобы мафия сбросила Макса в гавань Монако, он все равно знал и понимал, что Макс — это тот ориентир, к которому они все стремятся. Макс быстро отвлекается на свой кебаб, и Шарль думает, неужели Макс считает, будто прячет свою легкую улыбку, пока ест. На самом деле вообще нет. Из-за этого Шарль чувствует себя немного странно — какая-то причудливая смесь удовлетворения и паники от осознания того, что он сделал Макса... счастливым. Шарль таскает еще несколько кусочков картошки, затем еще немного, и медленно доедает свою порцию, пытаясь отогнать это странное, щекочущее чувство в животе. — Мороженое? — с надеждой спрашивает Макс, когда они собирают свой мусор. — Джелато, — поправляет Шарль. Он очень сыт, но ради джелато готов освободить место. Он знает место и для этого, но вот его Макс как раз знает. Обслуживающий персонал в восторге от их визита — Шарль не узнает никого из них, несмотря на то что ходит сюда с самого детства. Их с Максом они оставляют в покое, хотя и накладывают обоим подозрительно огромные порции по сравнению с тем, что досталось Алекси. Они оба берут ванильное и медленно идут с ним в сторону бутика. На фоне поблескивает Средиземное море, как и повсюду в Монако, и Шарль чувствует себя искренне счастливым оттого, что выбрался на прогулку. Это как раз то, что было ему нужно, чтобы отвлечься от мыслей о завтрашнем дне. Когда Макс теряет бдительность, поднося рожок к рту, Шарль не может удержаться — он тянется вперед и хлопает его снизу по кулаку. Верхушка джелато размазывается по его губам и подбородку, и Макс шокированно уставляется на Шарля, пока капли джелато стекают с подбородка. Шарль смеется над тем, какое нелепое зрелище он собой представляет: с белым кольцом вокруг губ и широко распахнутыми от удивления глазами. Смех Шарля затихает — он никак не может оторвать взгляд от рта Макса, пока тот проводит языком по верхней губе, а затем втягивает нижнюю губу в рот. В животе становится как-то тепло, когда он наконец отводит глаза, а Макс берет салфетку, обернутую вокруг его рожка, и вытирает подбородок. — Мне следовало догадаться, что ты ходячая катастрофа, — ворчит Макс, комкая грязную салфетку. — Ты вообще-то меня не знаешь, — говорит Шарль, но уже не так обвиняюще, как в первый раз. Это просто правда. — Не совсем. Макс бросает на него взгляд, осторожно слизывает джелато, а затем тихо произносит: — Я знаю, ты так думаешь, но я знаю. — Не знаешь, — говорит Шарль. Макс может думать что угодно, но Шарль знает правду. Макс не может знать того, с кем никогда толком и не разговаривал. — Ты знаешь мою версию, ту, которую я позволяю видеть прессе. Но мы ведь никогда даже нормально не общались. — Да, но... — Какой мой любимый цвет? — Синий. Шарль моргает, признаться, удивленный, что тот не сказал просто «красный», как это делает большинство людей. Но... — А ты знаешь почему? Макс запинается, явно растерявшись. Затем медленно, словно это дается ему с трудом, он качает головой. Шарль не чувствует себя победителем, но понимает, что свою правоту он доказал. Шарль поворачивает голову в сторону Средиземного моря, синева которого прекрасна в летнем свету. Солнце играет бликами на воде, и это одна из самых красивых вещей, что Шарль когда-либо видел. — Это мой любимый синий, — говорит он Максу. — Цвет моря. Из нашей квартиры его никогда не было видно, но после школы я всегда выходил из автобуса у моря, чтобы покормить птиц хлебом и опустить ноги в воду. Макс мягко улыбается, а затем отворачивается от моря и снова смотрит на Шарля. Шарлю интересно, что тот себе представляет: рисует ли он в мыслях Шарля ребенком, который пугал мать и отца тем, что не возвращался домой вместе с братьями? Или, может, он думает о собственном детстве, он ведь совсем не жил у моря, но переехал поближе к нему при первой же возможности. Ветерок взъерошивает золотистые волосы Макса, а солнце уже слегка окрасило переносицу в розовый цвет. Ему нужен солнцезащитный крем, думает Шарль. — Я хочу, — нерешительно произносит Макс, зажав большим и указательным пальцами край своей кофты и нервно перебирая ткань. Шарль чувствует себя нелепо от мысли, что это мило. — Узнать о тебе больше, я имею в виду. Можно? Он кажется искренне обеспокоенным тем, что Шарль ответит отказом. Или, возможно, он переживает, что Шарль согласится, но это окажется ложью. Шарль думает, что это было бы вполне разумным предположением, учитывая, как сильно он пудрил ему мозги до этого момента. Ему интересно, как все это выглядело со стороны Макса. Макс четко дал понять, что всегда знал об отношении Шарля к нему, о той неприязни и ненависти, которую тот питал, но он так легко повелся на ложь Шарля. Думал ли он, что Шарль раскусил его игру? Или же считал, что у Шарля зарождаются к нему чувства, несмотря на всю проявленную жестокость? Так или иначе, Макс надеялся. Он верил. Дважды Шарль притворялся, будто заинтересован в нем — хотя во второй раз он был куда честнее в том, что хочет просто секса, — и дважды Макс на это покупался. Возможно, он так отчаянно хотел, чтобы это оказалось правдой, что даже не задумался о том, насколько это бессмысленно — чтобы Шарль простил его и влюбился. Но для Макса... Шарль манипулировал им. Может, и не пользовался его чувствами, ведь Шарль даже не подозревал об их существовании, но он знал, по меньшей мере, что Макс хочет его трахнуть. И этим он определенно воспользовался. А Шарль... Что ж, ему хочется сказать, будто у него никогда не было причин видеть в Максе что-то большее, но... это не совсем так. Шарль никогда не понимал, зачем Макс выкупил его; почему выделил ему спальню; почему не стал трахать во время первой течки, когда Шарль был в бреду и сам умолял об этом; почему никогда не хотел, чтобы Шарль бросал гонки; почему так взбесился на Карлоса за то, что тот его выдал; почему подставил Ландо и глазом не моргнул, когда Шарль разгромил его квартиру. Были знаки того, что привязанность Макса к нему заходила гораздо глубже, но Шарль так и не смог переступить через собственную злость и отвращение, чтобы просто присмотреться. Шарль делает глубокий вдох, а затем говорит: — Да, — выпаливает он прежде, чем успевает слишком сильно накрутить себя. Он сдерживает внезапное и нелепое желание попросить узнать поближе и Макса тоже — это та уязвимость, которую он пока не готов демонстрировать. Вместо этого он пытается пойти на компромисс и спрашивает: — Какой твой любимый цвет? Макс выглядит удивленным тем, что тот вообще спрашивает, и Шарль понимает, что, возможно, причинил Максу гораздо больше вреда, чем думал. Если его удивляет даже такое проявление элементарной вежливости, то, возможно, он был... несоразмерно жесток. Сейчас он не может быть уверен в этом до конца, ведь в те моменты все его поступки казались оправданными и необходимыми, вопросом жизни и смерти. Но он обещает себе поразмышлять об этом, когда они вернутся в квартиру и Шарль окажется в безопасности своего гнезда, где будет время и пространство для мыслей. — Зеленый, — говорит Макс спустя мгновение, покусывая нижнюю губу. — Отчасти потому, что он напоминает мне о деревьях там, где я вырос. Вокруг всегда все было зеленым. — А вторая часть? В этом Максу, кажется, хочется признаваться меньше, но он снова прикусывает губу, а затем отпускает ее. Неохотно, нерешительно, честно он произносит: — Это цвет твоих глаз. У Шарля перехватывает дыхание, когда он уставляется на Макса. Он чувствует, как к щекам приливает тепло, но не может этого стыдиться, потому что Макс опускает взгляд в землю, сам заливаясь румянцем. Шарль понятия не имеет, понимает ли Макс, насколько романтично прозвучали его слова, или считает это нормальным. Честно говоря, Шарль без понятия, что сказать. Этот ответ привел его в замешательство, он так неуверен в том, как теперь ко всему этому относиться и что чувствовать после услышанного. Вдруг на руке он чувствует, как что-то влажное стекает по коже. Посмотрев вниз, он видит, что его джелато начало таять, стекая по рожку прямо на ладонь. С благодарностью ухватившись за этот повод, он подносит руку к губам, чтобы слизать джелато с кожи, игнорируя Макса, чьи щеки становятся еще розовее, пока он отводит глаза. Шарль не хочет думать о том, почему в животе от этого разливается приятное тепло — это эгоистичный порыв. И все же он рад этой заминке. Она избавляет его от необходимости придумывать, что ответить Максу. — Пошли, — говорит Макс, без особого энтузиазма пытаясь вытереть свое собственное тающее джелато уже грязной салфеткой, которой до этого вытирал подбородок. — Давай продолжим идти.