Анька в пансионе благонравия

Анька проснулась от того, что Велемира на ней лежала. Не сверху-всем-весом, нет. Велемира лежала на боку, одной рукой обнимая Аньку за талию, другой — за грудь. Её ладонь накрывала Анькин левый сосок так, что подушечка большого пальца была прямо на кольце, и Велемира во сне медленно, бессознательно, раз в несколько секунд, сжимала пальцами это кольцо и тянула. Сосок Аньки был натянут, как маленькая палатка, и при каждом потягивании из него пробегала слабая, тихая, давно уже не свежая судорога — внутри у Аньки между ног. Пояс Лоркана с неё ночью сняли. Велемира сняла его сама, ключом, около четырёх утра, когда Анька уже не плакала, а просто лежала с открытым ртом и не реагировала ни на что. Велемира тогда поцеловала её в лоб, сказала «всё, девочка, спи», и закрыла её одеялом. Анька проснулась мокрой. Не от пояса — от того, что на ней спала Велемира. Запах её — цитрус и смола, теперь смешанные с ночным теплом её собственной кожи, — был такой плотный, что Анька его дышала, как воздух. Простыни под ней были влажные. Не насквозь мокрые, как от пояса, а вот — слегка промокшие в одном месте, в том, на котором она лежала бедром. Эстер не было. Анька осторожно, не двигая плечом, повела глазами в сторону. Эстер ночью лежала у изголовья. Сейчас её там не было. На той половине кровати было ровно, простыня застелена — видимо, Эстер встала и аккуратно расправила, как и положено мебели. Анька осторожно подняла голову на подушке. Эстер стояла в углу комнаты, у стены. На коленях. Лицом к стене. Руки за спиной, скованные — Анька не видела чем, но видела позу. Голова слегка наклонена, рыжие волосы свешиваются на одну сторону. Не двигается. Дышит ровно. Это и значит «мебель». Эстер стояла там, наверное, с пяти утра. По первому удару колокола Эстер должна была встать, оправить кровать и принять «утреннюю позу мебели» — на коленях у стены, ждать команды госпожи. Никаких переходов, никаких туалетов, никакой воды. До команды. Велемира во сне вздохнула и сжала Анькин сосок чуть сильнее. — Мммх, — тихо вырвалось у Аньки. Велемира открыла глаза. Они оказались близко. Прямо в Анькины. Без перехода, без пробуждения, как будто она и не спала, а просто лежала с закрытыми. Её серые глаза в утреннем свете казались светлее, чем вчера. Без помады губы у неё были — узкие, бледные, с чуть припухшей нижней. — Доброе утро, девочка моя. — Доброе утро, госпожа директриса. — Не двигайся. Полежи ещё. Велемира не отпустила Анькин сосок. Наоборот — теперь, когда проснулась, начала его тискать осознанно. Сначала просто перекатывала между большим и указательным пальцами. Потом — сжала. Потом — потянула за кольцо, медленно вытягивая сосок в длину. На пять миллиметров. На сантиметр. На полтора. Анькин клитор отозвался — несвежей, тяжёлой, ноющей пульсацией. После вчерашних сорока трёх плюс ночных восьми с пояса плюс всего, что Велемира с ней делала своими руками между ними, у Аньки внизу не осталось ничего ясного. Это было одно сплошное гудение. Велемира потянула за кольцо ещё. Анькин сосок вышел ещё на полсантиметра. Кожа вокруг основания соска побелела от натяжения. — Ты сегодня ночью кончила одиннадцать раз, девочка. — Да, госпожа директриса. — Восемь от пояса. Три от меня. — Да. — Ты помнишь, как ты кончила в третий раз от меня? Анька попыталась вспомнить. Голова была тяжёлая, как после долгой простуды. — Нет, госпожа директриса. — Я тебе расскажу. Это было в три двадцать. Ты уже не могла говорить. Я тебя положила на спину, развела ноги к плечам и поставила тебе под колени подушки. Я ласкала тебя ртом долго, минут двадцать. Ты не кончала, потому что у тебя всё было перебито. И тогда я тебе сделала кое-что, чего ты раньше не делала. Помнишь? Анька отрицательно повела головой по подушке. — Я в тебя плюнула. Велемира сказала это спокойно, без эмоций. — В рот? — Нет. В тебя. Между ног. Я раздвинула пальцами твои половые губы, и плюнула прямо тебе на клитор, и потом ладонью растёрла. Это очень грубо, я знаю. Я редко так делаю. Но я хотела посмотреть, сработает ли с тобой. И с тобой сработало. Ты кончила через десять секунд после плевка. Анька закрыла глаза. Велемира потянула за кольцо. — Открой глаза. Анька открыла. — Я хочу, чтобы ты это запомнила. Что для тебя сработал плевок. Это полезный диагностический факт. Ты — девочка, на которую плевки действуют как стимул. Это значит, что в твоей нервной системе унижение и удовольствие соединены. Это редкость. Обычно у девушек унижение работает только если оно ритуальное — порка с публикой, например. У тебя — даже личное, в постели, вдвоём. Просто я плюнула — и ты кончила. — Да, госпожа директриса. — Я записала это в твою карту вчера, когда ты заснула. Эразм будет тобой пользоваться через эту особенность ещё много раз. Анька молчала. Велемира наконец отпустила её сосок. Сосок не сразу опустился — он остался стоять торчком, длиннее обычного, с покрасневшим ободком вокруг основания. — Поднимайся, девочка. У нас сегодня большой день. — Какой день, госпожа директриса? — Сегодня — пятница. Пятница, как ты знаешь, — день генеральной мойки и публичной проверки ануса. Ты на этой неделе пройдёшь её отдельно от дортуара. Не в общем зале, а здесь, у меня. Это привилегия. Через две недели ты будешь её проводить. На остальных. Сегодня — учишься. Велемира села на кровати. Простыня соскользнула. Анька впервые увидела её всю при дневном свете. Без бордового платья. Тело у Велемиры было — крепкое, не худое, не толстое, ухоженное. Грудь не маленькая, но и не большая, с тёмно-розовыми сосками без колечек. Живот плоский, с лёгкой складкой над пупком. На правом боку, под рёбрами, у неё был старый шрам — длинный, тонкий, как от ножа. Анька не успела его рассмотреть — Велемира уже встала и потянулась за халатом. — Эстер, — позвала Велемира, не оборачиваясь. Эстер у стены поднялась с колен. Подошла. Молча. С ключом от наручников за спиной, который висел на цепи у пояса Велемиры — Велемира его не вынимала, видимо, ночью просто щёлкнула замком, и Эстер так и провела ночь. — Ванна Анне. Обе мне. Завтрак на двоих. Ты — вторая мебель к завтраку. На колени у моего стула. Поняла? — Да, госпожа. — Иди. Эстер пошла. Велемира посмотрела на Аньку. — Поднимайся, девочка моя. Ванна. [Кабинет директрисы, ванная комната, 06:42] Ванная у директрисы была — отдельная, со своей дверью. Анька её вчера не заметила. Маленькая, в зелёном кафеле, с глубокой медной ванной на львиных лапах посередине, с зеркалом во всю стену напротив, и с длинным мраморным столиком у другой стены. На столике — десятки пузырьков, флакончиков, кисточек, расчёсок, склянок. Эстер уже наливала ванну. Воду она проверяла локтем — не запястьем, как обычно, а локтем, прижимая его к струе. Видимо, Велемира её так научила. Анька запомнила. Велемира вошла первой. Скинула халат на пол. Эстер моментально его подняла, повесила на крюк. — Анна. — Да, госпожа директриса. — Сними кольца с сосков. Анька замерла. — Госпожа директриса, кольца не снимаются. Они зажиты. — Знаю. Я тебе их вытащу. Ложись на столик. Анька легла. Спиной на холодный мрамор. Грудь к потолку. Велемира подошла к столику. Взяла маленькие плоскогубцы — серебряные, с тонкими губами, обмотанные на концах ниткой. Подошла к Анькиному правому соску. — Не двигайся. Анька закрыла глаза. Велемира захватила кольцо, нажала, подвернула. Кольцо разогнулось. Анька почувствовала, как через прокол прошёл металл — острая, короткая боль. Велемира вытащила кольцо. На месте — крошечная капелька крови. — Хорошо. Левый. То же самое. — Эстер, ватку. Эстер подала ватку, смоченную в спирте. Велемира промокнула оба прокола. — Зачем, госпожа директриса? — Потому что сегодня в твои соски пойдут другие. Это твоя метка перехода. Кольца, которые ты носила год, — это метка воспитанницы дортуара. Сегодня я тебе ставлю мою метку. Велемира открыла маленькую бархатную коробочку на столике. Внутри лежали два предмета. Они блеснули. Анька не сразу поняла, что это. Это были не кольца. Это были — маленькие подвески. Каждая — в форме узкого, длинного, гладкого медного штыря, длиной с палец, с тонким кольцом на верхушке для того, чтобы вставить в прокол, и с маленьким бубенчиком на нижнем конце. — Это, — сказала Велемира, — соколиные побрякушки. Их вешают охотникам на птиц, чтобы птица не потерялась в полёте — её слышно по звону. Я их заказала в одной мастерской три месяца назад. Они должны были быть готовы к твоему переходу. Они готовы. Велемира взяла первую. Просунула тонкое верхнее кольцо в зажившую дырку правого соска Аньки. Проколола. Снова — острая короткая боль. Кольцо защёлкнулось внутри прокола. Подвеска свесилась. Бубенчик был длиной около трёх сантиметров. Он был тяжёлый — Анька почувствовала, как сосок её мгновенно потянулся вниз, как будто к нему привязали гирьку. И — звякнул. Тихо. Один раз. Когда Анька дышнула. Велемира защёлкнула вторую. На левом. Второй бубенчик — звякнул. — Подними грудь. Анька подняла. Бубенчики качнулись и одновременно зазвенели — два мягких, тонких звука. — Вот. Теперь, девочка моя, тебя слышно. Куда бы ты ни пошла — тебя слышно. Это — моя метка. Это значит, что ты — моя. Это значит, что любая воспитанница, услышавшая твой звон в коридоре, должна опуститься на колени и не подниматься, пока ты не пройдёшь. Ясно? Анька кивнула. Бубенчики снова звякнули. — Скажи словами. — Ясно, госпожа директриса. — Хорошо. Слезай. В ванну. Анька села. Спустила ноги. Подошла к ванне. Каждый шаг — звон. Звон. Звон. Звон. Велемира уже сидела в воде, откинувшись на закруглённый край ванны. Ванна была большая, на двоих. Анька опустилась с другого конца, ногами вперёд. Колени её прошли под коленями Велемиры. Их ступни встретились посередине. Эстер подошла со скамеечкой. Села у края ванны. Взяла со столика губку и мыло — мыло на этот раз было не пансионское жёлтое, а белое, с цветочным запахом. Намылила губку. — С кого начинать, госпожа? — С неё. Эстер начала мыть Аньку. Сначала плечи. Потом руки. Потом грудь — здесь Эстер замедлилась, аккуратно объезжая бубенчики, потому что бубенчики звенели от каждого касания. Потом спину — Анька наклонилась вперёд, к коленям Велемиры. Потом — снова перевернулась — живот. Пах. Бёдра. — Эстер. — Да, госпожа. — Ниже. Эстер опустила губку ниже. Между Анькиных раздвинутых ног. — Внутрь. Эстер опустила губку во влагалище. Прокрутила. Анька дёрнулась — вода смешалась с мылом, и мыло начало щипать. — Анна, не двигайся, — велела Велемира. — Госпожа директриса, мыло щиплет. — Знаю. Это полезно. Мыло убивает остатки масла-афродизиака внутри тебя. Лоркан тебя вчера накачал на четыре часа этим маслом, оно у тебя в стенках. Оно постепенно выходит, но мы поможем. Эстер прокрутила губку ещё. Потом извлекла. Намылила заново. Опустила к анусу. — Внутрь. Эстер ввела губку в анус. Прокрутила. Анька прикусила губу. Через две минуты Эстер закончила. Велемира отложила в сторону свою книгу, которую читала всё это время — Анька только сейчас заметила, что у Велемиры в руках всё это время была какая-то тонкая книжечка в кожаном переплёте, — и сказала: — Теперь меня. Эстер начала мыть Велемиру. Тщательнее, чем Аньку. Каждый палец на руке отдельно. Подмышки — нежно, медленно. Грудь — Эстер наклонилась и при намыливании груди — Анька увидела это через зеркало напротив — поцеловала Велемиру в сосок. Не сосала. Просто прижалась губами на секунду. Велемира молча приняла. Не отреагировала. Эстер поняла, что разрешено, и продолжила. Когда Эстер дошла до промежности Велемиры, Велемира раздвинула колени шире — так, что Анькины колени тоже разъехались, — и сказала Эстер: — Языком. Эстер не моргнула. Эстер опустила голову под воду — ну, не совсем под, лицо у неё осталось над, но рот вошёл в воду — и начала вылизывать промежность Велемиры прямо в воде. С мылом. С пузырями. Анька видела, как изо рта Эстер при каждом движении выходили маленькие пузырьки воздуха. Велемира откинула голову назад. Её серые глаза прикрылись. Анька, сидевшая напротив, поняла — Велемира кончит сейчас, при ней, и это тоже урок. И Велемира кончила. Тихо. Только её ступня под водой коротко надавила Аньке между ног — рефлекторное движение, видимо, — и Анька непроизвольно охнула. Бубенчики у неё зазвенели. Эстер подняла голову. С её рта стекала мыльная вода и что-то ещё, прозрачное. — Хорошо, — спокойно сказала Велемира. — Теперь оба полотенца. Эстер подала. Велемира поднялась из ванны. Стояла, давая воде стечь. Эстер обернула её сразу двумя полотенцами — одно вокруг тела, второе на голову. Сама — мокрая до плеч от ванны, пахнущая Велемирой. — Анна. Поднимайся. Анька поднялась. С неё капало. Бубенчики были тяжёлые от воды, висели низко. — Эстер, её — полотенцем. Эстер, в одних мокрых волосах, в позе мебели — спина прямая, голова опущена — взяла третье полотенце и обернула Аньку. [Кабинет директрисы, малая столовая, 07:14] В кабинете у директрисы оказался ещё один уголок, которого Анька раньше не видела, — за высокими зелёными ширмами слева от стола стоял маленький круглый столик на двоих с двумя стульями обивки в тон стенам. Это была личная столовая. На столике — белая скатерть, серебряные приборы, два бокала, маленький подсвечник с одной свечой. На столе уже стоял завтрак. Не из общей кухни — из её личной, видимо. Тонкий ломтик копчёной рыбы, варёное яйцо в подставке, тёплый круассан с маслом и каплей джема, чашка чёрного кофе со сливками. И — рюмка чего-то прозрачного, янтарного. — Что это, госпожа директриса? — Это — настойка на травах. Двадцать капель утром. Поддерживает реактивность. Я её сама принимаю каждое утро. — Поддерживает? — Да. Чтобы тело не уставало от постоянной работы. Не пугайся, девочка, это не та утренняя мазь и не масло Лоркана. Это — мягкое. Это просто, чтобы ты сегодня не падала. Велемира налила и себе. Чокнулись маленькими рюмками. Анька выпила. Жидкость была горьковато-сладкая, с нотой полыни, с долгим послевкусием. Прошла в горло легко. Через минуту по телу Аньки разошлось тёплое, неясное, мягкое — как хороший вечерний коньяк. Эстер опустилась на колени у Анькиного стула. Лицом к ножке. Не к Аньке. Как и положено мебели — мебель не смотрит на господ. — А она? — Анька кивнула на Эстер. — Эстер сегодня не ест. — Совсем? — Совсем. Это часть переходного периода. Шесть дней без пищи. Воду она получает из моих рук. Это — последний этап перед тем, как я её приму как настоящую мебель. После шести дней — она будет считать кормление из моих рук высшей наградой. Это входит в её обучение. Анька посмотрела на Эстер. Эстер смотрела в пол. — Госпожа директриса, можно мне с ней поделиться? Велемира подняла глаза от чашки. — Зачем? — Я не знаю. Просто… просто я не могу есть, когда она голодная. Велемира усмехнулась. Тонко, краешком рта. — Это ты не у меня в постели говоришь, Анна. — Простите, госпожа директриса. — Нет, не извиняйся. Это интересно. Ты вчера предупредила Юкико. Сегодня хочешь поделиться с Эстер. Ты — добрая, девочка. Я это знаю. Я это вижу. Это то, что мне в тебе нравится. Но это и то, что я в тебе сегодня буду ломать. Велемира отпила кофе. — Эстер. — Да, госпожа. — Анна хочет с тобой поделиться. — Я не голодна, госпожа. — Я знаю, что ты голодна. У тебя сорок часов без еды. — Я не голодна, госпожа. — Хорошо. Скажи Анне сама — хочешь ли ты её ломтик рыбы. Эстер подняла лицо. Посмотрела на Аньку. Глаза у неё были — пустые, как вчера в столовой, но за пустотой что-то двигалось. Эстер выдержала Анькин взгляд секунду. Две. Три. — Не хочу, Анна. — Эстер. — Я не хочу. — Эстер, ты не ела со вчерашнего обеда. — Я не хочу твоей рыбы, Анна. Голос у Эстер был ровный. Без злобы, без обиды. Просто — отказ. Велемира снова усмехнулась. — Видишь, девочка моя. У Эстер — другой путь сейчас. Ты ей не помощница. Ты её мучитель — потенциальный, но мучитель. А с мучителем мебель не делит хлеб. Это против её обучения. Если бы Эстер сейчас приняла твою рыбу — я бы её наказала. И Эстер это знает. — Простите, госпожа директриса. — Не извиняйся. Ешь. И слушай. Анька начала есть. Рыба была вкусная. Соль чувствовалась только сейчас, после года овсянки. — Сегодня программа такая. Восемь утра — публичная проверка ануса. У нас на верхнем этаже зал. Все воспитанницы дортуара номер три собраны. Пятьдесят минут. Десять — в зал заходишь ты. Вместе со мной. С плёткой. На правах помощницы. Проверять буду я. Бить — будешь ты. Ясно? Анька проглотила кусочек. — Ясно, госпожа директриса. — Хорошо. Дальше — десять утра — кабинет Лоркана. Он тебя сегодня ждёт. Его машины тебя за вчера полюбили, говорит. Хочет проверить ещё одну. Третью. — Третью, госпожа директриса? Он же говорил — третья через две недели, с Лучианой. — Это другая третья. У него много третьих. Он тебе сегодня покажет. Я сама не знаю, что именно. Лоркан мне не всё рассказывает. — Да, госпожа директриса. — Дальше — обед. Дальше — у тебя три урока обычных. Дальше — особый вечер. Сегодня среди ночи… а, нет, ещё не скажу. Сюрприз. Ешь, девочка моя. [Зал генеральной проверки, восточное крыло, 08:00] Зал был круглый, как зал вчерашней публичной порки, только меньше — для одного дортуара. В центре — низкий помост в виде длинной скамьи на колёсиках, с креплениями. По кругу — двадцать четыре стула с прорезями, на которых уже сидели воспитанницы. Все — без фаллосов, потому что генеральная проверка предполагает пустой анус для осмотра. Это означало, что их утром сегодня не мазали — впервые за неделю — и воспитанницы сидели голые, незастимулированные, и от этого им было тошно. Тело привыкло. Когда Анька вошла, бубенчики на её сосках звякнули. Двадцать четыре головы поднялись. Двадцать четыре лица — впервые увидели её с ними. С метками. С плеткой в руке. С сёстрой Орсиной, ведущей её под локоть. С госпожой Велемирой за её спиной. И — двадцать четыре спины опустились на колени. Прямо на сидении. С прорезями в попе. Колени к полу, лбы в пол, руки за головой. Это была старая команда: «когда мимо проходит обладательница метки — на пол». Никто никогда не видел, чтобы её исполняли в этом дортуаре. Метки были редкость. У одной из воспитанниц прошлогоднего выпуска были, и у одной — позапрошлогоднего. И всё. Анька поняла, что ей нужно делать. Она должна была пройти к помосту через весь зал, не торопясь, давая бубенчикам звенеть. Не глядеть ни на кого. Не реагировать. Анька пошла. Звон. Звон. Звон. Каждый шаг — два мягких звякающих звука, чуть в разнобой, потому что левая и правая груди у неё качались с разной частотой. Камень пола холодил её босые ступни. Она не торопилась. Она шла так, как ходила Велемира — спина прямая, плечи раскрытые, подбородок чуть приподнят. Год в Пансионе её этому научил, без её ведома. Когда она дошла до помоста, сёстра Орсина поставила ей плеть в руку. — Госпожа Анна, — спокойно произнесла Орсина. Двадцать четыре спины коротко вздрогнули. Никогда раньше воспитанницу не звали «госпожа». Никогда. Анька повернулась. — Поднимайтесь, — сказала она. Голос её прозвучал ровно. Громко. Без дрожи. Двадцать четыре поднялись. Сели обратно на стулья. Глаза опустили. В зал вошла Велемира. — Доброе утро, грешницы. — Доброе утро, госпожа директриса. — Сегодня у нас пятница. Сегодня у нас публичная проверка ануса. Вы знаете правила. Каждая по очереди ложится на скамью, открывается, я провожу осмотр. Если у тебя в анусе что-то не так — об этом говорю я, и наказание выписывает мне Анна, моя помощница. Анну вы сегодня видите впервые в этом качестве. Запомните: Анна вступает в полноправную должность через две недели, но с сегодняшнего дня — на любых публичных мероприятиях её слово — моё слово. Её плеть — моя плеть. Ясно? — Ясно, госпожа директриса. — Хорошо. Первой — Лучиана. Анькино сердце сжалось. Лучиана встала со своего стула. Подошла. Лицо у неё было такое, что Анька сразу поняла: одиннадцать ремней по животу за вчерашние одиннадцать звяканий колокольчиков ей уже всыпали — рано утром, до завтрака. Лучиана была бледная, под глазами — тени, и шла она странно, чуть согнувшись. Лучиана легла на скамью. На живот. Подняла попу. Раздвинула ноги. Руки сцепила в замок над головой — крепления. Велемира подошла. Из её кармана вышел инструмент — длинный, тонкий, с маленьким зеркальцем на конце. — Раздвинь. Лучиана раздвинула пальцами свои ягодицы. Анус её — после всего, что было, после пробки, после перца, после анальных электродов, после фаллосов — был тёмно-розовый, уставший, чуть приоткрытый. Велемира ввела зеркальце. Прокрутила. Посмотрела. — Хорошо. Чисто. Ничего не вижу. Анька выдохнула — про себя, чтобы Эстер у её ноги не увидела. — Но, Лучиана, — продолжила Велемира, — у тебя одно нарушение. Ты сегодня утром на скамье покаяния протёрла левое колено в кровь. Я видела утром. — Простите, госпожа директриса. Я… я не двигалась нарочно. — Знаю, что не нарочно. Это рефлекс. Но рефлекс надо учить. Анна — пять по сискам. Анька замерла на секунду. Только на секунду. — Да, госпожа директриса. Лучиана не подняла глаз. — Поднимайся. Положение «А». Лучиана встала. Развела ноги, грудь вперёд, руки за голову. Бубенчики Аньки звякнули, когда Анька сделала шаг к ней. — Считай, Лучиана. — Раз, — еле слышно. Анька размахнулась. Ударила по обеим грудям сразу, наискосок. Хвосты прошли по обеим — одинаково. Лучиана дёрнулась. — Громче считай, — велела Велемира. — Два! Удар. — Три! — Четыре! — Пять! К пятому удару Лучианины груди — и без того в полосах со вчера — стали почти чёрно-малиновыми. Соски — вытянутые, красные. Колечки покосились ещё сильнее. — На место. Лучиана вернулась к своему стулу. Села. На лице её было — не ничто, как у Эстер, и не любовь, как вчера. На лице был — стыд. Стыд за то, что её только что выпорола Анька. Стыд за то, что Анька могла это сделать. Стыд за то, что ей самой это, кажется, уже не очень было больно. Что её тело уже привыкло. Что её соски уже не реагировали как раньше. Это был стыд привыкания. Анька его узнала. Этот стыд жил в ней самой. — Следующая. Юкико. Юкико легла. Раздвинула. Велемира ввела зеркальце. — Стоп. Юкико замерла. — У тебя что-то внутри, Юкико. — Что, госпожа директриса? — Я не знаю что. Это что-то маленькое, белое и продолговатое. Я его сейчас извлеку. А ты — расскажешь, что это. Велемира взяла со столика инструмент с длинным изогнутым крючком. Аккуратно ввела. Подцепила. Вытащила. В её пальцах был — бумажный шарик. Скрученный, плотный. С наружной части на нём было что-то нацарапано. Бумага была желтоватая — вырванная, видимо, из тетради. В зале стало очень тихо. — Юкико. Это записка. Юкико молчала. — Я сейчас её разверну. И прочитаю. И ты будешь отвечать. Велемира развернула шарик. Бумага была сложена в шесть слоёв. Велемира расправила её. Поднесла к свету. — Ну. Слушайте. И прочитала. — «Сестре Лючии. Я готова. Когда?» В зале не дышали. — Юкико. Ты знаешь, что это? — Госпожа директриса, я… я могу объяснить. — Можешь. Объясняй. Юкико медленно села на скамье. Бубенчиков на ней не было — просто колечки. Голос у неё дрожал. — Госпожа директриса. Сестра Лючия — она пришла ко мне три дня назад. Ночью. В дортуар. Когда я пошла в туалет. Она сказала, что она… что она знает мою сестру в Японии. Что моя сестра — она тоже в монастыре, в Нагасаки. И что Лючия может передать ей письмо. Если я хочу. И я хотела. А вчера на «Афродите» она мне сказала тихо — ты можешь прислать ответ. И вот я… я написала ответ. — Ты написала «я готова. Когда?» — Да, госпожа директриса. — Готова — к чему, Юкико? — К… к побегу, госпожа директриса. В зале — тишина. Не пробежал даже шёпот. Двадцать четыре девушки замерли. Велемира сложила бумагу. Очень аккуратно. На четыре. На восемь. — Юкико. Тебе семнадцать лет. — Да, госпожа директриса. — Ты — японская подданная, дочь торгового атташе. Ты в Пансионе по соглашению между твоим отцом и нами. Срок — три года. У тебя осталось два года и четыре месяца. — Да, госпожа директриса. — И за две года и четыре месяца ты решила бежать. — Да, госпожа директриса. — Через сестру Лючию. — Да. — А ты знаешь, кто такая сестра Лючия, Юкико? Юкико молчала. — Я тебе скажу. Сестра Лючия пришла к нам две недели назад. Она представилась как послушница из Болонского монастыря, рекомендованная мне моим личным духовником. Я её приняла. Я её поставила работать с лучшими — на «Афродите», на других машинах. Я её пускала во все кабинеты. Я ей доверяла. Велемира помолчала. — Сестра Лючия — не из Болоньи, Юкико. Сестра Лючия — из совсем другого ордена. И она пришла сюда — за тобой. Точнее — за бумагами твоего отца, которые ты должна была получить через тайник, который сестра Лючия должна была устроить. Она работает на одну группу, которая хочет давить на твоего отца через тебя. И ты бы — ты, дура, влюблённая в идею побега, написала бы свой первый письмо «я готова». Сестра Лючия отнесла бы его в нужное место. Дальше тебя бы вытащили из Пансиона ночью, через подвал, через кочегарку. Тебя бы отвезли не в Японию, не к сестре. Тебя бы отвезли в одно очень неприятное место в порту, где из тебя сделали бы подёнщицу совсем другого рода. И через неделю твой отец получил бы первое письмо с твоим почерком: «папа, отдай документы, иначе с дочерью случится плохое». Юкико смотрела на Велемиру. Глаза её были — большие, японские, чёрные, не моргали. — Я… я не знала, госпожа директриса. — Знаю, что не знала. Поэтому ты сейчас не в подвале. — Госпожа директриса, что вы сделаете с сестрой Лючией? — Сестра Лючия уже в подвале, Юкико. Со вчерашнего вечера. Она у мастера Лоркана. Он с ней разговаривает. В зале тихо ахнули. — Госпожа директриса, — Юкико опустила голову, — я готова к наказанию. — Не торопись. Я ещё думаю. Сейчас — на скамью. Анна, проверь её осмотр. Анька подошла. Она была в шоке. Её бубенчики звякали при каждом шаге. Лючия, та самая сестра Лючия, мягкая, с травяной водой, та, которая вчера смотрела ей в лицо и говорила «у тебя сегодня будет очень интересно» — была шпионкой. Лючия — у Лоркана сейчас. И Лучиана через две недели должна была попасть на «третью машину» с Анькой. Что значило, Лоркан с этой третьей машиной — в курсе всего. Что значило, Лоркан — на стороне Велемиры. Что значило, Лоркан сейчас не «разговаривает» с Лючией. Лоркан сейчас её — на машинах. На своих. — Анна. — Да, госпожа директриса. — Ты слышишь меня? — Да. — Проверяй осмотр. Эта запись — лишнее у Юкико. Чисто или нет? Анька наклонилась. Велемира уступила место. Анька взяла зеркальце. Ввела. Прокрутила. Вытащила. — Чисто, госпожа директриса. — Хорошо. Юкико. Сегодня — ты ничего не получаешь. Ни порки, ни наказания. Я с тобой разберусь отдельно. Иди на место. Юкико поднялась. Вернулась к стулу. Села. Её спина была прямая, но Анька видела — Юкико боится так, как никогда раньше. И — Анька тоже боялась. Потому что: Если Лючия — шпионка, и Лючия лезла в Юкико — она лезла и в Аньку. Лючия вчера ей в подвале говорила «у тебя сегодня будет очень интересно». Лючия — оставила Аньке в личном деле какой-то след. И Велемира — это знала. И Велемира — про это пока ничего не сказала. Велемира медленно повернулась к остальным. — Дальше — Дельфина. Дельфина легла. [Малая мастерская мастера Лоркана, подвальный этаж под подвальным этажом, 10:14] Лоркан жил не в Пансионе. Он жил в собственном доме за стенами. Но у него в подвале Пансиона была мастерская — большая, хорошо оборудованная, с длинными верстаками, с горнами, с инструментами, с готовыми деталями, развешанными по стенам как в часовой мастерской. Сёстра Орсина привела Аньку лично. По её виду Анька поняла — что-то изменилось. Орсина шла молча. Дверь в мастерскую открыла без стука. Внутри было освещение — не лампадное, как в кабинете Эразма, а яркое, газовое, с белым светом. Лоркан сидел на низком табурете у одного из верстаков. Не работал. Просто сидел. Перед ним на верстаке лежал — Анька сначала не поняла, что — какой-то чертёж и стакан красного вина. Лоркан был — не в духе. Его лицо было серое. — Мастер Лоркан, — позвала Орсина. Лоркан поднял глаза. Увидел Аньку. Его лицо чуть смягчилось. — Анна. Заходи. Орсина, оставь. — Мне велели подождать. — Я знаю. Подожди в коридоре. Орсина кивнула и вышла. Анька подошла. Бубенчики звякнули. Лоркан посмотрел на бубенчики долго. Молча. — Хорошие, — наконец сказал он. — Это её работа? — Да. — Я думал, она их не наденет так рано. Метку обычно носят с третьего месяца после перехода. — Госпожа директриса сказала — это переходный знак. — Хм. Лоркан помолчал. — Анна. У меня сегодня плохой день. — Я слышала, мастер Лоркан. — Что ты слышала? — Про сестру Лючию. Лоркан отпил вина. Долго. — Что тебе сказали? — Что она шпионка. Что она хотела вывести Юкико. Что вы с ней — разговариваете. — «Разговариваем». Это госпожа директриса так выразилась? — Да. — Она аккуратна со словами. Я с ней не разговаривал. Я её осматривал. — Осматривали? — Анна. Сядь. Туда. На стул. Анька села. Стул был обычный, деревянный, без всяких креплений. Странно. Лоркан посмотрел на свои руки. Они у него были крупные, тяжёлые, в мозолях. Под ногтями — следы краски. Он работал утром. — Лючия пришла в мастерскую вчера вечером. Сама. Она знала, что Эразм мне передаст её через час. Она пришла раньше. Постучала. Я открыл. Она вошла. Лоркан помолчал. — Она мне сказала: «Мастер Лоркан, я хочу, чтобы вы меня осмотрели на одной из ваших машин. До того, как меня осмотрит госпожа директриса. Я хочу, чтобы это были вы. Я знаю, что вы — единственный человек в Пансионе, который не служит ей напрямую.» Анька замерла. — Мастер Лоркан, вы… — Подожди. Я сказал ей: «Лючия, ты понимаешь, что ты сейчас просишь?» Она сказала: «Понимаю.» Я спросил: «Ты понимаешь, что после того, как я тебя осмотрю, ты не будешь годна для допроса? Что после моих машин ты не сможешь сказать связно ничего полтора суток?» Она сказала: «Понимаю. Это и нужно. Полтора суток. Через полтора суток я уже буду не нужна, потому что задание провалилось.» Лоркан отпил. — Я её положил на «Гирокон». Не на тот, на котором ты вчера была. У меня их три. Я её положил на самый старый. И я её крутил всю ночь. Лоркан посмотрел на Аньку. — Анна. Я прошу тебя об одной вещи. — Какой, мастер Лоркан? — Я прошу тебя — никогда никому не говорить, что я тебе только что рассказал. Это.. это секрет между нами. Анька подумала. — Госпожа директриса меня будет спрашивать. — Я знаю. — Я не умею врать ей. — Я знаю это тоже. Поэтому я тебя не прошу врать. Я тебя прошу только — не упоминать. Если она спросит «о чём ты говорила с Лорканом» — скажи: «о третьей машине». Это будет правда. Сейчас мы будем говорить о третьей машине. — Хорошо, мастер Лоркан. — Хорошо. Поднимайся. Лоркан встал. Подошёл к занавесу в углу мастерской. Откинул. За занавесом стояла машина. Это было — другое, чем «Гирокон» и «Молочница». Это было не сидение, не кресло. Это была — стойка. Высокая, до груди Лоркана. Деревянная, обитая бархатом. С петлями для рук — высоко, для лодыжек — низко. И — Анька сглотнула — с десятком тонких, гибких, серебристых щупалец, торчащих из верха и низа. На концах щупалец — маленькие медные шарики. Каждый шарик — на проводке. — Это, — сказал Лоркан, — «Многорукая». Я её делаю год. Это машина, которая заменяет десять рук одновременно. Каждое щупальце имеет свою программу. Каждое движется независимо. Каждое работает с конкретной точкой тела. Сегодня я её хочу проверить на тебе. — Сколько часов, мастер Лоркан? — Сегодня — два. Это её первое испытание. Я не знаю, сколько в идеале. Поэтому начну с двух. — Хорошо, мастер Лоркан. — Раздевайся. Хотя ты и так. Поднимайся. Лоркан поднял Аньку и поставил на стойку. Аккуратно. Прижал к деревянной поверхности — тёплой, обитой бархатом. Не холодной, как кресла Эразма. Это было — приятно. Привязал руки сверху, лодыжки снизу. Анька оказалась распятой — но мягко, без натяжения. Бархат прижимался к её спине, ягодицам, икрам. От бархата тёкло тепло. — Вот теперь — щупальца. Лоркан начал прикреплять щупальца. По одному. — Левая грудь — нижняя сторона. Шарик щупальца лёг на нижнюю часть Анькиной левой груди. Прилип сам — как будто на магнит, или на присоску, Анька не разобрала. — Левая грудь — верхняя сторона. Второй шарик. Сверху. — Левый сосок. Третий. На сосок прямо. Шарик был чуть больше остальных — обхватил её сосок целиком, как маленький шлем. — Правая грудь — нижняя. — Правая верхняя. — Правый сосок. — Левый бок — рёбра. — Правый бок — рёбра. — Левая лопатка — задняя. — Правая лопатка — задняя. К Анькиной верхней половине Лоркан приклеил десять щупалец. — Низ. Внутренняя сторона левого бедра. — Внутренняя правого бедра. — Лобок. — Клитор. Шарик на клитор. Он был ещё больше, чем сосковые. Он накрыл клитор и часть малых половых губ. — Половая губа левая. — Правая. — Анус. Лоркан раздвинул её ягодицы и прилепил тонкое щупальце прямо на кольцо ануса, не вводя его внутрь. — Промежность. Между анусом и влагалищем. — И последнее. Затылок. Лоркан поднял один шарик и прилепил Аньке на затылок, под волосы. — Это для чего, мастер Лоркан? — Это для расслабления. Затылочный шарик создаёт лёгкие импульсы, которые расслабляют шею. Так ты не будешь её напрягать в течение двух часов. Лоркан отступил. Анька была — в щупальцах. Двадцать одно щупальце. По всему телу. Каждое — на своём месте. Лоркан подошёл к панели управления. На панели было двадцать одно колёсико. И один большой рычаг — общий пуск. — Анна. У тебя сегодня будет особенный режим. Не такой, как вчера. Сегодня я не буду тебя добивать. Сегодня я буду тебя — изучать. Я буду медленно проходить по каждому щупальцу и смотреть, как ты реагируешь. Я буду вести записи. Это тебе понравится. Это совсем другое, чем вчера. — Хорошо, мастер Лоркан. — Стартую. Лоркан повернул общий рычаг. Все двадцать одно щупальце ожили. Это было — невозможно описать. По всему Анькиному телу, одновременно, началось двадцать одно разное движение. Вибрация. Сосание. Постукивание. Поглаживание. Покручивание. Каждое щупальце работало в своей программе, и эти программы складывались в — что-то такое, чего Анька в жизни не чувствовала. Шарик на затылке начал гудеть. И — Анька почувствовала, как у неё расслабились мышцы шеи. Голова оперлась на подушку, Лоркан её прикрепил сзади. Она перестала держать собственную голову. Шарики на сосках начали — ритмично сосать. Не сильно, как «Молочница». Совсем мягко. Как нежные губы. Шарики на грудях — поглаживать. Двигались по спирали — каждый по своей. Шарики на боках — стучали. Маленькими, ритмичными касаниями. Шарики на бёдрах — гладили. Шарик на лобке — слегка вибрировал. Шарик на клиторе — вибрировал и сосал одновременно. Шарики на половых губах — массировали. Шарик на анусе — вращался по кольцу, не входя. Шарик на промежности — вибрировал. Анька застонала. Это был не оргазм — это было сразу всё. По всему телу. Каждая клетка её кожи отзывалась на свой собственный сигнал, и эти сигналы шли все одновременно, и Анькин мозг не мог это сложить во что-то одно. — Программа один, — сказал Лоркан. — Минимальная. Лоркан сел на табурет напротив. С журналом и пером. И начал записывать. — Глаза приоткрыты. Дыхание — учащённое, через нос. Пальцы рук — двигаются. Пальцы ног — двигаются. Бёдра — попытка приподнять, ремни не дают. Бубенчики на сосках — звенят при каждом сокращении ареолы. Звон постоянный. Анька смотрела на него. Сквозь поднимающуюся пелену. — Анна, — спросил он спокойно. — Можешь говорить? — Да, мастер Лоркан. — Опиши, что ты чувствуешь. Анька попыталась. — Это… много. Везде. Я не могу… выделить. Ничего одного. Это — всё. Сразу. — Хорошо. Программа два. Лоркан крутанул общий рычаг. Все двадцать одно щупальце ускорились. Каждое — пропорционально. Анькины бёдра начали дрожать. — Бёдра — дрожь, — отметил Лоркан. — Анна, опиши. — Это уже… слишком, мастер Лоркан. — Слишком — в каком смысле? — Я… я кончу. — Программу три. Лоркан крутанул ещё. Анька кончила. Это был оргазм, в котором участвовало всё тело сразу. Не только клитор. Не только влагалище. Не только грудь. Всё. Каждое щупальце добавляло свой удар, и эти удары сложились в одну огромную, белую, глухую вспышку. Анька закричала. Лоркан спокойно записал. — Первый оргазм. Программа три, секунда тридцать. Полное участие тела. Зафиксировано. И — продолжил программу три. Не выключая. Анькин клитор после первого оргазма стал в десять раз чувствительнее. Шарик на нём — продолжил вибрировать и сосать. Анька ещё не отошла от первого оргазма, как уже шёл второй. — Два, — отметил Лоркан. И — третий. — Три. Через пять минут Анька была в непрерывном оргазме. Не серия — одна длинная волна, на которой её тело то падало, то поднималось. Лоркан считал по пикам. — Семь. Восемь. Девять. Через двадцать минут Лоркан сделал что-то новое. Он подошёл к панели и переключил отдельные колёсики. — Анна. Сейчас я отключу клитор. Посмотрим, как ты реагируешь без него. Шарик на клиторе перестал работать. Анька задышала. — Лучше? — Чуть-чуть… легче, мастер Лоркан. — Хорошо. Сейчас усиливаю всё остальное. Лоркан крутанул колёсико сосков. Шарики на сосках стали сосать жёстче. Бубенчики звякали почти непрерывно. И — Анька кончила. От сосков. Без клитора. Полностью без его участия. — Десять, — отметил Лоркан. — Соски без клитора. Хорошо. Это новые данные. Лоркан отключил соски. Включил клитор. Через минуту Анька кончила снова. — Одиннадцать. Клитор без сосков. Также рабочая комбинация. Лоркан включил всё. Анька кончила в четвёртый раз за пять минут. — Двенадцать. И так — два часа. К концу процедуры у Аньки в журнале Лоркана было записано двадцать семь зафиксированных оргазмов. Восемнадцать «полных», то есть с пиком, который Лоркан мог чётко выделить. Девять «фоновых», которые шли в волне. Когда Лоркан выключил «Многорукую» и начал отстёгивать щупальца, Анька не могла шевелиться. Она просто висела на ремнях. Лоркан снимал щупальца медленно. Каждое — с маленьким хлопком. Отлипало. Когда последнее — на затылке — отошло, Анька почувствовала, как в её шее снова появилось напряжение, и голова стала тяжёлой. — Анна. — Да, мастер Лоркан. — Открой глаза. Анька открыла. Лоркан стоял прямо перед ней. Его серые глаза — впервые — были не задумчивые. Они были тревожные. — Я хочу тебе сказать одну вещь. — Какую? — Сегодня вечером, или сегодня ночью, госпожа директриса тебя ко мне приведёт ещё раз. На «Многорукую» — не на эту. На другую. На мою четвёртую. Я её не делал для Пансиона. Я её делал — для допроса. Это машина, на которой ты не сможешь молчать. Это не больно. Это — другое. Анькин клитор дёрнулся. Бубенчики звякнули. — Я не имею права тебя не предупредить, — продолжил Лоркан. — Я знаю, что я нарушу присягу мастера, рассказав тебе это. Но я её всё равно нарушу. Сегодня ночью, на четвёртой машине, ты расскажешь госпоже директрисе всё, что знаешь. О Лючии. О Юкико. О Лучиане. О том, что я тебе сказал утром. О том, что я тебе сейчас говорю. Всё. Ты не сможешь это удержать. — Тогда зачем вы мне это говорите, мастер Лоркан? — Чтобы ты знала. Чтобы ты подготовилась. Чтобы ты, когда придёт момент, не боролась с машиной. Машина выиграет в любом случае. Если ты борешься — она тебя сломает. Если ты сразу сдашься — ты выйдешь из неё целой. — Хорошо, мастер Лоркан. — И ещё одна вещь. — Какая? — Когда госпожа директриса тебя сегодня будет спрашивать, что я тебе говорил утром о Лючии, — расскажи ей всё. Не пытайся скрыть. Не пытайся защитить меня. Я уже мёртв в Пансионе, Анна. Я это знаю. Лючия пришла ко мне сама — это госпожа директриса не простит. Она думает, что я её допросил. Она это узнает иначе. Я ей сегодня вечером сам скажу. Ты — не лги. — Мастер Лоркан… — Не плачь. У меня не первая жизнь. Я переживу. Просто не лги. — Да, мастер Лоркан. — Поднимайся. Иди. Орсина в коридоре. Лоркан помог ей слезть со стойки. Поддержал, пока она не встала на ноги. Бубенчики звякнули. В дверях Анька обернулась. — Мастер Лоркан. — Да. — Лючия всё ещё в мастерской? — В соседней комнате. — Можно её увидеть? Лоркан подумал. — Минуту. Он провёл её во вторую дверь. Открыл. В соседней комнате — узкой, длинной, со стенами в чёрной обивке — на бархатной кушетке лежала Лючия. Голая. Без единого ремня. Накрытая по пояс белой простынёй. Её длинная коса распущена и лежала на подушке. Её руки — сложены на груди. Её глаза — закрыты. Она спала. — Она не привязана, — заметила Анька. — Не привязана. — Она может уйти? — Может. Но не уходит. — Почему? — Потому что она не знает, куда идти. И потому что у неё после восемнадцати часов на «Гироконе» она не может стоять. Я её сюда перенёс на руках. Она сказала «спасибо» и заснула. Анька долго смотрела на спящую Лючию. — Она расскажет госпоже директрисе? — Да. Когда проснётся. Я ей дал утром настойку, как тебе утром Велемира. Та же. Она проснётся, я её отведу к госпоже директрисе сам, и она ей расскажет. Это её просьба. Она не хочет, чтобы это рассказывал я. Анька кивнула. — Идём, Анна. Лоркан закрыл дверь. [Кабинет директрисы Велемиры, 23:38] Анька стояла перед Велемирой на коленях. Голая. Без бубенчиков — Велемира их сняла перед началом разговора. Велемира сидела в кресле, одетая в чёрный шёлковый халат до пят. Без украшений. Без помады. Лицо у неё было — серьёзное. Они говорили с восьми вечера. Без перерыва. Анька рассказала всё. Утренний разговор с Лорканом. Что Лючия пришла к нему сама. Что Лоркан её положил на «Гирокон» по её же просьбе, чтобы она не могла говорить полтора суток. Что Лоркан Лючию не привязал. Что Лоркан ей сейчас, в эту минуту, сидит у её кушетки и держит её за руку. Что Лючия согласилась сама прийти к Велемире и сама всё рассказать, как только встанет. Анька рассказала всё, что знала про Юкико, — а знала она немного: только что Юкико три дня назад пошла ночью в туалет и встретила там Лючию. Анька рассказала про Лучиану — про прошлую ночь, когда Лучиана забралась к ней в кровать, и про то, что у неё с Лучианой было. Анька рассказала про Эстер — что Эстер ей за завтраком сказала «не делись со мной». Анька рассказала про мастера Лоркана — что он её утром предупредил насчёт четвёртой машины. И про то, что он сказал «я уже мёртв в Пансионе». И что он велел ей не лгать. Велемира слушала. Молча. Иногда отпивала вино. К концу Анькиного рассказа было половина двенадцатого ночи. У Аньки болели колени от стояния на холодном ковре кабинета. Эстер всё это время была в углу — на коленях, лицом к стене. Слышала всё. Велемира помолчала минуту. Поставила бокал. — Анна. — Да, госпожа директриса. — Подними лицо. Анька подняла. — Ты сегодня прошла серьёзный экзамен. — Я не понимаю, госпожа директриса. — Утром я тебе сказала, что у нас сегодня большой день. Я не сказала, что у нас сегодня — экзамен. Это было нарочно. Я тебя сегодня проверила. — Как, госпожа директриса? — Ты помнишь записку у Юкико в анусе? Я её туда вложила сама. Анька замерла. — Да. Я её вложила вчера вечером. Я знала, что Юкико и Лючия общаются. Мне это сказала сёстра Хедвиг ещё неделю назад. Я наблюдала. Я ждала, пока Юкико сделает что-нибудь записанное на бумаге. Юкико его сделала. Я перехватила записку. И — вложила её Юкико обратно в анус, чтобы при тебе извлечь и посмотреть на твоё лицо. Анька молчала. — Ты не дрогнула. Ты приняла наказание Лучианы. Ты в Лоркана сегодня влюбилась — я вижу, ты в нём что-то увидела, ты ему что-то простила. Ты это все мне рассказала. Ты прошла. Эстер? — Да, госпожа. — Ты слышала, как Анна говорила? — Да, госпожа. — Она солгала хотя бы раз? — Нет, госпожа. — Хорошо. Анна, поднимись. Анька поднялась. Колени у неё дрожали. Велемира тоже встала. Подошла. Положила ладонь Аньке на затылок. — Ты сегодня не пойдёшь на четвёртую машину. Я её не велела готовить. Это была проверка. Лоркан тебя предупредил — это его право, я ему дала это право заранее. Я сказала ему: «скажи ей про четвёртую, и я посмотрю, как она отреагирует». Он сделал. Ты — приняла. Ты не пыталась бежать. Ты не пыталась договориться. Ты пришла ко мне и сказала. — А Лоркан, госпожа директриса? — Лоркан жив. Лоркан не «уже мёртв». Лоркан вернётся к себе сегодня к полуночи. Лючия — тоже. Только Лючия не вернётся к себе. У Лючии теперь другой дом. Она остаётся в Пансионе. Сёстрой. Настоящей. Под моим именем. Её настоящая работа закончилась — я её перекупила у её ордена сегодня в шесть вечера, через моих людей. Вернее — её начальство уже не считает её надёжной после того, как она пошла к Лоркану. У них правила: послушница, которая идёт к мужчине добровольно, теряет ранг. Она — выпала из их системы. Я её принимаю. Анька смотрела. — А Юкико? — А Юкико — переходит на третий уровень подземелья. — Госпожа директриса, можно… можно я не пойду туда никогда? Велемира посмотрела на неё долго. — Можно. Если ты не пойдёшь туда никогда — это значит, что ты не пройдёшь до самого верха. Ты останешься на втором уровне. Со мной. В этой комнате. На этой кровати. Но не выше. — А что выше? — Не сегодня, девочка. Сегодня ты слишком устала. Велемира поцеловала её в лоб. — Эстер. Воды для Анны. Тёплой. С мёдом. И ванну налей. Мы с Анной будем спать. Ты — у двери, как сегодня утром. — Да, госпожа. [Эпилог дня] Около часа ночи, когда Анька уже лежала в кровати с Велемирой, и Велемира гладила её по спине медленно-медленно, Анька шёпотом спросила: — Госпожа директриса. — Да, девочка. — А что — Лючия — она правда сама пришла к Лоркану? — Да. — Зачем? — Анна, у тебя ещё мало опыта в нашем деле. Я тебе объясню. Когда такая, как Лючия, попадается, у неё два пути. Первый — допрос у меня. Это шесть часов на табурете в моём кабинете. Это очень тяжело. Это не больно. Это — слова. Я её обработаю словами так, что она потом две недели не сможет посмотреть на себя в зеркало. Второй путь — машина. На машине — больно. На машине — тяжело физически. Но на машине — это быстро. И на машине — потом не помнишь. Тело помнит. Голова — нет. Велемира помолчала. — Лючия выбрала Лоркана, потому что она не хотела, чтобы я видела её настоящее лицо. Это было её последнее достоинство. Я ей это разрешила. Лоркан её на своей машине прошёл всю ночь. Утром она была — пустой. Чистой. Без задания, без миссии, без воспоминаний о голове. Тело помнит. А голова — забыла, кто она. — И теперь? — Теперь у неё новая голова. Я ей дам новую. Она будет сёстрой Лючией — но другой Лючией. И у неё всё будет хорошо. Анька думала. — Госпожа директриса. — Да. — А я когда-нибудь пройду через Лоркана? Так — как Лючия? Велемира помолчала. — Возможно, Анна. Это зависит от того, насколько ты будешь подниматься. — А я хочу. — Хочешь — что? — Я хочу подняться выше. Я хочу — на третий уровень. К Юкико. Я хочу всё знать. Я не хочу остаться только во второй комнате, госпожа директриса. Я хочу быть как вы. Велемира долго молчала. Потом подняла Аньку за подбородок. Посмотрела ей в лицо. В её серых глазах что-то блеснуло — не слеза, что-то другое. — Хорошо, девочка моя. Через две недели мы поговорим об этом серьёзно. — Да, госпожа директриса. — А сейчас спи. Анька закрыла глаза. В комнате было тихо. Эстер у двери дышала ровно — она всё-таки заснула на коленях, как было разрешено, когда госпожа уходит в кровать. В коридоре пробил колокол — два часа ночи. Где-то далеко, в дортуаре №3, спала Лучиана. И Юкико, которая сейчас уже не была в дортуаре — её Велемира забрала после ужина, и куда — Анька не знала. И в подвале спала новая сёстра Лючия — на бархатной кушетке, под белой простынёй, с распущенной косой, с пустой головой и спокойным дыханием. И в собственном доме за стенами Пансиона спал мастер Лоркан — он ушёл туда около полуночи, как госпожа директриса и сказала. И на третьем уровне подземелья, куда Анька ещё не ходила, было что-то такое, о чём ей пока не говорили. Анька засыпала, и её последняя мысль перед сном была не про оргазмы, не про машины, не про плеть. Её последняя мысль была: *Я хочу туда. Я хочу знать. Я хочу — выше.* И — Анька знала, не понимая откуда, — Велемира эту мысль слышит. Прямо сейчас. Пока гладит её по спине. И — улыбается над её плечом в темноте. P. S. от автора: ну вот, девочки. У нас в Пансионе сегодня было много всего: и шпионки, и ловушки, и предупреждения, и экзамены. Анька наша сегодня впервые в жизни услышала собственный звон бубенчиков, идя по залу, и впервые в жизни порола Лучиану по сёскам уже не как Анна, а как «госпожа Анна». И она не дрогнула. И она поняла, что хочет — выше. А там, выше, — третий уровень подземелья, который мы пока не видели. Что там — увидим скоро. Юкико сегодня уже там. И, ой, как она оттуда вернётся — это будет совсем другая часть. А пока — пишите 🖤