Анька в пансионе благонравия

Анькин клитор был зажат пинцетом. Не больно — Сильверий не любил больно. Просто пинцет — серебряный, лёгкий, с обмотанными белой тканью губами — держал её клитор поднятым вверх, в воздухе, как маленький розовый язычок. Анька лежала на спине, на широком обитом светлой кожей столе, ноги её были разведены в сторону и подняты к плечам, под колени — мягкие подушки. Над её промежностью склонилась сёстра Иоанна — личная медичка епископа, лет сорока, с собранными в тугой пучок седеющими волосами. В её левой руке — пинцет с Анькиным клитором. В правой — тонкая золотая иголка, которую она грела над спиртовкой. — Не дёргайся, девочка. Это вторая дырка. Она будет нужна для нового украшения. — Да, сестра Иоанна. Сильверий сидел в кресле в углу. Закутанный в фиолетовый домашний халат до пят, с пледом на коленях. В его руках — небольшая серебряная коробочка, открытая. Внутри — маленькое колечко с подвеской. Подвеска была — крошечный серебряный череп с тёмно-фиолетовым камнем во лбу. — Это, — тихо сказал Сильверий, — мой герб. Маленький. Каждая, кого я приглашал в имение, носила такой. У тебя, Анна, он будет на клиторе. Не на сосках. На сосках у тебя бубенчики Велемиры, и я их не трогаю. На клиторе — мой. — Да, ваше преосвященство. Иоанна окунула иголку в чашу со спиртом. Прижала к Анькиному клитору сбоку — там, где капюшон переходит в основание. Анька почувствовала укол — короткий, точечный, без особой боли. Иоанна провернула иголку. Прокол прошёл насквозь. Иоанна вытащила иголку. Из крошечной дырки показалась капля крови. — Промыть. Иоанна промокнула спиртом. Взяла из коробочки кольцо. Аккуратно ввела в свежий прокол. Защёлкнула. Череп с фиолетовым камнем повис на Анькином клиторе. Лёгкий — два-три грамма, не больше. Но Анька почувствовала его мгновенно. — Поднимись, девочка. Иоанна отпустила пинцет. Помогла Аньке сесть. Потом — встать. Анька переступила с ноги на ногу. Череп качнулся. И — клитор её отозвался на это качание короткой судорогой. — Каждое движение, — мягко продолжил Сильверий из кресла, — будет тебе напоминать о моём гербе. Это и есть смысл. Не больше. Анька опустила взгляд. Между ног у неё, поверх Велемириной цепочки на бёдрах (которую Велемира специально отдала ей в дорогу), висел теперь маленький череп. Серебро на серебре. — Спасибо, ваше преосвященство. — Не благодари. Пройдись по комнате. Анька прошла. Череп при каждом шаге качался и тёр клитор. На третьем шаге Анька почувствовала, как у неё намокло. На пятом — она остановилась, потому что иначе кончила бы прямо тут, при Иоанне и Сильверии, без разрешения. Сильверий это увидел. — Иоанна. Оставь нас. Иоанна сложила инструменты в саквояж и вышла. — Подойди. Анька подошла. Опустилась перед его креслом на колени. Череп между ног качнулся и лёг на ковёр. Сильверий протянул свою скрюченную руку. Положил Аньке на голову. Просто положил. Не гладил. — Анна. Мне восемьдесят два года. Я не могу. Уже шесть лет не могу. Велемира тебе это сказала? — Сказала, что вы стары и у вас больные руки. — Это правда, но не вся. У меня больны не только руки. Я — старый, целиком. И когда я приглашаю девушку в имение, я её не использую так, как Велемира думает. Я её — смотрю. Я её слушаю. Я её — окружаю собой, чтобы она целый месяц жила в моём доме, в моём ритме, в моих звуках. И этого мне достаточно. Я уже не получаю от тела. Я получаю — от присутствия. Анька подняла на него глаза. — Поэтому, Анна, — продолжил Сильверий, — у тебя здесь будет не то, что у Велемиры. У Велемиры — машины, плеть, расписание. У меня — тишина, книги, длинные вечера. Тебя не будут пороть. Тебя не будут привязывать. Иоанна тебе сделала прокол только сегодня, потому что герб — это ритуал. Больше — ничего. Я хочу, чтобы ты у меня жила, читала со мной по вечерам, разговаривала. И — да — да, чтобы ты ходила с моим гербом и с цепочкой Велемиры, и чтобы каждое твоё движение тебе напоминало, кто ты. Анька молчала. — Но, — Сильверий помолчал, — ты не одна здесь. — Ваше преосвященство? — Здесь ещё две. Они приехали вчера. Одна — из Лиона, шестнадцать лет в имении. Зовут — сестра Бьянка. Это уже не воспитанница, она моя постоянная жительница. Вторая — новенькая, привезли неделю назад. Зовут её здесь Орхидеей, хотя имя не её. Ты с ними сегодня знакомишься за ужином. Они тебе много расскажут. Особенно Бьянка. Она у меня — старшая. — Да, ваше преосвященство. — И ещё одно. У меня в имении есть отдельное крыло, в которое я тебя не поведу. И в которое ты не пойдёшь. Никогда. Даже если очень захочется. Ясно? — Ясно, ваше преосвященство. — Что в этом крыле — узнаешь, может быть, через несколько лет, если будешь возвращаться ко мне. Сейчас — нет. — Да, ваше преосвященство. — Хорошо. Поднимайся. Иди. Иоанна тебя проводит в твои комнаты. К ужину придёшь в семь. [Личные апартаменты Анны, 16:42] Комната у Аньки была — большая. Три окна на сад. Кровать с балдахином, шкаф, секретер, два кресла, ширма. На секретере — стопка книг (Анька подошла, посмотрела: Августин, Тереза Авильская, какие-то итальянские поэты), хрустальный графин с водой, серебряная чашка. И — на отдельном столике у окна — то, чего Анька не ожидала. Это была — небольшая шкатулка. Резная, тёмного дерева. Анька открыла. Внутри лежали — не машины Лоркана, не инструменты Эразма. Маленькие, изящные предметы. Серебряный шарик на шнурке. Тонкая палочка слоновой кости с резным концом. Гладкое нефритовое яйцо. Маленький фаллос из чёрного полированного дерева — длиной с её палец, не больше. И — стеклянный флакон с янтарной жидкостью. К шкатулке была приложена записка. Тонким женским почерком: *«Анна. Это твой набор. Для самостоятельных занятий. Каждый день, после полуденного отдыха, у тебя два часа. Ты сама себя готовишь. Используй то, что хочешь. Я тебя не контролирую — это твоё личное время. Но на ужин ты должна прийти увлажнённая и расслабленная. Сильверий это любит — видеть, что ты занималась собой. Б.»* Аньку обдало мурашками. Она не сразу поняла, кто такая «Б». Потом — догадалась. Бьянка. Старшая. Анька вернула записку на место. Села на край кровати. Она была — впервые за полтора года — одна. По-настоящему одна. Без сёстры за дверью. Без бубенчиков, нет — бубенчики на ней висели по-прежнему, и звякнули, когда она села. Без расписания. Без проверок. Анька легла на спину. Закрыла глаза. Череп между ног лежал у неё на промежности. Цепочка Велемиры — натянутая. Бубенчики на сосках — чуть качающиеся. Анька подумала: *я с ним. Со стариком. На месяц. Без Велемиры. Без Лучианы. Без Эстер.* И — эта мысль её испугала. Не страхом перед Сильверием. Страхом перед собой. Перед тем, что она сейчас, сама, без приказа, без распорядка, может — что-то с собой сделать. Может ничего не делать. И, наверное, ничего не делать сейчас будет правильно. Анька повернулась на бок. Подложила руку под щёку. И заснула — впервые за полтора года не от изнеможения, а потому что просто захотелось. [Столовая в имении, 19:00] К ужину Анька надела платье, которое нашла в шкафу, — тёмно-серое, длинное, с высоким воротом, скромное. Корсета не было. Платье село на голое тело свободно. Бубенчики под платьем — чуть звякали. Иоанна повела Аньку через дом. Дом был большой, тёмный, с длинными коридорами, увешанными гобеленами. У двух дверей — той, что вела в восточное крыло, — стояли двое стражей. Молчаливые, в зелёных ливреях. Анька поняла — это и есть запретное крыло. Прошла мимо, не глядя. В столовой был накрыт круглый стол на четверых. Сильверий сидел во главе, в более удобном кресле с подлокотниками. Справа от него — пустое место для Аньки. Слева — две женщины. Бьянка — высокая, худая, лет сорока. Тёмные волосы с проседью, стянутые в косу до пояса. Лицо — узкое, итальянское, с высокими скулами. Глаза — чёрные, очень внимательные. Платье на ней такое же, как на Аньке — тёмно-серое, длинное, скромное. На шее — простая серебряная цепочка с маленьким черепом-подвеской. Тем же самым, что у Аньки между ног. Орхидея — молодая. Лет семнадцати-восемнадцати. Очень светлая, почти белая кожа. Очень светлые волосы, длинные, распущенные, до пояса. Тонкая, хрупкая, с большими голубыми глазами. На ней — белое платье, простое. И — вокруг шеи — широкая чёрная бархатная лента с серебряной пряжкой. Метка новенькой. — Анна, — мягко произнёс Сильверий. — Это сестра Бьянка. Это Орхидея. Анна — наша новая гостья на месяц. — Здравствуйте, — кивнула Аньке Бьянка. Голос у неё был — низкий, ровный, спокойный. — Здравствуй, — Орхидея посмотрела на Аньку с любопытством. Голос у неё был — тонкий, почти детский. Анька опустилась на свой стул. Цепочка Велемиры натянулась. Череп Сильверия качнулся на клиторе. Анька сжала зубы, чтобы не дёрнуться. Бьянка это увидела. И — еле заметно — улыбнулась краем губ. — Сегодня тебе поставили герб? — Да, сестра Бьянка. — Привыкай. Через три дня перестанешь замечать. Через неделю — будешь скучать, если случайно снимут. Сильверий рассмеялся тихо. — Бьянка любит вводить в курс дела. Анна, не пугайся её. Она — лучшее, что у меня здесь есть. Она этим домом управляет шестнадцать лет. — Ваше преосвященство преувеличивает, — Бьянка склонила голову. — Я просто слежу за порядком. Слуги — два молчаливых юноши в зелёных ливреях — внесли блюда. Холодный суп с травами. Запечённая форель. Тёплый хлеб. Белое вино. Ужин шёл медленно. Сильверий говорил мало. В основном слушал. Бьянка вела разговор — задавала Аньке вопросы. Откуда. Сколько в Пансионе. Как чувствует Велемиру. Как Лоркан. При имени Лоркана Бьянка чуть приподняла бровь. — Лоркан ещё работает? — Да, сестра Бьянка. — Он мне когда-то делал «Гирокон» — первую версию. Двенадцать лет назад. Я была первой, на ком он его опробовал. Анька удивлённо посмотрела. — Вы… вы из Пансиона? — Я была в Пансионе шесть лет, Анна. Я выпустилась четырнадцать лет назад. Я была воспитанницей Велемиры — тогда Велемира только открыла Пансион, и я была одной из первых её девочек. Когда я выпустилась — Велемира меня передала Сильверию. Мне было двадцать четыре. Сильверию — шестьдесят восемь. Я с ним уже шестнадцать лет. И я не уезжаю. Анька посмотрела на Бьянку другими глазами. — Вы… вы как Велемира была? — Была, — улыбнулась Бьянка. — Сейчас я — сестра Бьянка. У меня здесь свой Пансион — в маленьком масштабе. Сильверий мне даёт девочек. Орхидея — моя. Орхидея кивнула. — Я Бьянке принадлежу. — А я? — Ты — пока Сильверию, — спокойно ответила Бьянка. — На месяц. Если он тебя через месяц вернёт Велемире — вернёшься. Если оставит — перейдёшь ко мне. Это его выбор. Анька посмотрела на Сильверия. Старик отпивал вино, не глядя на разговор, как будто его не слышал. — Бьянка, — мягко произнёс он, не поднимая глаз. — Не пугай её на первом ужине. — Я не пугаю, ваше преосвященство. Я объясняю. — Объясни лучше другое. — Что именно? — Завтрашний день. Бьянка кивнула. — Анна. Завтра у нас — приём. Раз в неделю, по воскресеньям, у Сильверия в имении бывает приём. Приезжают его друзья — два-три человека. Ужинают здесь. Потом — обычно — переходят в гостиную и проводят там вечер. Иногда они хотят посмотреть на нас. На меня, на Орхидею, на тебя. Не трогают. Сильверий не разрешает трогать. Только смотрят. Иногда просят что-то сделать — например, поласкать друг друга, или одной из нас раздеться, или одной встать на колени. Это для них. Это часть приёма. — А кто — друзья? — Завтра будут трое. Кардинал Дзено — старый, как Сильверий. Барон фон Альтенбург — лет пятидесяти, наш сосед. И — мастер Лоркан. Анька замерла. — Мастер Лоркан? — Да. Он живёт под Кёльном теперь, не в городе при Пансионе. Велемира его перевела сюда два месяца назад. Он на нас работает — на Сильверия и на меня. Он завтра приедет с новой машиной. Маленькой, не для имения. Для приёма. — Для… — Для приёма. Покажет её на одной из нас. На ком — Сильверий решит завтра. Анька посмотрела на Орхидею. Орхидея сидела ровно, смотрела в тарелку, ничего не выражала. — Хорошо, — спокойно сказала Анька. — Я готова. — Ты — молодец, — мягко сказала Бьянка. — Велемира мне про тебя писала. Про сорок три на «Гироконе» и «Молочнице» в день. Про двадцать восемь на «Многорукой». Я с тобой сработаюсь. [Спальня Анны, 22:14] Перед сном Бьянка зашла к Аньке. Без Орхидеи. Без Иоанны. Сама. Села на край кровати. — Анна. Я тебе не сказала кое-что за столом. — Что, сестра Бьянка? — Это про запретное крыло. — Ваше преосвященство сказал, что я туда не пойду никогда. — Я знаю, что он сказал. Я тебе скажу, что там. Анька села. — Там — лаборатория. — Лаборатория? — Да. Там работают четверо учёных — медики, ботаники. Они изучают мази. Помнишь утреннюю мазь у Велемиры? Помнишь травяную настойку, которую ты пьёшь? — Да. — Это — отсюда. Всё это — делают здесь. Лаборатория Сильверия. Эразм у Велемиры — только применяет. Изобретают — здесь. Это и есть смысл имения. Анька задумалась. — И девушки в имении — они для… — Они для — испытаний. Анька замолчала. — Не пугайся, Анна. Это не страшно. Они — добрые. Учёные. У нас тут не как у Велемиры. У нас — медленно. Тебе раз в неделю предложат попробовать новое — какую-нибудь мазь, какую-нибудь настойку. Ты согласишься или откажешься. Если откажешься — никаких последствий. Если согласишься — тебя за это поблагодарят и накормят чем-нибудь вкусным. Мы тут все — добровольные. Сильверий это очень бережёт. — А если я ни разу не соглашусь за месяц? — Тогда тебя вернут к Велемире через месяц. И Сильверий запишет тебя как «не годна к опытам». Это нестрашно. Это просто значит, что ты — обычная воспитанница. Не более. — А если я соглашусь? Бьянка улыбнулась. — Тогда у тебя другое будущее, Анна. Тогда ты — как я. Тогда ты живёшь в имении. Тогда у тебя своя комната, своя девочка, и Сильверий тебя — оставляет навсегда. Это — по-другому. Это и есть моё «не уезжаю». Анька долго смотрела на Бьянку. — Сестра Бьянка. — Да. — Что они на вас испытывают? Бьянка задумалась. Решила сказать. — Сейчас — две вещи. Первая — мазь, которая удлиняет реактивность. Раньше у девушки было торможение после трёх оргазмов. Эразм научил Велемиру отбирать тех, у кого нет торможения, — таких, как ты. Но это редкость. Здесь делают мазь, которая снимает торможение у любой. Я её принимаю четыре года. У меня сейчас торможения нет. Я могу — двадцать оргазмов подряд. Тридцать. Я не считаю. Анька сглотнула. — Вторая? — Вторая — настойка. Она… она другое. Она удлиняет ощущение оргазма. Обычный оргазм — это секунды. После настойки — минуты. Я однажды кончала пять минут подряд. Это была первая партия, очень концентрированная. Сейчас уже мягче. Сейчас — секунд тридцать. Но и это много. — И это испытывают. — Это испытывают. На мне. Ещё на Орхидее, она недавно начала. И теперь, может быть, — на тебе. Если ты согласишься. Анька долго молчала. — Сестра Бьянка. — Да. — Я согласна. — Уже? — Да. Бьянка посмотрела на неё внимательно. Долго. — Анна. Я тебя не уговаривала. — Знаю. — Тогда подумай ещё. Подумай месяц. Ты ещё не понимаешь, что значит «жить здесь навсегда». Сначала пройди приёмы. Прими, если хочешь, одну-две пробы. Посмотри, как мы живём. Через месяц решишь. — Хорошо, сестра Бьянка. — Хорошо. Спокойной ночи, Анна. — Спокойной ночи. Бьянка вышла. Анька легла, погасила свечу. В темноте — череп Сильверия на её клиторе ощущался отчётливо. Анькины пальцы сами потянулись вниз. Она подцепила его. Качнула. Клитор отозвался. Анька — тихо, медленно, без срочности — начала ласкать себя. Впервые за полтора года — без приказа, без машины, без чужой руки. Просто. Сама. В темноте. В чужой кровати в чужом имении. Через десять минут она кончила — мягко, длинно, без крика. Бубенчики на сосках едва звякнули. И — впервые за полтора года — Анька подумала: *а ведь так тоже можно.* И эта мысль ей понравилась. [Воскресенье, гостиная имения, приём, 21:30] Сильверий сидел в большом кресле у камина. В полном облачении — фиолетовая сутана, крест, кольцо. Он на приёмах надевал парадное. Справа от него — кардинал Дзено. Старый, ещё старше Сильверия, маленький, с круглой лысой головой и густыми седыми бровями. В красной сутане. Очень внимательные глаза. Слева — барон фон Альтенбург. Лет пятидесяти, крупный, с пышными усами, в тёмно-зелёном сюртуке. Лицо красноватое — пьёт, видимо. И — у дверей в зал, в простой серой одежде мастерового, — Лоркан. Анька его не сразу узнала: бороду он подстриг ещё короче, волосы убрал назад. У ног его — деревянный ящик с машиной. Анька вошла последней. По порядку Бьянка ввела сначала Орхидею, потом — Аньку. Они были в одинаковом — простые длинные шёлковые туники, белые, до щиколоток. Без корсетов. Без украшений, кроме их меток. Бьянка осталась за дверью — Бьянка на приёмах не показывалась, только следила. — Подойдите, — мягко сказал Сильверий. Орхидея и Анька подошли. Опустились перед креслом Сильверия. Голени к полу, спины прямые, руки на коленях. Кардинал Дзено посмотрел внимательно. Барон — с явным интересом. — Анна, — сказал Сильверий. — Подними голову. Покажи себя кардиналу. Анька подняла. Дзено посмотрел в её лицо. Долго. Потом — кивнул. — Очень хороша, Сильверий. — Спасибо, ваше преосвященство. — Откуда? — Из Пансиона у Велемиры. Через две недели. — Хм. Видно. Барон фон Альтенбург не сдержался: — Сильверий, можно её попросить? — Что попросить? — Раздеться. Сильверий подумал. — Анна. Сними тунику. Анька встала. Стянула тунику через голову. Положила на пол. Опустилась обратно на колени — голая. С бубенчиками. С цепочкой. С черепом. Барон затаил дыхание. — Восхитительно. И что — у неё уже Ваш герб? — Со вчера. — Вы её оставите, Сильверий? — Возможно. Решу к концу месяца. — Если вы её отпустите — я её куплю у Велемиры. — Мы не продаём, барон. Вы знаете. — Знаю, знаю. Но я бы. Сильверий слегка улыбнулся. — Орхидея. Тоже сними. Орхидея сняла. Тоже на колени. Голая. Светлая, как алебастр. С чёрной лентой на шее. — Хорошо. Лоркан. Лоркан вышел из угла. Подкатил свою машину — на четырёх колёсах, накрытую тканью. — Господа, госпожи. Сегодня я вам показываю мою новую разработку. Я её делал по заказу его преосвященства. Это — для приёмов. Маленькая, изящная. Для одной воспитанницы за раз. Программ — пять. Время процедуры — час. Особенность — она работает совершенно бесшумно. Так, чтобы во время приёма можно было разговаривать. Лоркан снял ткань. Под ней стояла — изящная маленькая машинка. Не больше клавикорда. Похожая на стул с высокой спинкой, обитый бордовым бархатом. По бокам — два узких подлокотника. Из сидения вверх торчали — три маленьких медных штыря, изогнутые. Аньке хватило одного взгляда, чтобы понять, куда они идут. — Я её назвал «Тишина», — продолжил Лоркан. — Один штырь — вагинальный, тонкий. Второй — анальный, ещё тоньше. Третий — клиторный, в виде скобы, накладывается сверху. Все три работают на одной программе, но — без звука. Никакого жужжания. Никаких щелчков. Только лёгкое тёплое движение внутри. Воспитанница сидит в кресле, машина работает, мы — разговариваем. Через час процедура заканчивается. Воспитанница — удовлетворённая, расслабленная, без шума. — Гениально, — сказал кардинал Дзено. — На ком сегодня? — спросил барон. Сильверий посмотрел на двух девушек у его ног. — На Анне. Анька подняла глаза. — Анна, — мягко сказал Сильверий. — Ты мне разрешаешь? Анька замерла. Это был первый раз за полтора года, когда у неё спросили разрешения. У Велемиры не спрашивали. У Лоркана не спрашивали. Эразм — нет. Сильверий — спросил. Анька медленно произнесла: — Да, ваше преосвященство. — Хорошо. Иди. Анька встала. Подошла к «Тишине». Осторожно села. Лоркан, не говоря ни слова, поднял её таз и аккуратно посадил так, чтобы все три штыря вошли в нужные места. Вагинальный — лёг внутрь легко, в Аньку, привыкшую к фаллосам Лоркана, вошёл, как родной. Анальный — после месяца отдыха был тесноват, но Лоркан помазал его маслом заранее, и Анькин анус принял. Клиторный — скобка сверху, плотно прижалась к её клитору, придавив герб Сильверия в мягкую подушечку. Лоркан защёлкнул маленький замок на сидение. — Готово. Лоркан повернул колёсико на боку машины. Анька услышала — точнее, не услышала — едва-едва. Тишину. Полную. Но внутри неё — тёплое, мягкое, тонкое движение. Очень тонкое. Не вибрация, не толкание. Как будто кто-то очень нежно, кончиком пальца, гладит её изнутри. Не хочет торопить. Просто гладит. Клитор её — медленно, тёплое разрежение в скобе. Тоже нежное. Как губы. Анус — что-то мягкое, тёплое. Едва ощутимое. Анька выдохнула. Это было не как «Гирокон». Не как «Многорукая». Это было — по-другому. Это было — приятно. Просто приятно. — Разговариваем, — сказал Сильверий. — Кардинал, как ваши племянники? — Хорошо, спасибо. Старший женится в сентябре. Младший… И они начали разговаривать. О племянниках. О сборе винограда у барона. О новой энциклике, которую готовит святейший престол. О каком-то процессе во Флоренции. Анька сидела на «Тишине» и слушала. Машина работала. Через десять минут она почувствовала, как у неё начался первый подъём. Машина не ускорилась. Машина продолжала — нежно, тонко, тепло. Как будто никуда не торопилась. Через пятнадцать минут Анька кончила. Тихо. Без крика. Без судороги. Просто — длинная, мягкая волна, разошедшаяся по всему телу. Бубенчики не зазвенели. Бёдра не дёрнулись. Лицо у Аньки только чуть-чуть порозовело, и глаза прикрылись. — Раз, — едва слышно отметил Лоркан в сторону кардинала. Кардинал Дзено посмотрел на Аньку. Внимательно. — Удивительно. Совершенно бесшумно. — В этом и идея, ваше преосвященство, — кивнул Сильверий. — Тишина как аристократическое качество. Машина продолжала. Через двадцать минут Анька кончила во второй раз. Также тихо. На лбу у неё проступила лёгкая испарина. Барон фон Альтенбург отпил вина. — Сильверий, признайтесь, вы её мне всё-таки уступите. — Барон. — Я в шутку, в шутку. Я знаю, что нет. Просто… она прекрасна. — Я знаю, барон. Машина шла. Третий оргазм у Аньки случился на сорокой минуте. Четвёртый — на пятидесятой. К концу часа Анька кончила пять раз. Все — тихо. Всё — мягко. Она не была — измучена. Она была — расслабленной, разогретой, разнеженной. Как после хорошей бани. Не как после Лоркановой машины. Лоркан повернул колёсико. Машина выключилась. — Готово, — сказал он. — Час. Анька медленно встала. Штыри вышли из неё с тихим, едва слышным «ш-ш-ш». Никакого хлюпа, как обычно. Лоркан и тут продумал — у штырей был специальный обтекаемый профиль. — Подойди, Анна. Анька подошла. Опустилась на колени перед креслом Сильверия. Голая, тёплая, спокойная. Сильверий протянул свою скрюченную руку. Положил Аньке на голову. — Ты — молодец. — Спасибо, ваше преосвященство. — Ты пять. — Спасибо. — Ты в моём имении себя нашла, Анна. Я это вижу. Анька подняла на него глаза. Старик улыбнулся ей — совсем тихо, краем губ. И — Анька впервые за полтора года почувствовала, как у неё внутри что-то — не клитор, не низ, а что-то выше, в груди — тёплое и ровное. Не от машины. Не от руки. Просто — потому что её похвалили за что-то такое, что она сама хотела сделать. И ей это понравилось. Кардинал Дзено повернулся к Сильверию. — Сильверий. Я завтра еду в Рим. Если хотите — могу замолвить слово о вашей лаборатории. — Был бы признателен, ваше преосвященство. — Хорошо. Но мне в обмен — две недели Орхидеи на Рождество. — Договорились. Орхидея у ног Сильверия не моргнула. Только её светлые ресницы чуть-чуть опустились. Лоркан собирал «Тишину» обратно в ткань. — Лоркан, — позвал Сильверий. — На завтрашнюю встречу — в полдень. У меня в кабинете. — Буду, ваше преосвященство. Анька, опустившись на колени, посмотрела через зал на Лоркана. Лоркан посмотрел на неё. Их глаза встретились. И — Лоркан еле заметно подмигнул ей. Анька сжала пальцы на коленях. Череп между ног качнулся. И — она поняла, что ей в имении Сильверия будет хорошо. [Эпилог дня, апартаменты Анны, 23:42] Бьянка зашла перед сном. Постучала. Вошла. — Анна. Как ты? — Хорошо, сестра Бьянка. — Сильверий доволен. — Я знаю. — Он подумывает оставить тебя у меня. Анька посмотрела на Бьянку. — А Велемира? — Велемира — поспорит. Но Сильверий — её хозяин. Если он решит оставить тебя — она согласится. И тебя не вернут. Анька подумала. И — обнаружила, что уже не пугается. — Сестра Бьянка. — Да. — Я хочу попробовать. — Что попробовать? — Мазь. Ту, что без торможения. Я хочу. Бьянка подняла бровь. — Так быстро? — Я подумала. Я хочу. Я не хочу возвращаться к Велемире. Я хочу сюда. К вам. К Сильверию. Орхидеи — учиться. И Лоркана. Бьянка долго смотрела на неё. — Анна. Это серьёзное решение. — Я знаю. — Это значит — ты не вернёшься. Никогда. Ни к Велемире. Ни к Лучиане. Ни к Эстер. Анька на секунду замерла. — Лучиана… — Лучиану ты больше не увидишь, если перейдёшь сюда. Анька посмотрела вниз. Череп Сильверия на её клиторе. И — медленно — сказала: — Я хочу её попросить сюда. — Сюда? — Сюда. К нам. В имение. Под Сильверия. Через год. Я хочу — чтобы Сильверий её взял. Бьянка усмехнулась. — Анна. Ты быстро учишься. — Я знаю. — Я с Сильверием поговорю. Возможно. Если ты пройдёшь все пробы за ближайшие месяцы хорошо. — Я пройду. — Хорошо. Тогда завтра, после завтрака, ты идёшь со мной. В лабораторию. К доктору Маркусу. Он тебе расскажет про мазь. И — если согласишься после его слов — даст тебе первую дозу. С неё начнётся. — Хорошо, сестра Бьянка. — Спокойной ночи, Анна. — Спокойной ночи. Бьянка вышла. Анька легла. Череп между ног. Бубенчики на сосках. Цепочка Велемиры — Анька её ещё не сняла, и не знала, должна ли. Решила — не снимать. В соседнем крыле имения, за тремя коридорами и двумя дверьми, в лаборатории доктора Маркуса горел свет. Маркус, пожилой немец с седой бородой, сидел над микроскопом и наблюдал за каплей янтарной жидкости. В углу стояла стеклянная клетка с белыми крысами. На крысах испытывали третью партию — следующую за той, что давали Бьянке. Третья партия должна была убрать у крыс не только торможение, но и — по теоретическим расчётам Маркуса — полностью разделить связь между болью и удовольствием. Сделать удовольствие — без боли. Чистое. Маркус записал в журнал: «Партия 3. День 14. Самки демонстрируют непрерывную готовность к спариванию. Самцы — отказ от участия. Дисбаланс. Нужно скорректировать.» Поднял глаза. И — улыбнулся в бороду. В Кёльне, в собственном маленьком доме у западной заставы, Лоркан сидел за рабочим столом. На столе — чертёж. Чертёж был сложный — машина в форме большой клетки с десятком отдельных секций. В каждой секции — место для одной воспитанницы. Все секции — соединены через центральный механизм. Машина была — на двенадцать одновременно. Лоркан подписал: «Хор. Машина для синхронной работы двенадцати воспитанниц. Готовность — конец года. По заказу его преосвященства епископа Сильверия.» И — отложил перо. Завтра в полдень — встреча у Сильверия. Завтра — Анькина первая проба. Завтра — начнётся новый этап. В Пансионе Святой Доротеи, в кабинете Велемиры, на её большой кровати с балдахином — в это же самое время — Лучиана и Эстер спали в обнимку, без Аньки, на тёплом боку Велемиры. Велемира не спала. Она читала письмо Сильверия, доставленное вечерним курьером. В письме была одна короткая фраза: *«Думаю оставить Анну. Подготовь Лучиану к переезду через шесть месяцев.»* Велемира улыбнулась. Сложила письмо. Положила в шкатулку у кровати. И — погладила спящую Лучиану по тёмным итальянским волосам. — Слышишь, девочка моя, — еле слышно сказала Велемира. — Ты к ней поедешь. Через полгода. К твоей Анне. Будете там вместе. Сильверий вас обеих возьмёт. Лучиана во сне улыбнулась. P. S. от автора: ну вот, девочки. У нас новая локация — имение под Кёльном. У нас новые героини — сестра Бьянка и Орхидея. У нас новый враг (или не враг?) — кардинал Дзено, забирающий Орхидею на Рождество. У нас новая машина — «Тишина», на которой можно кончать пять раз за час, никого не отвлекая от разговора. У нас лаборатория, в которой делают мази без торможения и настойки с долгим оргазмом. И у нас — Анька, которая впервые за полтора года кончает не от боли, не от приказа, а просто потому, что её похвалили. Что в ней меняется — увидим. Завтра у неё первая проба. И первая встреча с доктором Маркусом, у которого крысы делают непрерывное и без боли. А Лучиана через полгода едет к ней. И у Лоркана новая машина — «Хор», на двенадцать. О-ля-ля 🖤