Анька в пансионе благонравия

Анька проснулась раньше колокола. Это случалось редко — за весь год, наверное, раз пять. В Пансионе тело привыкало к ритму ударов в колокол лучше, чем к собственному сердцебиению, и просыпаться раньше было физически тяжело. Но в это утро Анькин организм проснулся сам. Причина была проста. У Аньки между ног было мокро до колен. Она лежала на спине, и под ней простыня уже промокла насквозь, до самого матраса. Её клитор пульсировал — медленно, тяжело, как сердце, — и каждый удар отдавался волной по всему животу. Это было не от утренней мази, мазь ещё не накладывали. Это была ночная — другая мазь, которую вчера вечером Альмира на проверке наносила всем «отличницам» дортуара отдельно, после общей. Серая склянка, без надписи, на всю ночь. У Аньки она была впервые. Эта мазь, как Анька теперь понимала, не давала кончить во сне. Она давала ровную, фоновую, нарастающую течку всю ночь — без разрядки. К утру тело становилось переполненным, как кувшин под краном без слива. *Она меня этой ночью держала. Все эти семь часов держала. Чтобы я к утру была готовая.* Лучианы рядом не было. Видимо, под утро она перебралась к себе, чтобы Альмира, заходящая на пятичасовую проверку, не застала их вместе. Анька про это даже не вспомнила во сне — её разбудил собственный клитор. Анька осторожно, не двигая корпус, повернула голову. Дортуар спал. Слева Лучиана дышала ровно, лежа на животе. Справа Юкико свернулась в маленький клубок, как кошка, и шумно сопела. Дальше по ряду — двадцать одна сонная фигура в темноте, едва подсвеченные ночной лампой у двери. Колокол ударил три раза. Дортуар проснулся одним движением. Двадцать четыре пары пяток в пол. Анька — медленно, потому что от любого движения её клитор отзывался резкой судорогой. — Подъём, — раздался по громкой связи голос Орсины. — Утренняя проверка. Анька села на край кровати. И — впервые за год — не смогла встать сразу. Её колени дрожали так, что пол под ногами казался неровным. В голове было вязко, как после крепкого вина. Из неё текло так, что капля упала с края кровати на каменный пол. — Анна, — раздался от двери голос Хедвиг, которая дежурила сегодня. — Что с тобой? — Простите, наставница. Ночная мазь. — А, да. Тебе впервые её ставили. Понимаю. Поднимайся. Анька с усилием встала. Сделала два шага. Опустилась на свою разметку. Прогнула спину. Развела колени. Подняла грудь. Сцепила руки на затылке. Через минуту в дортуар вошла Орсина. С ней — Хедвиг с подносом склянок, и Альмира со списком и шпателем. — Доброе утро, грешницы. — Доброе утро, наставница, — пропели хором. — Сегодня четверг. Обычная проверка. С добавлением: у нас сегодня индивидуальная программа для пяти воспитанниц. Это Анна, Дельфина, Юкико, Прия, Соледад. Вас пятеро вызывают после общей проверки в малую процедурную. Не опаздывать. — Да, наставница, — пропели все пятеро. Альмира пошла вдоль ряда со шпателем. Анькин черёд был десятым. Когда Альмира опустилась перед ней на колено и провела шпателем — Анька зажмурилась. Шпатель показал фиолет везде. Утренняя мазь была наложена утренней Альмирой, а ночная не должна была проявляться в этом тесте. — Чисто, Анна. Хорошо натекло, девочка моя. Сегодня у тебя долгий день. — Спасибо, наставница. [Пансион, малая процедурная, 06:24] Малая процедурная находилась этажом ниже дортуара, рядом с кабинетом доктора Эразма, но не у него. Это была отдельная комната, светлая, с высоким потолком, с пятью медицинскими креслами в ряд. Кресла были не такие, как у Эразма: в них тело лежало почти горизонтально, ногами кверху, в стременах, и над каждым креслом нависала металлическая рама, с которой свисали тонкие медные трубки и провода. Над креслами висели таблички. Каждое — именное. Аньке досталось третье — посередине. В процедурной их встретила сёстра Хедвиг и ещё одна, незнакомая Аньке. Высокая, тощая, с очень белой кожей и очень прямыми тёмными волосами, заплетёнными в косу до пояса. На груди — медальон с профилем какой-то святой. Лицо у неё было моложе, чем у всех сестёр Пансиона, — лет двадцать пять, не больше. Глаза — светло-серые, почти прозрачные. И смотрела она внимательно. Не строго. Внимательно. — Это сестра Лючия, — представила её Хедвиг. — Она у нас новенькая, из Болонского монастыря. Будет работать ассистенткой при особых процедурах. Знакомьтесь. — Здравствуйте, сестра Лючия, — пропели пятеро. — Здравствуйте, — голос у Лючии был мягкий, низковатый. — Сегодня у нас интересный день. Раздевайтесь и в кресла. Анька была и так голая, ей раздеваться было нечего. Она подошла к третьему креслу. Залезла. Опустилась. Поставила ноги в стремена. Стремена медленно, по щелчкам, развелись. Ремни на бёдра, на талию, на грудь. Хедвиг с Лючией работали ловко — фиксировали быстрее, чем Эразм. Под минуту все пятеро были закреплены — голые, с раздвинутыми ногами, лицом вверх, под яркими лампами. — Хорошо, — Лючия прошла вдоль кресел. — Сегодня вам ставят аппарат «Афродита». Это новая разработка доктора Эразма. Мы её пока тестируем на пятерых лучших по реактивности из вашего дортуара. Вам объясню, как она работает. Лючия остановилась у первого кресла — у Дельфины. — Аппарат состоит из трёх элементов. Первый — внутренний фаллос с переменной программой. Это вот эта вот гладкая, медная, пятнадцать сантиметров, диаметром с большой палец взрослого мужчины. Она вводится во влагалище и фиксируется ремнём. Внутри неё — насос с тёплым маслом-афродизиаком и вибромотор. Программ — пять. Программы переключает оператор. Лючия взяла со стола первый прибор и показала. Гладкий медный фаллос, чуть рифлёный по поверхности, с тонким проводом сзади. — Второй элемент — клиторный колпачок. Это маленький медный купол, размером с напёрсток, которым накрывают клитор. Внутри купола — пневматический канал. Создаёт ритмическое разрежение. Пять программ, тоже. Она показала купол. Маленький, блестящий, с резиновой прокладкой по краю. — Третий элемент — анальный электрод. Это короткий, изогнутый, тоже медный. Стимулирует прямую кишку низким током. Пять программ. Анька, лежа на спине, с поднятыми ногами, чувствовала, как у неё в животе всё стягивается. Ночная мазь в её теле всё ещё работала — тяжело, гулко, и сейчас, при описании предстоящего, клитор у неё снова заходил, как будто его уже накрыли куполом, хотя ничего ещё не делали. — Все три элемента работают одновременно, — продолжила Лючия. — Программы — синхронизированные. Программа один — мягкая, для разогрева. Программа пять — максимум. Время процедуры — два часа. За эти два часа аппарат должен вызвать у вас минимум десять оргазмов. В процедурной пробежал тихий стон с одного из кресел — это была Прия. Прия слабо переносила цифры. — Не пугайтесь, — Лючия мягко улыбнулась. — Доктор Эразм рассчитал нагрузку. Десять оргазмов за два часа — это для вашей реактивности норма. Вы выдержите. — Сестра Лючия, — позвала Дельфина с первого кресла. — А зачем это? — Хороший вопрос, Дельфина. Это часть нового курса. Госпожа директриса хочет, чтобы лучшие воспитанницы Пансиона научились получать удовольствие по команде, в фиксированные сроки, в фиксированном количестве. Это полезный навык. Пригодится вам в жизни. Лючия не уточнила, в какой жизни. Все пятеро прекрасно понимали, в какой. — Начинаем. Хедвиг и Лючия прошли вдоль кресел — ставили аппараты. У каждой воспитанницы фаллос вводился в влагалище и фиксировался ремнём через лобок. Купол накрывал клитор и крепился специальной пластинкой к лобковой кости. Анальный электрод вводился в попу и закреплялся пластырем. К Аньке подошла Лючия лично. — Анна Воеводская? — Да, сестра Лючия. — Доктор Эразм мне про тебя рассказал. Шесть оргазмов за полтора часа на индукторе. Реактивность пять из пяти на ласку после боли. Я рада с тобой работать. — Спасибо, сестра Лючия. Лючия наклонилась. Её лицо оказалось близко. От неё пахло мылом и чем-то травяным. — У тебя сегодня будет очень интересно, — тихо сказала она. — Я тебе настроила программу отдельно. Не как у остальных. Тебе — индивидуальная. — Да, сестра Лючия. Лючия взяла фаллос. Окунула в чашу с маслом. Поднесла. Анькины половые губы раскрылись сами — мокрая ночная мазь работала, и натренированное за год тело раскрывалось на любой признак ввода. Фаллос вошёл легко. До упора. Лючия застегнула ремень через лобок. Дальше — купол. Лючия аккуратно подняла Анькин клитор пальцами — он был большой, торчащий, тяжёлый от ночи — и посадила на него купол. Резиновая прокладка плотно прижалась к коже вокруг. Лючия зафиксировала пластинку. — Не горячо? — Нет, сестра Лючия. — Хорошо. Анальный электрод. Лючия намазала маслом. Ввела медленно. Пластырь. Анька была — заполнена. Везде. Внутри, снаружи, сзади. — Готова? — Да, сестра Лючия. Лючия прошла к стене. Там стояла большая медная панель с пятью рядами рычагов — по одному ряду на каждое кресло. Лючия встала перед средним рядом — Анькиным. — Программа один. Пуск. Лючия повернула первый рычаг. Внутри Аньки — тёплое, ровное вращение. Фаллос не вибрировал, он медленно вращался вокруг своей оси, и его рифлёная поверхность массировала стенки изнутри. Купол на клиторе — лёгкое, тихое разрежение, как поцелуй. Электрод в анусе — низкое, гудящее тепло. Анька расслабилась. Это было приятно. Просто приятно. Без напряжения. Через минуту Лючия повернула второй рычаг. — Программа два. Вращение фаллоса стало быстрее. Купол начал работать ритмически — раз, разрядил, два, отпустил, раз, разрядил, два, отпустил. Электрод в анусе тоже зашёл в ритм. Анькин клитор начал нарастать. Анькины внутренние мышцы начали сжиматься в такт. Через минуту: — Программа три. И — Анька кончила. Это случилось внезапно, без подъёма, как утром на индукторе. Просто — раз, и тело перестало быть её. Бёдра в стременах судорожно дёрнулись, насколько ремни позволяли, и из неё вырвался долгий, низкий, идущий из живота стон. Электрод в анусе сжало изнутри, и Анька почувствовала, как купол на клиторе наполнился её собственным выбросом — оргазм был мокрый, обильный. Лючия посмотрела с панели. — Анна. Программа три, секунда сорок. Это рано. Но это и ожидаемо после ночной. Записываю. Перо скрипнуло. — Один, — отметила Лючия. И она не выключила программу. Аппарат продолжил работать. — Сестра Лючия, — выдохнула Анька. — Вы… вы не выключаете? — Нет, Анна. После оргазма — программа продолжается. Это и есть смысл «Афродиты». Вы не отдыхаете. Вы кончаете под продолжающейся стимуляцией. Ваш клитор не успевает остыть. Это заставляет тело учиться кончать чаще и быстрее. Анькин клитор после оргазма был сверхчувствительный. Купол продолжал ритмически сосать. Каждый цикл разрежения отдавался в Анькином мозге короткой яркой вспышкой, как маленький удар. Через две минуты — второй оргазм. Анька закричала в потолок. — Два, — отметила Лючия. — Программа три, секунда сто восемьдесят. Хорошо. Через три минуты — третий. Анька уже плакала. Это были не слёзы боли — это были слёзы переутомления, того самого, когда тело физически не справляется с количеством сигналов. Слёзы текли по щекам, и Анька не могла их вытереть, потому что руки её были сжаты в замок над головой, держась за прутья. — Программа четыре, — объявила Лючия и повернула четвёртый рычаг. Аппарат ускорился. Фаллос внутри начал не только вращаться, но и слегка пульсировать в длину — толкаться. Купол на клиторе перешёл из «двух тактов» в «четыре» — *раз-два-три-четыре, разрядил-отпустил-разрядил-отпустил*. Электрод в анусе теперь не только гудел, но и подавал короткие резкие импульсы каждые полсекунды. Анька сорвалась. Это был не оргазм. Это был серия. Они шли подряд, с перерывами в десять-пятнадцать секунд, и Анька уже не успевала их считать. Её тело билось в ремнях, как пойманная рыба. Её рот был открыт, и из него — Анька с ужасом поняла — текла слюна на грудь. — Шесть, — отметила Лючия. — Записываю серию. Хорошо, Анна. Анька попыталась что-то сказать. — Сес-тра… Лю-чия… по-жа-луйс-та… — Нет, Анна. Сейчас нельзя останавливать. Терпи. Лючия повернула пятый рычаг. — Программа пять. И — стало так, что Анька больше не помнила себя. Аппарат на максимуме был не для людей. Это была машина, у которой не было задачи доставить удовольствие — у неё была задача *выкачать* из тела всё, что в нём могло быть. Фаллос толкался внутри жёстко, как насос. Купол на клиторе работал в режиме непрерывного сосания, без отрыва. Электрод в анусе бил импульсами по всей поверхности прямой кишки. Анька кончила столько раз, что потеряла счёт. Потом кончила ещё. Потом — ещё. Она не понимала, кончает она сейчас или нет. Её тело перестало быть отдельным от аппарата. Аппарат был — её тело. Анька стала промежутком между фаллосом, куполом и электродом, в котором что-то мягкое и красное сжимается и разжимается. Где-то на грани сознания она слышала, как кричит на соседнем кресле Дельфина. Как тонко, по-детски всхлипывает Юкико. Как на самом крайнем кресле Прия низко, гортанно, по-индийски стонет «ааааааааммммммаааааа». Все они были в одной программе, и все они кончали одновременно. — Девять, — отмечала Лючия с панели. — Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Когда Анькины оргазмы достигли четырнадцати, Лючия наконец положила перо. — Хорошо. Снижаю. Программа спустилась обратно на четвёртую. Потом на третью. Потом на вторую. Потом на первую. К концу второго часа аппарат работал на самом мягком режиме, и Анька, измученная, обмякшая, уже не реагировала. Её клитор был такой набухший, что купол снимался с трудом. Когда Лючия его сняла — Анька застонала от облегчения и одновременно от того, что воздух коснулся её клитора, и это тоже было слишком. — Снимаю фаллос. Фаллос вышел с громким хлюпом. За ним — обильная, теперь уже белёсая жидкость. Не только её соки, но и масло-афродизиак, который аппарат закачивал ей внутрь всё это время. — Электрод. Электрод вышел. — Ремни. Лючия расстегнула. Помогла Аньке поднять руки — у Аньки не было сил. — Анна. Шестнадцать зафиксированных оргазмов за два часа. Это рекорд процедурной. До тебя было четырнадцать у одной из выпускниц прошлого года. Анька попыталась улыбнуться. Получилось только мокрое подёргивание лица. — Лежи. Десять минут отдых. Воду пей. Лючия дала ей соломку из стакана. Анька пила. Вода была сладкая — с мёдом и с какой-то травой, восстанавливающей. В соседнем кресле Дельфина не двигалась. У Дельфины всё лицо было мокрое. У Дельфины был обморок. Прия в крайнем кресле дрожала. Но дышала. Юкико шумно сопела. Соледад — испанка, длинноногая, тяжёлая попка — молчала, и из её ушей текла кровь от того, что она в самой высокой программе закусила собственную щеку насквозь. Лючия прошла вдоль кресел. К каждой подошла. Каждой дала воду. Каждой пощупала пульс. — Все живы. Хорошо. Через десять минут — поднимаемся. Через десять минут поднимались с трудом. Анькины ноги её не держали. Лючия дала ей опереться на свою руку. — Анна, — тихо сказала Лючия, провожая её к двери. — У тебя сегодня ещё много. Я тебя вижу впервые, но ты — особенная. Я понимаю, почему госпожа директриса так с тобой возится. — Спасибо, сестра Лючия. — Иди в столовую. После завтрака — у тебя индивидуальная встреча. Господин доктор Эразм просил. — Опять? — Не у него. У его коллеги. Он сегодня показывает тебе второй кабинет. [Столовая, 09:14] Анька опустилась на свою деревяшку и почти не почувствовала её. После «Афродиты» её анус был такой, что в него хоть трое деревяшек подряд — ничего бы не изменилось. Перед ней поставили миску с овсянкой. Анька с трудом подняла ложку. Пальцы дрожали. Она поела, едва чувствуя вкус. Через стол сидела Эстер. Это было неожиданно. Эстер всё ещё должна была быть в кабинете директрисы. Но вот она, на своём обычном месте, голая, со следами вчерашних рубцов, с покосившимися кольцами в сосках, и с — Анька присмотрелась — каким-то новым ошейником. Не кожаным, а металлическим. С маленьким гербом. Эстер ела молча. Не поднимала глаз. — Эстер, — тихо сказала Анька. Эстер подняла на неё глаза. Глаза были — пустые. Не злые, не виноватые, не уставшие. Просто пустые. — Анна, — ответила Эстер шёпотом. — Не разговаривай со мной. — Что у тебя на шее? — Переходный знак. Я теперь личная мебель госпожи директрисы. Меня сюда отпустили на завтрак, и потом обратно. Я уже не воспитанница. Я — мебель. Анька замерла с ложкой. — Это… насовсем? — На полгода. Потом — посмотрим, что дальше. Эстер смотрела в свою овсянку. — Анна. — Да. — Я хотела тебе сказать одну вещь. — Скажи. — Я тебя ненавидела весь год. И вчера, когда ты меня порола, я думала: «когда мы с тобой поменяемся местами — я тебя выпорю в три раза сильнее.» — Я знаю. — А сегодня утром, в кабинете, госпожа директриса меня купала. Она меня сама мыла, своими руками. И вытирала своими руками. И помазала своими руками. И, когда мазала, наклонилась и поцеловала меня в живот. Анька смотрела. — И я кончила. От её поцелуя. От одного. — Хм. — И теперь я не знаю, что чувствовать, Анна. Я её ненавижу за то, что она вчера со мной сделала. Шестьдесят пять по сискам — это слишком, Анна. Это очень много. У меня до сих пор кровит на левом, у меня там ничего не заживает. Но при этом — она меня поцеловала, и я кончила. И если она ко мне сегодня ночью придёт — я опять кончу. И если она мне скажет вылизать ей туфлю — я вылижу. И мне это будет хорошо. — Эстер. — Что. — Я тебя поняла. Эстер впервые за разговор подняла на неё глаза. — Поняла? — Да. — Тогда у меня к тебе просьба, Анна. — Какая. — Когда ты переедешь к ней через две недели — будь со мной строже, чем она. Бей сильнее. Унижай больше. Используй меня жёстче. Не жалей. — Зачем? — Потому что иначе — я в неё упаду. И я не хочу падать. Я хочу — оставаться собой. А чтобы остаться собой, мне нужно ненавидеть. А чтобы ненавидеть, мне нужно, чтобы кто-то делал со мной такое, чего я бы не простила. Ты — единственная, кого я уже почти ненавижу. Поэтому — ты. Не она. Анька молчала минуту. — Хорошо, Эстер. — Спасибо. — Доедай овсянку. Эстер опустила голову и доела. [Подвальный этаж, кабинет №2 доктора Эразма, 09:42] Второй кабинет был под номером тринадцать. Дверь у него была — не железная, как у первого, а просто дубовая, обитая бронзовыми гвоздями. Без таблички. Анька постучала. — Войди. Анька вошла. Это был — не кабинет. Это был зал. Высокий потолок с куполом, в который было вделано окошко наверху, дававшее столб дневного света прямо в центр. Каменный пол. Стены — обиты тёмно-зелёной тканью, с гобеленами на средневековые сюжеты. По периметру — двенадцать ниш, в каждой стоит какое-то устройство. Посередине зала — большое сооружение, накрытое куском бордового бархата, как будто что-то демонстрационное. Доктор Эразм стоял в центре. Без халата. На нём была тёмная одежда: чёрная рубаха, чёрные брюки, мягкие туфли. Волосы у него — оказывается, у него были волосы по бокам, седые, аккуратно подстриженные. Анька вчера их не заметила под лысиной. И — рядом с ним стоял другой человек. Этот другой был полная противоположность Эразма. Высокий, под два метра. Очень широкий в плечах. Лет сорока. Чёрная борода, аккуратно подстриженная, и чёрные волосы до плеч. Лицо — не строгое, а какое-то задумчиво-внимательное, как будто он каждое слово взвешивает. Одежда — длинный серый камзол до колен, простой, без украшений. И — Анька удивилась — на пальце у него было кольцо с гранатом. — Анна, — мягко произнёс доктор Эразм, — это мой коллега, мастер Лоркан. Он занимается машинами. Все аппараты, которые ты видела в Пансионе и в утренней процедурной, спроектированы им. «Афродита» — его последняя работа. Анька посмотрела на мастера Лоркана. И — впервые за год в Пансионе — увидела перед собой настоящего, целого мужчину. Не кастрата, не доктора, не строгого преподавателя. Мужчину. С плечами. С густыми бровями. С запахом — Анька через зал чувствовала — чего-то древесного, дымного. У неё внутри всё сжалось. Ночная мазь ещё работала. Шестнадцать оргазмов за два часа не выгрузили её, как Эразм и говорил, — Анькина реактивность была без торможения, и сейчас, при виде мастера Лоркана, она снова потекла. — Положение «осмотр», Анна, — велел Эразм. Анька опустилась на четвереньки. Грудь — на холодный пол. Попа — выше плеч. Колени — шире плеч. Мастер Лоркан подошёл. Его шаги были тяжёлые, мягкие — как у крупного зверя. — Хорошее тело, — констатировал он. У него был низкий, ровный голос. Без эмоции, но без сухости — задумчивый. — Реактивность шестнадцать на «Афродите» сегодня утром, — отчитался Эразм. — Шестнадцать? — Шестнадцать. Лоркан промолчал. — Это очень много, — наконец сказал он. — Я проектировал на двенадцать максимум. Шестнадцать — значит, у неё аномалия. Я хочу проверить. — Я тебе её привёл. Лоркан опустился на корточки рядом с Анькой. Он был такой большой, что даже на корточках был выше её сидящей. Его рука — большая, тёплая, с короткими ногтями — легла Аньке на поясницу. — Анна. — Да, мастер Лоркан. — Я тебя попрошу о сотрудничестве. Ты не моя пациентка. Я — не доктор. Я — инженер. Я делаю машины. Машины я проверяю на людях, потому что иначе не проверить. Сегодня я хочу проверить мою новую машину на тебе. Это будет дольше, чем «Афродита». Это будет — четыре часа. И это будет по разной программе. Ты согласна? Анька подумала. Она могла отказаться. Доктор Эразм её не заставит — она его пациентка, её здоровье его прерогатива. Лоркан — внешний, у него нет полномочий над ней. Это значит, она может сказать «нет», и ничего ей за это не будет. Но если она скажет «нет» — она потеряет шанс. Шанс на что — она ещё не знала. Но Лоркан был — другой. Лоркан был — мужчина. И Лоркан хотел её на свою машину. И Велемира её сюда отпустила, значит, Велемира этого хотела. — Да, мастер Лоркан. Я согласна. — Хорошо. Поднимайся. Подойди к центру. Анька встала. Подошла к центру зала, к сооружению под бархатом. Лоркан подошёл и сорвал бархат. Под бархатом стояла машина. Это была — *машина*. Анька в первую секунду не поняла, что она видит. Это было нечто из тёмного дерева, металла, кожаных ремней, с гладкими медными деталями. Главная часть — похожа на седло, но не обычное лошадиное, а сложное, с двумя дугами, на одной из которых — длинный, гладкий, шевелящийся (даже сейчас!) механический фаллос. Дуга была подвижная, на шарнирах. Под седлом — блестящий медный поршень. Сзади — рукоятка с педалью и цепным приводом, как у швейной машинки, только больше. Над седлом — рама с креплениями для рук. Спереди седла, на отдельной стойке — небольшой стол с десятком бутылочек. — Это «Гирокон», — сказал Лоркан мягко. — Я её делаю уже три года. Она работает на цепном приводе. Я кручу педаль ногой. Скорость регулирую сам. Программ — сорок две. Внутри фаллоса — четыре независимых двигателя: вибрация, вращение, толкание, расширение. Каждый — отдельная программа. Анька смотрела. — Расширение? — Да. Фаллос может увеличиваться в диаметре во время процедуры. Постепенно. Это заставляет твоё влагалище принимать всё больше. Это растягивает. Это — то, ради чего госпожа директриса хочет тебя на «Гирокон». Тебе на следующий уровень нужны размеры. У тебя сейчас — нормальные. Через четыре часа на «Гироконе» — другие. Анькин клитор прошило резкой судорогой. Просто от описания. — Поднимайся, Анна. Я тебе помогу. Лоркан положил большую руку ей на талию и поднял. Без усилия — как будто Анька была кошкой. Поставил её на седло. Опустил. Фаллос в седле был обильно смазан маслом — Анька увидела масляную плёнку на нём. Он был тёплый. Когда Анька опустилась на него — он вошёл легко, потому что Анька была мокрая от ночи и от утренней «Афродиты», и потому что фаллос «Гирокона» был тоньше, чем фаллос «Афродиты». — Хорошо. Руки. Лоркан пристегнул её запястья к раме. Высоко — Анькины руки оказались над её головой, разведённые, как у распятой. — Лодыжки. Лоркан пристегнул её лодыжки к боковым креплениям седла. Ноги Анькины оказались разведены в стороны, под углом, открыв всё. — Спина — прямая. Грудь — вперёд. Хорошо. Лоркан обошёл вокруг. Посмотрел. — Доктор, она готова. — Тогда стартуй, — Эразм отошёл к своему столу с журналом и пером. Лоркан сел на низкий табурет рядом с педалью. Поставил ногу. И — медленно — крутанул. Фаллос внутри Аньки начал двигаться. Сначала — только толкание. Не глубоко, на пять сантиметров вперёд-назад. Очень медленно. Как будто кто-то дышит внутри неё. Анька, после шестнадцати оргазмов утром, сначала не отозвалась — её тело устало. Лоркан ускорил педаль. Толкания стали быстрее. Фаллос задвигался уже на семь сантиметров. На десять. — Программа два, — Лоркан рукой щёлкнул один из рычажков на машине. Фаллос добавил вращение. Теперь он не только толкался, но и крутился вокруг оси, рифлёная поверхность натирала Анькины стенки. — Программа три. Добавил вибрацию. Фаллос всё это время вибрировал на низкой частоте. — Программа четыре. И — *расширение*. Анька почувствовала, как фаллос внутри неё начал — медленно, на пол-миллиметра в секунду — становиться толще. Это было удивительное ощущение. Не больно — приятно. Стенки её влагалища натягивались на новое, и каждая клетка натягивалась индивидуально, и от этого по всему её низу шла волна тёплой, тянущей, невероятно сладкой судороги. Через три минуты фаллос был уже толщиной с её собственное запястье. Через пять — толще запястья. Анька кончила. Тихо, без вскрика, просто из неё прошла волна, и из её глаз полились слёзы — не от боли, от облегчения. Тело наконец-то нашло выход после ночной мази и утренней «Афродиты». Это был первый «настоящий» оргазм за день — длинный, обволакивающий, без судорог. — Один, — записал Эразм. — Расширяю дальше, — сказал Лоркан. Через десять минут фаллос внутри Аньки был таким, как, наверное, член крупного мужчины — толще, чем что-либо, что в неё когда-либо входило. Анька стонала непрерывно. Не от боли. От переполненности. — Программа пять. Лоркан добавил «волну» — фаллос теперь не просто толкался и крутился, но и пульсировал по всей длине, как будто живой. Каждая часть его сжималась и разжималась независимо. Анькин клитор — без купола, без стимуляции — начал кончать сам. Просто от того, что внутри неё двигалась эта живая огромная штука. — Два, — записал Эразм. — Три. — Четыре. Анька уже не считала. Через час Лоркан остановил машину. — Перерыв, — констатировал он. — Анна. Воды. Эразм поднёс соломку. Анька выпила. Вода с мёдом и травой. — Ты как. — Хорошо… мастер Лоркан. — Не больно? — Нет. Полно. — Хорошо. Это правильно. Сейчас расширим ещё. Лоркан повернулся к маленькому столу с бутылочками. Взял оттуда одну — тёмного стекла, с красной пробкой. — Это — афродизиак второго уровня. Пьётся внутрь. Действие — четыре часа. Усиливает реактивность вдвое. Я хочу, чтобы ты выпила. — Вдвое, мастер Лоркан? — Вдвое. Анька подсчитала. Шестнадцать утром. Сейчас — она потеряла счёт после четырёх. Если вдвое от этого… — Да, мастер Лоркан, — сказала она. Потому что отказаться уже не могла. Потому что её тело сейчас хотело только одного — больше. Лоркан поднёс бутылочку к её губам. Анька открыла. Глотнула. Жидкость была густая, тёмная, с привкусом перца, корицы и чего-то горького. Она обожгла горло на глотке. Через тридцать секунд Анька почувствовала, как у неё начало бить в висках. Через минуту — её клитор стал в два раза чувствительнее, чем был. Через две — она поняла, что этот афродизиак работает не как мазь. Мазь раскрывает. Афродизиак — обостряет. Анькины соски стояли так, что казалось, они вот-вот лопнут. Её половые губы пульсировали, как маленькие сердца. Её внутренности сжимались с такой частотой, что фаллос внутри неё, который Лоркан ещё не запустил, уже сам по себе начинал двигаться от её сжатий. — Хорошо, — констатировал Лоркан. — Запускаю. Он крутанул педаль. И тут Анька поняла, что значит «вдвое». Каждое толкание фаллоса теперь было — короткий маленький оргазм. Каждое вращение — судорога. Каждая вибрация — белая вспышка перед глазами. Анька больше не могла молчать. Она кричала — не громко, не страшно, просто непрерывно, ровным тонким звуком, как чайник на плите. — Программа три. Программа четыре. Расширение продолжилось. Теперь фаллос рос ещё толще. Анькино влагалище натянулось до предела — и продолжало натягиваться. — Это — последний размер, — спокойно сказал Лоркан, глядя на счётчик на машине. — Дальше нельзя без повреждения. Останавливаю расширение. Включаю программу шесть. Шестая программа была — *биение*. Фаллос начал биться внутри Аньки в ритме сердцебиения. Не быстро. Очень медленно. Раз-два. Раз-два. Раз-два. И Анька не могла остановиться. Она кончала на каждом «раз». На каждом «два». Это были не оргазмы — это было непрерывное состояние оргазма. Через сорок минут такого Эразм сказал: — Лоркан. Двадцать восемь. — Сколько? — Двадцать восемь зафиксированных. Я уже сбился. — Останавливаю. Лоркан остановил машину. Анька висела на креплениях, как тряпичная кукла. Её голова упала на грудь. Её бёдра подёргивались. Её ноги были полностью мокрые до колен. — Анна. Анька не ответила. — Анна. Анька подняла голову. С трудом. — Да… мастер Лоркан. — Ещё два часа. Можешь? Анька подумала. И — кивнула. — Да, мастер Лоркан. — Хорошая девочка. Лоркан подошёл. Вытащил фаллос — медленно, очень медленно, потому что Анькино влагалище после «расширения» было не готово отпустить ничего. Фаллос вышел с громким *чмок*. За ним — обильная белая жидкость, которая хлынула на седло, на пол, на Анькины ноги. — Слезай. На пол. На колени. К моей ноге. Анька с помощью Лоркана слезла. Колени её не держали. Она упала на пол, на четвереньки. Подползла к его ноге. Прижалась щекой к его сапогу. Лоркан положил руку ей на голову. Большую, тёплую, тяжёлую руку. — Хорошая девочка. Очень хорошая девочка. Доктор, я её забираю на следующую часть. — На вторую машину? — Да. Анна. Поднимайся. Идём. Лоркан поднял её на руки. Просто — взял и поднял. Анькино тело весило для него, наверное, как кошка. Он понёс её через зал, к одной из ниш. В нише стояла другая машина. Это было — кресло. Высокое, прямое, со спинкой выше головы. С ремнями. И с — Анька увидела — десятками мелких медных штук, торчащих изнутри. Это были присоски. Размером с напёрсток. С трубочками, идущими к насосу за креслом. — Это — «Молочница», — пояснил Лоркан. — Вторая моя машина. Она работает с грудью. Всю поверхность груди, по всем контурам, по соскам. Программ — двенадцать. Я её делал три года. Сегодня я её хочу проверить на тебе. Лоркан опустил Аньку в кресло. Привязал. Медные присоски Лоркан стал ставить вручную — каждую отдельно, каждую на своё место. На каждый сосок — большая, обрамляющая всю ареолу. Внутри присоски Анька чувствовала сам сосок, торчащий в пустоту. На грудь сверху — поменьше, по контуру. На грудь снизу — ещё. На ребра — ещё. Когда Лоркан закончил, Анькины груди были полностью закрыты медными присосками. Два десятка трубочек тянулись к насосу. — Программа один, — Лоркан повернул рукоять. Насос тихо загудел. И — все присоски одновременно начали работать. Каждая — в своём ритме. Сосковая — *сосала*. Сильно. Так, как ни один рот не сосёт. Она тянула сосок в трубочку, отпускала, тянула, отпускала. Анькины соски, и без того набухшие за неделю и больные после щипцов, превратились в раскалённые красные точки. Контурные присоски — массировали, втягивая кожу и отпуская. Рёберные — вибрировали. Анька кричала. — Программа два. Сильнее. — Программа три. Сильнее. — Программа четыре. Сильнее. К программе шесть Анька уже не кричала. Она хрипела. Её груди стали в три раза больше обычного — раздулись от втягивающего разрежения. Её соски стояли вертикально, как два красных пальца. И тогда — она кончила. От груди. Это было невозможно — кончить от груди. Анька раньше никогда. Но при программе шесть «Молочницы», после двадцати восьми оргазмов на «Гироконе» и афродизиака второго уровня, тело уже не различало источников. Любой сильный сигнал — был оргазмом. — Двадцать девять, — отметил Эразм. — Программа семь, — сказал Лоркан и крутанул рукоять. К концу следующих сорока минут Анькины оргазмы перевалили за сорок. Она потеряла сознание дважды. Лоркан каждый раз приводил её в себя — просто прикладывал к её носу маленькую тряпочку с какой-то острой солью. Анька открывала глаза, моргала и продолжала. Когда время вышло, Лоркан остановил «Молочницу». Снял присоски — медленно, по одной. Каждый раз, когда снималась сосковая, Анька стонала от облегчения и одновременно от того, что воздух прикасался к измученному соску. — Анна. — Да, мастер Лоркан. — Сорок три. — Что — сорок три? — Сорок три оргазма за четыре часа. Это самый высокий результат, который у меня был. До тебя был тридцать один — у одной испанской воспитанницы три года назад. — Хорошо… мастер Лоркан. — Это — выше расчётной нормы моей машины. Это значит — твоё тело выходит за пределы моих машин. Это редкость. Я хочу с тобой работать ещё. — Да, мастер Лоркан. — Я попрошу госпожу директрису, чтобы тебя ко мне приводили раз в неделю. На «Гирокон» и «Молочницу». И — ещё на третью, которую я тебе сегодня не показал. — Третью, мастер Лоркан? — Третью. — Какую? Лоркан помолчал. — Это машина для двух женщин одновременно. Я её ещё не закончил. Я её закончу через две недели. Именно в тот день, когда ты переедешь к госпоже директрисе. И в тот же день — я хочу её опробовать. На тебе и на одной из твоих подруг. — Какой подруге? — Это решит госпожа директриса. Я её уже спросил. Она пока не ответила. Анька подумала. Она знала, кто это будет. Не Эстер — Эстер «мебель», она сейчас в кабинете, её Велемира бережёт. Не Юкико — Юкико на третьем уровне подземелья, как Велемира вчера сказала. — Лучиана, — тихо сказала Анька. Лоркан посмотрел на неё. — Откуда ты знаешь? — Догадалась. — Хорошая догадка. Да. Лучиана Боргезе. Госпожа директриса хочет, чтобы её сломать через тебя. Чтобы ты её разорвала. И тогда она перейдёт к тебе тоже. — К ней. — Что? — К ней. К госпоже директрисе. Не ко мне. — Анна, — Лоркан положил тяжёлую руку ей на щеку. — Через две недели — у тебя одна госпожа директриса. У Лучианы — две: я госпожа директриса, и ты. Учись говорить «ко мне». Анька закрыла глаза. — Ко мне, — повторила она. — Хорошая девочка. [Кабинет директрисы Велемиры, 16:18] Анька шла по коридору на ватных ногах. Альмира её вела под руку. Каждый шаг отдавался в её всё ещё ноющем низу живота, в её натруженной груди, в её натёртой попке — Лоркан под конец переставил её на колени и пошлёпал тяжёлой рукой за «прекрасное сотрудничество». В кабинете директрисы был полусумрак. Шторы задвинуты, горит только настольная лампа. На диване лежала Эстер — с новым ошейником, с открытыми глазами, молча. Велемира сидела за столом. — Анна. — Да, госпожа директриса. — Сорок три. Мастер Лоркан только что прислал отчёт. Я очень довольна. — Спасибо, госпожа директриса. — Подойди. Анька подошла. Велемира поднялась, обошла стол, и обняла Аньку. Прямо так, как обнимают любимое существо — двумя руками, прижимая к груди. От неё пахло цитрусом и смолой. Анька на секунду закрыла глаза и просто стояла, прижавшись к ней. — Молодец, девочка. Молодец, моя девочка. Лоркан тобой восхищён. Эразм — тоже. Лючия — тоже. У меня сегодня три отчёта, и все три про тебя. — Спасибо, госпожа директриса. — А теперь — последнее на сегодня. Велемира отстранила её. — У меня для тебя — задание. Пройди со мной. Они вышли из кабинета. Прошли по коридору. Спустились по лестнице на этаж ниже. Прошли мимо процедурной. Дошли до коридорной «Скамьи покаяния». На скамье стояла Лучиана. Лучиана была — на скамье покаяния второй день подряд. Её соски всё ещё были вытянутые, багровые, кольца покосившиеся. Её попа — в свежих рубцах. Перед ней на полу — лужа. Её лицо мокрое от слёз. Когда она увидела Аньку — её глаза вспыхнули. — Анна! — Лучиана. Молчи. — Прости. Велемира остановилась перед скамьёй. — Лучиана Боргезе. Сегодня тебе вторая порка. Двадцать ремней по жопе. Десять по сискам. Дополнительное — моё распоряжение. — Да, госпожа директриса. — Анна. Плеть. Альмира подошла сзади. Передала Аньке плеть. Анька стояла. Не двигалась. — Анна. — Да, госпожа директриса. — Бей. Анька подошла к Лучиане. Та смотрела на неё снизу вверх — измученная, мокрая, любящая. Любящая — Анька это видела. У Лучианы в глазах было что-то такое, чего Анька раньше у неё не видела. — Лучиана. — Да, Анна. — Считай. — Раз. Анька размахнулась. Плеть прошла по жопе ровно, с оттяжкой. Лучиана дёрнулась — не от боли, а от того, что её ждало. — Два. Удар. — Три. К десятому удару Лучианина попа была сплошная малиновая. К двадцатому — тёмно-багровая. — Грудь. Лучиана повернулась. — Раз. Удар по обеим грудям сразу. Через вытянутые соски. Лучиана высокого вскрикнула. — Два. Три. К десятому Лучиана висела на ошейнике. Её груди — как две тёмные луны. — Хорошо, Анна. Дополнительное. Велемира подошла. Из её кармана вышел маленький предмет — серебряный, на цепочке. Анька присмотрелась. Это было два маленьких серебряных колокольчика на тонкой цепи, с двумя зажимами на концах. — Прицепи к её соскам. Анька взяла. Прицепила первый зажим — на правый сосок Лучианы. Второй — на левый. Колокольчики свесились. — Теперь, Лучиана, — спокойно сказала Велемира, — ты будешь стоять на скамье до утра. Восемнадцать часов. И ты не должна шевелиться. Если шевельнёшься — колокольчики зазвенят. Каждое звяканье — фиксируется. Каждое утром — ремень. По одному ремню за каждое звяканье. Лучиана ахнула. — Госпожа директриса, я не могу… восемнадцать часов без движения… — Сможешь. Потому что за каждый звон — ремень. Не по жопе и не по сискам. По животу. В коридоре стало очень тихо. Удар по животу — это была редкая мера. Она не оставляла следов и не приносила «удовольствия от боли». Она была тошнотворна в самом физическом смысле — после нескольких ударов воспитанница переставала есть на сутки. — Госпожа директриса… пожалуйста… — Тише, Лучиана. И ещё — Анна. — Да, госпожа директриса. — Ты сегодня вечером ужинаешь со мной. И ночуешь со мной. — У вас, госпожа директриса? — У меня. С Эстер. Ты увидишь, что значит «мебель». — Да, госпожа директриса. — А ещё — последнее. У меня для тебя одна вещь. Велемира из другого кармана вынула — пояс. Тонкий, кожаный, с замком сзади. И с двумя медными штуками спереди — одна большая, другая маленькая. — Это — пояс верности с возбудителем. Изобретение мастера Лоркана. Внутри — два маленьких фаллоса: вагинальный и анальный. И — клиторное колесо. Они работают по таймеру. Каждые двадцать минут — пять минут стимуляции. На максимуме. Пояс снимается только моим ключом. Анька замерла. — Всю ночь? — Всю ночь. До утра. Доктор Эразм считает, что после сорока трёх оргазмов сегодня твой клитор должен отдохнуть. Лоркан — наоборот, говорит, что нужно укрепить рефлекс. Я — на стороне Лоркана. Поэтому пояс. Ты согласна? Анька выдохнула. — Да, госпожа директриса. — Хорошая девочка. Велемира опустилась на колени. Это было неожиданно — никогда директриса не опускалась на колени. Никогда. Она надела пояс на Аньку. Аккуратно. Маленький фаллос прошёл в её влагалище. Большой — в её попку. Клиторное колесо — село точно на клитор. Велемира защёлкнула замок сзади. Поднялась. Поцеловала Аньку в губы. — Я тебя жду к ужину. — Да, госпожа директриса. [Кабинет директрисы, 23:47] Ужин был долгий. С вином, с курицей, с разговорами. Велемира расспрашивала Аньку про «Гирокон», про «Молочницу», про то, как Лоркан с ней говорил. Анька рассказывала. Эстер лежала на диване и слушала. Молча. После ужина Велемира приказала Аньке раздеться. И Эстер тоже. И велела им лечь на её большую кровать с балдахином — Эстер у изголовья, Анька в ногах. Велемира легла посередине. И — началось то, что Анька не могла потом полностью восстановить в памяти. Велемира ласкала их обеих. Двумя руками, ртом, языком. Она была — нежная. Совсем другая, чем в кабинете, и чем в зале, и чем в коридоре. Здесь, в постели, она была тёплая, ласковая, безграничная. Каждые двадцать минут на Аньке щёлкал таймер пояса. Маленький фаллос внутри начинал вибрировать, большой — пульсировать, клиторное колесо — вращаться. И Анька — кончала. Велемира не торопилась. Она просто продолжала ласкать обеих, и когда таймер на Аньке щёлкал, она прижимала Аньку к себе и шептала: «терпи, девочка моя, кончай, кончай, я с тобой». Эстер кончала тоже. От её рта. От её пальцев. К двум часам ночи у Аньки таймер сработал восемь раз. Восемь оргазмов под пояс. Плюс ещё — Анька не считала — оргазмы от ласки Велемиры. К трём часам Анька начала плакать. Тихо. Без причины. Просто потому что больше не выдерживала. — Тише, девочка моя, тише, — шептала Велемира. — Ещё четыре часа. Потом ты поспишь у меня. На моей груди. Хорошо? — Хо-ро-шо, госпо-жа директ-риса. — Кончай, девочка. Кончай. Анька кончила. И таймер опять щёлкнул. И опять. В дортуаре №3 в это время — две комнаты выше и тремя коридорами в сторону — Лучиана стояла на скамье покаяния. Колокольчики на её сосках уже звенели одиннадцать раз. Её живот завтра ждал одиннадцать ремней. Лучиана смотрела в стену напротив и думала об Аньке. Думала, что Анька, наверное, у директрисы. Думала, что её, Лучиану, через две недели возьмут на «третью машину» Лоркана — Альмира уже шепнула ей вечером, проходя мимо. И думала, что этого ждёт. Колокольчик звякнул в двенадцатый раз. А в каморке мастера Лоркана за пределами Пансиона — Лоркан сидел за рабочим столом и при свече делал чертёж. На чертеже — два кресла, соединённые системой шестерёнок. В каждом кресле — фигурка женщины. Между ними — большая медная конструкция. Лоркан подписал чертёж. «Зерцало. Машина для синхронной разработки двух воспитанниц одновременно с принудительным синхронным оргазмом через цепной привод. Разработано для П. С. Доротеи. Готовность — две недели.» Перо легло. Лоркан посмотрел в окно. За окном горели огни Пансиона. И в одном из этих огней — Лоркан знал — сейчас спит на груди директрисы стройная русская воспитанница Анна Воеводская. Лоркан улыбнулся в бороду. И пошёл спать. Завтра у него много работы. P. S. от автора: милые мои читатели. В этой части у меня впервые появились дополнительные люди — Лючия и Лоркан. Лючия ещё не раз вернётся, мы ещё узнаем, откуда она такая взялась из Болонского монастыря и что у неё за травы в воде. А Лоркан — ну, Лоркан у меня будет работать на полную. У него ещё «Зерцало» впереди, и третий уровень подземелья, на который он обещал водить Аньку отдельно. И, конечно, «третья машина» — куда же без неё. Анечка наша после сегодняшнего дня — она уже не та, что была вчера. Ещё пара дней — и я её вообще не узнаю. А вы что скажете? 🖤