Кварцевая плесень

      Завтрак в «Сийдза» начинался в семь тридцать. Запах риса, мисо-супа и варёных яиц разносился по коридорам, смешиваясь с запахом дезинфекции и лекарств. Пациенты собирались в столовой — кто-то с трудом, кто-то с апатией, кто-то с нервной дрожью в руках. Санитары помогали тем, кто не мог держать ложку. Медсёстры записывали, кто сколько съел.       Сегодня Рисуко вошла в столовую не последней. Хина шла рядом, её руки были забинтованы свежими бинтами — Тикако перевязала их утром, сказала: «Сегодня не мой, Хина-сан. Отдыхай». Хина кивнула. Она не была уверена, что сможет не мыть, но она была согласна попробовать.       Аса уже сидела за дальним столом, в углу, где почти не было света. Перед ней стояла чашка зелёного чая — единственное, что она пила в присутствии других. Никто не задавал вопросов, почему она не ест. В лечебнице были пациенты, которые не ели годами — их кормили через трубку. Аса просто пила чай, и все привыкли.       Рисуко взяла поднос с рисом, супом, кусочком рыбы. Села напротив Асы. Хина села рядом, положила перед собой поднос и уставилась на него, как на врага.       — Доброе утро, — сказала Рисуко.       — Доброе, — ответила Аса. — Ты спала?       — Немного. Часа четыре.       — Хорошо. Прогресс.       Рисуко начала есть. Медленно, через силу, но без той тошноты, которая была раньше. Рис был пресным, суп — пересоленным, рыба — сухой. Но это была еда. И Рисуко чувствовала, как тело принимает её, как пищевод не сжимается в спазме, как желудок не протестует.       — Ты сегодня розовая, — сказала Аса. — Не бледная. Розовая.       — Наверное, от еды, — сказала Рисуко. — Говорят, что еда даёт цвет лицу.       — Говорят, — согласилась Аса.       Хина пододвинула к себе поднос. Посмотрела на ложку. Ложка была металлической, блестящей. Чистой. Стерильной. Тикако продезинфицировала её перед завтраком, показала Хине, сказала: «Вот, видите? Ни одной бактерии. Клянусь своей сигаретой». Хина взяла ложку. Рука дрожала. Она зачерпнула рис, поднесла ко рту. Остановилась. Опустила ложку.       — Я не могу, — сказала она.       — Можете, — сказала Рисуко. — Я рядом. Если что — я подержу вас за руку. Хина посмотрела на неё. В глазах была паника, смешанная с отчаянием и крошечной искрой надежды.       — Мидори, а вы сегодня мыли руки?       — Да, — сказала Рисуко. — Утром. Обычным мылом. Потом вытерла полотенцем. Которое стирали вчера.       — Вы уверены, что оно чистое?       — Никогда ни в чём нельзя быть уверенной, — сказала Рисуко. — Но я не умерла. И вы не умрёте.       Хина снова поднесла ложку ко рту. На этот раз — открыла рот. Положила рис на язык. Прожевала. Проглотила.       — Вкусно? — спросила Рисуко.       — Не знаю, — сказала Хина. — Я не чувствую вкуса. Я чувствую только страх.       — Это пройдёт, — сказала Рисуко. — Или не пройдёт. Но вы поели. Это главное.       Хина съела ещё две ложки. Потом положила ложку, отодвинула поднос.       — Хватит, — сказала она.       — Хватит, так хватит, — сказала Рисуко. — Завтра попробуете больше.       Хина кивнула. Её руки тряслись, но она не побежала к раковине. Осталась сидеть, смотреть на пустой поднос.       — Рисуко, — сказала Аса.       — Да?       — Ты меняешься. Не только ты — всё вокруг меняется. Хина ест. Тикако звонит дочери. Юдзи читает книги. Ты перестала резать вены.       — Я ещё не перестала, — сказала Рисуко. — Просто делаю перерыв.       — Перерыв в две недели? Для тебя это вечность.       — Может быть.       Аса допила чай, поставила чашку на стол.       — Сегодня ночью мы пойдём в лес, — сказала она. — Туда, где валун. Где плесень растёт в форме лиц. Я хочу показать тебе кое-что.       — Что?       — Своё настоящее лицо. Не то, которое видят люди. То, которое видят споры.       Рисуко почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от предвкушения.       — Хорошо, — сказала она. — Я приду.       Юдзи читал книгу с зелёной обложкой уже третий раз. Про самурая, который выбрал жизнь и пожалел. С каждым прочтением он находил что-то новое. В первый раз он злился на самурая — трус, предатель, не выполнил кодекс. Во второй раз — начал понимать. Самурай был не трусом. Он просто хотел увидеть закат. В третий раз — Юдзи закрыл книгу и заплакал.       Плакал он редко. После цунами — ни разу. Слёз не было, только ком в горле, который рассасывался через несколько минут. Но сейчас слёзы потекли сами — горячие, солёные, неудержимые. Он плакал о матери, которую не нашёл. Об отце, который умер от рака через год после цунами, сказав перед смертью: «Ты хороший сын». О доме, который смыло водой. О школе, где он учился, о друзьях, которых потерял, о девочке, в которую был влюблён в старших классах и которую так и не пригласил на свидание.       Он плакал о себе. О том, что стал санитаром в психушке, потому что не знал, куда ещё пойти. О том, что каждую ночь видит во сне воду — чёрную, холодную, бесконечную. О том, что просыпается в поту и не может заснуть до утра.       Он плакал, пока слёзы не кончились. Потом вытер лицо рукавом, встал, вышел в коридор.       Аса стояла у окна, смотрела на лес.       — Юдзи-сан, — сказала она, не оборачиваясь.       — Аса-сан.       — Вы плакали. Это хорошо.       — Почему хорошо?       — Потому что слёзы — это память. Когда мы плачем, мы выпускаем тех, кого потеряли. Хотя бы на минуту. Даём им подышать свежим воздухом.       Юдзи подошёл к окну, встал рядом. Лес был зелёным, тихим, солнечным. Кварц блестел в траве, как осколки битого стекла.       — Я никогда не говорил об этом, — сказал Юдзи. — О цунами. О матери.       — Я знаю, — сказала Аса. — Вам не нужно говорить. Я всё равно знаю.       — Это пугает, — сказал Юдзи. — Что вы знаете.       — Я знаю много страшных вещей, — сказала Аса. — Но ваша мать — не страшная. Она была хорошей женщиной. Она любила печь моти на Новый год. И всегда давала вам самый большой кусок.       Юдзи снова заплакал. Тихо, без звука, просто слёзы текли по щекам, падали на форменную куртку.       Аса не утешала. Не обнимала. Просто стояла рядом, смотрела в окно, и её присутствие было как тёплое одеяло — не убирало боль, но делало её чуть более переносимой.       — Спасибо, — сказал Юдзи, когда слёзы кончились.       — За что?       — За книгу. За слова. За то, что вы есть.       Аса кивнула. Не улыбнулась — просто кивнула.       — Возвращайтесь к работе, Юдзи-сан, — сказала она. — Хина сегодня съела три ложки риса. Это достижение. Нужно записать в карту.       Юдзи вытер лицо, кивнул, пошёл в ординаторскую.       Аса осталась у окна. Смотрела на лес, на кварц, на солнце, которое медленно поднималось над криптомериями.       — Четыреста лет, — сказала она тихо. — И я всё ещё удивляюсь, как люди могут плакать о тех, кого потеряли. Даже зная, что они никогда не вернутся.       Она коснулась пальцем стекла. Кварц за окном вспыхнул — на секунду, не больше.       — Может быть, поэтому я ещё не сошла с ума, — сказала она. — Потому что каждый день вижу, как люди любят тех, кого уже нет. И это — самое бессмертное, что есть в этом мире.       В два часа ночи Рисуко выскользнула из палаты. Хина спала — впервые без снотворного, без мытья рук перед сном. Рисуко накрыла её одеялом, постояла секунду, слушая её дыхание — ровное, спокойное. Потом вышла.       Аса ждала у задней двери. Босиком, в чёрном платье. Сегодня она была без книги — впервые Рисуко видела её с пустыми руками.       — Идём, — сказала Аса.       Они пошли в лес. Ночь была тёплой, почти летней. Луна висела низко, огромная, жёлтая, как блин из магазина. Кварц светился особенно ярко — полнолуние усиливало его пульсацию.       Тропинка была знакома. Рисуко могла бы пройти её с закрытыми глазами — каждый корень, каждый камень, каждая криптомерия. Она уже не спотыкалась. Её ступни привыкли к земле.       Валун ждал их на поляне. Большой, выше человеческого роста, весь в трещинах, покрытых плесенью. Плесень была сегодня чёрной, с фиолетовыми прожилками, и она шевелилась быстрее обычного — как будто знала, что они придут.       — Садись, — сказала Аса.       Они сели перед валуном, на мокрую землю. Аса — скрестив ноги, Рисуко — поджав колени к груди.       — Что ты хочешь показать? — спросила Рисуко.       — Своё лицо, — сказала Аса. — Но не то, которое ты видишь каждый день. То, которое скрыто под кожей. То, которое видят споры.       Она протянула руку к валуну. Плесень потянулась к ней, обвила пальцы, запястье, предплечье. Аса не двигалась. Её глаза закрылись.       — Смотри, — сказала она.       Рисуко смотрела.       Сначала ничего не происходило. Потом — плесень на валуне начала менять форму. Чёрные нити сплетались в узоры, узоры — в очертания. Рисуко видела, как появляется лицо. Не Асы — старше, с морщинами, с седыми волосами. Женское лицо, усталое, с глубокими глазами.       — Это ты? — спросила Рисуко.       — Это то, что под кожей, — ответила Аса, не открывая глаз. — Моя настоящая суть. Не возраст — возраст не имеет значения. Суть. Память. Боль.       Лицо менялось. Старуха превращалась в молодую женщину, молодая — в ребёнка. Ребёнок — в лицо, которое Рисуко узнала. Своё собственное.       — Почему я? — прошептала Рисуко.       — Потому что ты — следующая, — сказала Аса. — Необязательно. Не сейчас. Не в этом году. Но когда-нибудь ты станешь мной. Или я стану тобой. Споры не различают. Для них все люди — одна грибница.       Рисуко смотрела на своё лицо на валуне. Оно было спокойным. Не счастливым, не печальным. Просто — существующим. Как кварц. Как плесень. Как лес.       — Я не хочу быть бессмертной, — сказала Рисуко.       — Я тоже не хотела, — сказала Аса. — Но это не вопрос хотения. Это вопрос необходимости. Кто-то должен помнить. Кто-то должен хранить.       — А если я откажусь?       — Тогда я буду помнить за двоих, — сказала Аса. — И это будет тяжело. Но я справлюсь. Я справлялась уже четыреста лет. Справлюсь ещё четыреста.       Она открыла глаза. Споры под её кожей задвигались быстрее, забили о стенки вен, как птицы в клетке. Лицо на валуне исчезло, плесень успокоилась, стала просто плесенью — чёрной, влажной, без формы.       — Рисуко, — сказала Аса.       — Да.       — Я не хочу, чтобы ты становилась мной. Я хочу, чтобы ты жила. Обычной жизнью. Ела рис. Спала по ночам. Старела. Умирала. Я хочу присутствовать при этом — как свидетель. Как библиотекарь, который записывает историю чужой жизни.       — Это жестоко, — сказала Рисуко.       — Жизнь жестока, — ответила Аса. — Но в этой жестокости есть красота. Посмотри на лес. Деревья умирают. На их месте вырастают новые. Споры переходят из одного тела в другое. Ничто не исчезает. Всё трансформируется.       Она встала. Протянула руку Рисуко.       — Пошли обратно, — сказала она. — Холодает. Ты простудишься.       — Я не чувствую холода, — сказала Рисуко.       — Чувствуешь. Просто привыкла. Это не одно и то же.       Они пошли обратно, молча, держась за руки. Луна светила им в спины. Кварц мигал, как маяк, провожая их до самой лечебницы.       У задней двери Аса остановилась.       — Рисуко, — сказала она.       — Да?       — Ты спросила меня однажды, зачем я здесь. Я ответила, что мне больше некуда идти. Это была неправда.       — А правда?       — Я здесь, потому что ждала тебя. Четыреста лет. Не тебя конкретно — ту, кто сможет смотреть на плесень и не бояться. Ты первая, кто не отвёл взгляд. Ты первая, кто спросил: «Что это значит?» вместо «Как от этого избавиться?».       Аса улыбнулась. Впервые Рисуко видела её улыбку настоящей — без горечи, без иронии, без четырёхсот лет усталости. Просто улыбку.       — Ты — моя книга, Рисуко, — сказала Аса. — И я хочу дочитать тебя до конца.       Она открыла дверь, шагнула в темноту коридора.       Рисуко осталась на пороге, смотрела на лес, на луну, на кварц, который всё ещё светился, хотя они уже вернулись.       — Я не книга, — сказала она тихо. — Я — читатель.       Но Аса её уже не слышала.       Рисуко проснулась в семь утра. Солнце светило в окно, слепило глаза. Хина ещё спала — её лицо было спокойным, руки лежали поверх одеяла, чистые, забинтованные.       Рисуко встала, подошла к окну. Кварц днём был почти невидим — серые камни, вросшие в землю. Но если присмотреться, в глубине каждого кристалла тлел слабый свет — как уголёк в золе.       Она оделась, вышла в коридор. Юдзи шёл навстречу, нёс стопку чистых полотенец.       — Доброе утро, Рисуко-сан, — сказал он.       — Доброе, Юдзи-сан. Как ваша книга?       — Дочитал, — сказал он. — Самурай умер. Но перед смертью сказал, что закат был прекрасным. Стоило жить.       — А вы согласны?       — Не знаю, — сказал Юдзи. — Может быть.       Он ушёл раздавать полотенца. Рисуко пошла в библиотеку.       Аса сидела на своём обычном месте — на подоконнике, с книгой в руках. Сегодня на ней была светлая рубашка, белая, почти прозрачная. Впервые Рисуко видела её не в чёрном.       — Доброе утро, — сказала Рисуко.       — Доброе, — сказала Аса. — Ты сегодня рано.       — Не спалось.       — Кошмары?       — Нет, — сказала Рисуко. — Сны. Обычные. Я бежала по полю. Трава была высокой, жёлтой. Горы на горизонте. И я бежала босиком и смеялась. Я не помню, когда в последний раз смеялась во сне.       Аса закрыла книгу, положила на подоконник.       — Это хороший знак, — сказала она. — Твои сны возвращаются. Это значит, что ты снова начинаешь жить.       — Я боюсь, — сказала Рисуко.       — Чего?       — Что это ненадолго. Что завтра я проснусь и снова захочу резать вены. Что амитриптилин перестанет работать. Что споры уйдут из моего тела и я останусь одна. С пустотой.       — Споры не уходят, — сказала Аса. — Они ждут. Они всегда ждут. Иногда — годами. Иногда — десятилетиями. Они терпеливые.       Она встала, подошла к Рисуко, взяла её за руки. Пальцы были тёплыми. Обычное человеческое тепло.       — Я тоже буду ждать, — сказала Аса. — Если тебе станет плохо — я буду рядом. Если захочешь резать — я дам тебе свою руку. Режь меня. Я не чувствую боли так, как ты. Но я почувствую твою боль. И разделю её.       Рисуко посмотрела на свои руки в руках Асы. Шрамы были бледными, почти незаметными. Новых порезов не было. Две недели. Самая длинная пауза за последние два года.       — Не надо резать, — сказала Рисуко. — Я справлюсь.       — Знаю, — сказала Аса. — Ты сильная. Ты всегда была сильной. Просто забыла об этом.       Они стояли в библиотеке, среди книг, которые пахли гвоздикой и старой бумагой. За окном светило солнце. Кварц спал. Плесень в часовне росла, складываясь в новые узоры, новые лица, новые истории.       Грибница жила своей жизнью.       А Рисуко — своей.