Кварцевая плесень

      Луна висела над лесом как раскрытая рана. Рисуко знала этот свет — не серебряный, как в стихах, а белый, выбеленный, мертвенный. Кварц под ним не светился — он горел. Кристаллы пульсировали так сильно, что воздух вокруг них дрожал, как над раскалённым асфальтом.       Она вышла из палаты в час ночи. Не потому, что Аса позвала — потому что споры заговорили. Впервые она услышала их не как шёпот на грани слуха, а как голоса. Чёткие, раздельные, на языке, которого она не знала, но понимала каждое слово.       «Иди. Иди. Иди».       Хина спала. Рисуко накрыла её одеялом, поправила бинты на пальцах. Вышла. Коридор был пуст. Тикако спала на посту, уронив голову на сложенные руки, рядом с ней догорала электронная сигарета. Рисуко прошла мимо, не дыша.       Аса ждала у задней двери. Не одна. С ней был Юдзи.       Санитар стоял, прислонившись к косяку, его лицо было серым, глаза — чёрными. Не в переносном смысле — чёрными, без белков, без радужки. Две дыры в лице, в которых отражался лунный свет.       — Что с ним? — спросила Рисуко.       — Он выпил моей крови, — сказала Аса. — Не всю. Три капли. Он попросил. Сказал, что хочет увидеть мать.       — Ты дала?       — Да. Он взрослый человек. Сам принял решение.       Юдзи моргнул. Глаза вернули нормальный цвет — карие, усталые, с красными прожилками.       — Я видел её, — сказал он. Голос был чужим — скрипучим, как несмазанная петля. — Она стояла на крыше школы. Вода поднималась. Она не кричала. Она смотрела на меня и улыбалась. Чёрт возьми, она улыбалась.       Он засмеялся. Смех был сухим, безрадостным.       — Я думал, она звала на помощь. А она просто прощалась. Восемь лет я думал, что не успел. А она даже не ждала. Она знала, что умрёт. И улыбалась.       — Юдзи-сан, — сказала Аса. — Идите спать. Завтра вам будет плохо. Кровь даёт видения, но забирает силы.       — Не хочу спать, — сказал Юдзи. — Хочу ещё.       — Нельзя. Три капли — предел. Ещё одна — и вы станете зависимы. Будете пить мою кровь каждую ночь, пока не высохнете. Идите.       Она сказала это спокойно, но в её голосе было что-то, от чего Юдзи послушался. Он развернулся и ушёл в коридор, шатаясь, как пьяный.       Рисуко смотрела ему вслед.       — Он умрёт? — спросила она.       — Нет, — сказала Аса. — Но будет страдать. Головные боли, тошнота, бессонница. Три дня. Потом пройдёт.       — Зачем ты дала ему кровь?       — Он попросил, — повторила Аса. — Я не отказываю, когда просят увидеть мёртвых. Это единственное, что я могу дать. Правда о том, что случилось. Даже если она причиняет боль.       Она открыла дверь, шагнула в ночь. Рисуко пошла за ней.       Лес сегодня был другим. Не тихим, не уютным — враждебным. Ветви криптомерий тянулись к ним, как пальцы, стволы трещали, хотя ветра не было. Кварц светился так ярко, что Рисуко видела свою тень — резкую, чёрную, как вырезанную из бумаги.       — Споры волнуются, — сказала Аса. — Они чувствуют, что сегодня будет жатва.       — Жатва?       — Смерть. Споры любят смерть. Особенно насильственную. Чем больше боли — тем вкуснее воспоминания.       Они вышли к часовне. Дверь была открыта — не приоткрыта, а распахнута настежь, как рот кричащего.       Внутри горел свет. Не лунный — кварцевый, белый, режущий глаза.       На алтаре лежал человек.       Рисуко не сразу узнала его. Одежда была разорвана, лицо разбито — один глаз заплыл, губа рассечена, из носа текла кровь, уже засохшая, чёрная. Но по форме головы, по родинке на шее она поняла.       — Тикако, — прошептала она.       — Она хотела увидеть дочь, — сказала Аса. — Настоящую. Не ту, которая звонит по телефону, а ту, которая внутри. Я дала ей кровь. Две капли. Этого достаточно, чтобы увидеть, но недостаточно, чтобы стать зависимой.       — Что с ней случилось?       — Споры. Когда я даю кровь, споры в моём теле активируются. Иногда они выходят наружу. Не спрашивай меня, как это работает — я сама не знаю. Но они напали на Тикако. У неё в крови был никотин. Споры не любят никотин. Они атакуют.       Аса подошла к алтарю, положила руку на лоб Тикако. Та не двигалась. Глаза открыты, смотрят в потолок, не моргают.       — Она жива? — спросила Рисуко.       — Да. Но не надолго. Споры разъедают её изнутри. Я могу остановить это, если выпью её кровь. Заберу споры обратно. Но тогда она станет пустой. Овощем. Тело будет жить, а разум — нет.       — А если не выпьешь?       — Она умрёт через час. Медленно, больно. Споры будут пожирать её нервную систему, одну клетку за другой. Она будет в сознании до самого конца.       Рисуко смотрела на Тикако. На её разбитое лицо, на чёрную кровь, на глаза, которые видели что-то, чего Рисуко не могла увидеть.       — Что она там, внутри? — спросила Рисуко.       — Видит дочь, — сказала Аса. — Маленькую, пятилетнюю. Они на фестивале, едят сладкую вату. Дочь смеётся, пачкает лицо, бегает между людьми. Тикако догоняет её, поднимает на руки. Дочь говорит: «Мама, я тебя люблю». Тикако плачет. Дочь вытирает её слёзы пальцем. Говорит: «Не плачь, мама. Я всегда буду с тобой».       — Это воспоминание?       — Это мечта. То, что Тикако хотела бы пережить снова. Споры дают ей это. Но плата — жизнь.       — Останови это, — сказала Рисуко. — Выпей её кровь. Пусть живёт. Даже если овощем.       — Не могу, — сказала Аса. — Она просила не трогать. Сказала: «Если я умру, дай мне умереть. Не делай из меня растение. Я слишком много видела растений в своей жизни». Аса убрала руку со лба Тикако. Та продолжала смотреть в потолок, не моргая.       — У нас есть час, — сказала Аса. — Можешь побыть с ней. Поговорить. Она тебя слышит. Не понимает — но слышит.       Рисуко села на пол рядом с алтарём. Взяла руку Тикако — холодную, с жёлтыми пятнами от никотина на пальцах.       — Тикако-сан, — сказала она. — Спасибо вам. За то, что не делали вид, что всё будет хорошо. За то, что говорили правду. За то, что курили за углом и не боялись, что кто-то увидит.       Тикако не ответила. Её губы шевельнулись — раз, другой. Без звука.       — Она говорит с дочерью, — сказала Аса. — Прощается.       Рисуко сжала руку Тикако. Сжала так сильно, что кости захрустели. Тикако не почувствовала.       — Я не хочу, чтобы она умирала, — сказала Рисуко.       — Никто не хочет, — сказала Аса. — Но все умирают. Я — нет. Но я — исключение. Исключения подтверждают правила.       — Ты можешь сделать её исключением? Заразить? Сделать такой, как ты?       — Могу, — сказала Аса. — Но она не хочет. Мы говорили об этом. Тикако сказала: «Я не хочу жить вечно. Я хочу отдохнуть».       Аса села рядом с Рисуко, на холодный каменный пол. Положила голову ей на плечо.       — Я тоже устала, — сказала она. — Не так, как Тикако. По-другому. Мне не нужен отдых — мне нужен смысл. Четыреста лет я искала его. И нашла только в одном: в момент смерти, когда человек смотрит на того, кого любит. В этом есть всё. Любовь, страх, сожаление, надежда. Вся жизнь в одной секунде.       — Ты поэтому даёшь людям кровь? Чтобы смотреть на их смерть?       — Я даю им возможность увидеть тех, кого они потеряли, — сказала Аса. — А смерть приходит сама. Я не зову её. Но и не отгоняю.       Они сидели молча. Тикако дышала — редко, с хрипом, как будто воздух с трудом проходил через лёгкие.       Через сорок минут её дыхание остановилось.       Глаза остались открытыми. В них застыло отражение дочери — маленькой, смеющейся, в розовом платье.       — Она умерла, — сказала Аса.       — Знаю, — сказала Рисуко.       Она не плакала. Внутри было пусто — не больно, не страшно, просто пусто. Как в комнате, из которой вынесли мебель.       — Что теперь? — спросила она.       — Теперь я выпью её кровь, — сказала Аса. — Пока она ещё тёплая. Споры уйдут из её тела в моё. И мы похороним её в лесу. По обычаю ордена.       — Как хоронят?       — Кладут на кварц, засыпают землёй. Не в гробу — просто в земле. Чтобы тело стало частью леса. Чтобы споры могли перейти в новые кристаллы.       Аса встала, наклонилась над телом Тикако. Её зубы — Рисуко впервые видела их — были острыми, как иглы, расположенными не в один ряд, а в два, как у акулы. Она прокусила шею Тикако. Кровь потекла чёрной струёй.       Аса пила долго. Почти десять минут. Её тело светилось изнутри — сквозь кожу было видно, как споры двигаются, перекачивая кровь из одного тела в другое.       Когда она закончила, шея Тикако была чистой — ни раны, ни следа. Только бледная кожа.       — Она теперь во мне, — сказала Аса. — Я буду помнить её до конца своих дней.       — А я? — спросила Рисуко. — Я буду помнить?       — Ты — человек, — сказала Аса. — Люди забывают. Это их защита от безумия. Ты забудешь её лицо через год. А через пять — забудешь, как её звали. Это нормально.       — Я не хочу забывать.       — Хочешь — запомни, — сказала Аса. — Но это будет больно. Каждый раз, когда ты вспомнишь Тикако, тебе будет больно. Как от удара ножом.       — Я привыкла к боли, — сказала Рисуко.       — Знаю, — сказала Аса. — Поэтому ты здесь.       Они похоронили Тикако на рассвете. Рисуко копала землю руками — Аса сказала, что лопата повредит корни. Земля была холодной, влажной, с вкраплениями кварца. Кристаллы впивались в ладони, резали кожу, но Рисуко не останавливалась.       Когда яма была готова, они положили Тикако на дно. Аса разрыла руками ещё глубже, обнажила крупные кристаллы кварца, уложила тело так, чтобы оно касалось камней.       — Споры возьмут то, что им нужно, — сказала Аса. — Остальное станет землёй.       Они засыпали яму. Рисуко придавила землю ладонями, пригладила.       — Нужен камень? — спросила она. — С надписью?       — Нет, — сказала Аса. — Лес запомнит. Лес помнит всех.       Они стояли над могилой, пока солнце не поднялось выше криптомерий. Птицы запели. Кварц потускнел, спрятал свой свет до следующей ночи.       — Пошли, — сказала Аса. — Скоро завтрак. Тикако не придёт. Все спросят, где она. Ты будешь молчать.       — А ты?       — Я скажу правду, — сказала Аса. — Ту, которую они смогут услышать. Остальное — домыслят сами.       Они пошли к лечебнице. Рисуко шла босиком, не чувствуя холода, не чувствуя острых камней. Внутри пульсировало что-то новое — не жизнь, не смерть, не боль. Что-то между. Споры.       Они вошли в неё, пока она копала могилу. Через порезы на ладонях. Через воздух. Через близость Асы.       Теперь они были в ней. Спали. Ждали.       Рисуко знала это. И не боялась.       Завтрак был тихим. Стол Тикако пустовал. Над ним никто не сидел, но тарелка с рисом стояла — по привычке.       Хина съела пять ложек. Не потому, что была голодна — потому что Рисуко сидела рядом и держала её за руку. Каждый раз, когда Хина хотела встать и пойти мыть руки, Рисуко сжимала её пальцы и говорила:       — Ещё одну ложку. Пожалуйста.       Хина ела. Трясущимися руками, с закрытыми глазами, но ела.       Юдзи не пришёл. Он лежал в подсобке, свернувшись калачиком, и смотрел в стену. Голова раскалывалась, перед глазами плыли круги. Он видел мать — не в воспоминаниях, а наяву. Она сидела на краю его койки и улыбалась.       — Ты хороший сын, — говорила она. — Я горжусь тобой.       Юдзи знал, что это галлюцинация. Но он улыбался в ответ.       — Я скучаю, — сказал он.       — Я знаю, — ответила мать. — Я тоже.       Она растаяла, когда солнце поднялось выше. Юдзи закрыл глаза и заплакал. В этот раз — без кома в горле.       Аса не пришла в столовую. Сидела в библиотеке, смотрела в окно. Книга лежала на коленях закрытая.       Она думала о Тикако. О её последних словах — не громких, не пафосных, просто: «Спасибо, что дала увидеть её. Передай Рисуко, что она хорошая. Но не говори, что я это сказала. Не люблю, когда при жизни хвалят».       Аса передала. Рисуко кивнула, ничего не ответила.       После завтрака Рисуко пришла в библиотеку. Села напротив Асы.       — Тикако хотела, чтобы ты кое-что получила, — сказала Аса.       Она протянула Рисуко пачку сигарет. «Mild Seven», наполовину полную.       — Она хотела, чтобы ты сожгла их. В часовне. Как благовония.       — Зачем?       — Она сказала: «Я не верю в богов. Но если они есть — пусть понюхают мой табак. И знают, что я курила до последнего».       Рисуко взяла пачку. Сигареты были тёплыми — как будто Тикако держала их в руках минуту назад.       — Сегодня ночью, — сказала Рисуко. — Я сожгу их.       — Я пойду с тобой, — сказала Аса.       Они сидели молча. Кварц за окном светился тускло, дневным светом, но Рисуко видела его пульсацию. Чётко, как собственное сердцебиение.       Споры внутри неё проснулись.       Они были голодны.       Ночью Рисуко проснулась от голода. Не того, который утоляют рисом или супом — другого, глубокого, идущего из костей. Желудок урчал, но Рисуко знала: еда не поможет. Ей нужна была не еда.       Она встала, прошла в коридор. Аса ждала у задней двери.       — Ты чувствуешь, — сказала Аса. Не спросила — утвердила.       — Что это?       — Голод. Первый этап. Споры просыпаются и требуют пищи. Не пищи — крови. Эмоций. Боли.       — Я не буду пить кровь, — сказала Рисуко.       — Будешь, — сказала Аса. — Не сегодня. Не завтра. Но будешь. Голод сильнее тебя. Он сильнее меня. А я борюсь с ним четыреста лет.       Она открыла дверь. Лес был чёрным, безлунным. Кварц не светился — он кипел. Кристаллы пульсировали так часто, что сливались в сплошной белый шум.       — Я привела тебя сюда не просто так, — сказала Аса. — Я хочу, чтобы ты попробовала. Не кровь человека — кровь животного. В лесу есть олени. Мы найдём одного. Ты убьёшь его и выпьешь.       — Я не убийца.       — Ты — человек, — сказала Аса. — Все люди убийцы. Одни убивают животных, другие — себя, третьи — время. Не будь ханжой.       Они пошли в лес. Аса вела Рисуко за руку — не потому, что та могла заблудиться, а потому, что без этого контакта Рисуко падала. Ноги не слушались, голова кружилась, перед глазами плыли пятна.       — Терпи, — сказала Аса. — Первый раз самый трудный. Потом привыкнешь.       Они вышли на поляну, где Рисуко никогда не была. В центре поляны стоял олень. Крупный, с ветвистыми рогами, с белым пятном на лбу. Он не убегал. Стоял и смотрел на них чёрными глазами.       — Он больной, — сказала Аса. — Споры уже в нём. Он умрёт через день-два. Ты избавишь его от мучений.       — Он не выглядит больным.       — Споры не всегда видны, — сказала Аса. — Они внутри. Точат его изнутри.       Она протянула Рисуко нож. Не кухонный — кварцевый, прозрачный, с лезвием, которое светилось в темноте.       — Режь горло, — сказала Аса. — Глубоко. Одним движением.       Рисуко взяла нож. Рука дрожала. Она подошла к оленю — тот не двинулся, только моргнул. Тёплое дыхание коснулось её лица, пахло травой и чем-то сладким.       — Прости, — сказала Рисуко.       Она полоснула по горлу.       Кровь хлынула тёплой струёй, забрызгала лицо, руки, грудь. Олень не закричал — только вздохнул, как вздыхают перед сном. И рухнул на колени, потом на бок. Глаза остались открытыми, смотрели в небо.       — Пей, — сказала Аса. — Быстро. Пока кровь горячая.       Рисуко упала на колени рядом с оленем. Приникла губами к ране. Кровь была тёплой, солёной, с металлическим привкусом. И — сладкой. Как будто в неё добавили сахар.       Она пила. И пила. И не могла остановиться.       Споры внутри неё проснулись окончательно. Они пели, плясали, впитывали чужую жизнь, превращали её в энергию, в память, в боль.       Рисуко видела жизнь оленя. Как он родился на рассвете, как учился стоять на тонких ногах, как впервые побежал за матерью. Как нашёл самку, как дрался с другим самцом за неё, как проиграл, как уходил в глубь леса, одинокий и хромой. Как съел ядовитый гриб и заболел. Как споры вошли в него через желудок и начали пожирать изнутри.       — Он хотел умереть, — сказала Рисуко, отрываясь от раны. Кровь текла по подбородку, по шее, по груди.       — Да, — сказала Аса. — И ты помогла ему.       — Я убила его.       — Ты дала ему смерть, которую он выбрал. Это не убийство. Это — жертва.       Рисуко посмотрела на свои руки. Красные, в крови, с порезами от кварца. Она лизнула палец. Кровь была вкусной. Самой вкусной вещью, которую она пробовала в жизни.       — Что со мной происходит? — спросила она.       — Ты становишься мной, — сказала Аса. — Не полностью. Не сейчас. Но споры уже в тебе. Они будут расти. Изменять тебя. Ты перестанешь чувствовать холод. Потом — голод. Потом — усталость. А потом — боль.       — Я не хочу переставать чувствовать боль.       — Знаю, — сказала Аса. — Но спорам всё равно. Они делают то, для чего родились. Они хранят память. А память не бывает без боли.       Аса помогла Рисуко встать. Они пошли обратно к лечебнице, оставив оленя на поляне. К утру от него останутся только кости — споры съедят всё остальное.       Рисуко шла и чувствовала, как внутри неё пульсирует новая жизнь. Не её — чужая. Оленья. Тёплая, дикая, свободная.       Она улыбнулась. Впервые после смерти Тикако.       — Я хочу ещё, — сказала она.       — Знаю, — сказала Аса. — Поэтому я здесь.       На следующее утро Хина не вышла к завтраку.       Рисуко нашла её в палате. Хина сидела на кровати, сжимая в руках своё отражение в маленьком карманном зеркале. Глаза — пустые, руки — трясутся.       — Хина-сан, — сказала Рисуко.       — Я видела, — сказала Хина. — Ты приходила ночью. Вся в крови. Я не спала. Я видела. Рисуко молчала.       — Ты убила животное, — сказала Хина. — Я слышала его крик. У оленей нет голосовых связок, они не кричат. Но я слышала. Он кричал внутри меня. Споры показали.       Она подняла глаза. В них не было страха — было что-то другое. Понимание.       — Я тоже хочу, — сказала Хина. — Я хочу попробовать. Кровь. Я хочу перестать бояться грязи. Если споры могут это сделать — пусть.       — Это не так работает, — сказала Рисуко. — Споры не убирают страх. Они делают его громче.       — Я хочу громче, — сказала Хина. — Тишина хуже.       Она встала, подошла к Рисуко, взяла её за руку — грязную, не мытую, не забинтованную. Пальцы Хины были красными, облезшими, с открытыми ранами.       — Приведи Асу, — сказала Хина. — Я хочу поговорить с ней.       Рисуко привела. Аса вошла в палату, села на кровать Хины, сложила руки на коленях.       — Вы уверены? — спросила Аса.       — Я старая, — сказала Хина. — Мне пятьдесят два. Мои дети меня не навещают. Муж умер. Я мою руки по сто раз на дню и не чувствую их. Споры дадут мне что-то другое? Новую жизнь? Новый страх?       — Они дадут вам память, — сказала Аса. — Чужие смерти. Чужую боль. Вы будете чувствовать то, что чувствовали другие. Грязь станет неважной — потому что по сравнению с чужой агонией грязь — ничто.       — Дайте, — сказала Хина.       Аса посмотрела на Рисуко. Та кивнула.       Аса поднесла запястье к губам, прокусила кожу. Кровь потекла чёрной струйкой.       — Пейте, — сказала она.       Хина приникла к ране, как младенец к груди. Пила жадно, захлёбываясь, кашляя, но не отрываясь.       Через минуту она упала на кровать. Глаза закатились, тело забилось в конвульсиях.       — С ней всё в порядке? — спросила Рисуко.       — Да, — сказала Аса, зажимая рану на запястье. — Споры входят в неё. Она будет спать сутки. Когда проснётся — больше не будет мыть руки. Или будет мыть ещё чаще. Я не знаю. Это всегда лотерея.       Они вышли из палаты, оставив Хину в судорогах. Рисуко закрыла дверь.       — Ты стала другой, — сказала Аса. — После оленя. Меньше боишься.       — Я поняла, что бояться нечего, — сказала Рисуко. — Смерть — это просто переход. Из одного тела в другое. Из крови в споры. Из спор в кварц.       — Ты говоришь как монах ордена, — сказала Аса.       — Может быть, я им и была, — сказала Рисуко. — В прошлой жизни. Или в будущей. Или сейчас. Я не знаю. Споры путают время.       Аса улыбнулась. Настоящей улыбкой.       — Ты быстро учишься, — сказала она.       — У меня хороший учитель, — сказала Рисуко.       Они пошли в библиотеку. Кварц за окном горел ровно. Лес шумел. Жизнь продолжалась.       Даже после смерти.