Близнецы и мутная вода

      Через неделю Мики возвращается.       Юки узнаёт её по шагам — резиновая подошва скребёт по линолеуму в коридоре, как кошка, которая хочет внутрь. Рё в это время моет картошку на кухне — одной рукой, придерживая клубень культей. Картошка падает в раковину трижды. Рё матерится так, что стены вибрируют.       — Гости, — говорит Юки, не открывая глаз.       — Кто?       — Та самая. С вейпом.       Рё вытирает руку о штаны. Идёт к двери. Открывает — и правда Мики. Только другая: волосы собраны в пучок, на лице синяк под левым глазом — свежий, жёлто-фиолетовый, как осенний лист. Розовый костюм заменён на чёрный свитер — горло, длинные рукава. Она курит обычную сигарету — вейп, наверное, сломался.       — Привет, уроды, — говорит она. Голос севший.       — Кто тебя? — Рё пропускает её внутрь. Не обнимает. Не жалеет. Просто впускает.       — Кэнто вернулся. Условно-досрочно. Сказал, что соскучился. — Мики садится на пол, прямо у порога. Прислоняется спиной к стене. — Я сказала, что больше не его. Он сказал, что это мы ещё посмотрим. Ударил. Я упала. Ушла.       Юки смотрит на неё из коляски. В голове — холодная злость. Такая, от которой немеют кончики пальцев.       — Он знает, где мы живём?       — Нет. Я сказала, что вы из Токио. Он поверил — тупой, как пробка. — Мики выдыхает дым в потолок. — Можно я здесь побуду? Пару дней. Я не буду мешать.       — Мешать — это единственное, что ты умеешь, — говорит Рё, но садится рядом с ней на пол. Их плечи касаются. — Оставайся.       Юки разворачивает коляску к окну. В щель между занавесками видно серое небо и кусок парковки. Там какая-то женщина выгуливает ребенка в коляске — маленького, орущего, красного. «Хорошо ей, — думает Юки. — Может толкать. А я сам — как тот ребёнок. Только никто не толкает».       Три дня проходят, как вода сквозь пальцы.       Мики спит на полу — на старом футоне, пахнущем пылью и Рё. Отказывается от кровати: «Не хочу мешать вашему инцесту», — и смеётся. Синяк под глазом меняет цвет — на зелёный, потом на жёлтый. Она не плачет ни разу.       Рё по ночам не спит. Юки слышит, как он ходит по кухне — шаркающие шаги, открывает аптечку. Звякают блистеры.       На третью ночь Юки не выдерживает.       — Рё. Ты там колёса жрёшь?       Тишина. Потом — шаги ближе. Рё садится на край его кровати. В темноте его лицо — как маска: глаза блестят, губы сжаты.       — Фентанил. Пластырь. Резал на четвертинки. Чтобы растянуть. — Голос спокойный, как у диктора прогноза погоды. — Не парься. Маленькие дозы.       — Ты клялся.       — А ты клялся, что не будешь писать порно за еду. И что? — Рё пожимает плечами. Культя дёргается. — Мир говно, Юки. А я хочу спать. По-настоящему. Без снов, без криков, без того, чтобы слышать, как ты в туалете плачешь.       Юки молчит. В груди — комок, как колючая проволока.       — Я не плачу, — говорит он наконец.       — Плачешь. Каждую ночь. Думаешь, я не слышу? Ты в подушку, сука, носом хлюпаешь. Я всё слышу. У меня слух как у летучей мыши. Дар инвалида.       — Иди на хуй.       — Иду. — Рё встаёт. — Спокойной ночи, брат.       Он уходит. Юки остаётся один. Смотрит в потолок — там уже не лужа от фонаря, а просто темнота. Глубокая, как колодец.       Мики уходит на второй неделе.       Возвращается через день. С вейпом, с новым синяком — на скуле, и с рюкзаком, полным консервов и пасты.       — Кэнто ждёт у моего дома. Я переночую у вас. Навсегда.       — Навсегда — это громко сказано, — замечает Юки.       — Хорошо. До тех пор, пока я не надоем.       Она варит пасту. Рё репетирует открыть банку с тунцом одной рукой — получается, но порез на пальце (том самом, где нет двух фаланг). Кровь капает в раковину. Мики заклеивает пластырем — красным, с котятами.       — Детский, — говорит она. — Прости.       — Похуй, — Рё смотрит на свою культю. — Мне и не такое заклеивали.       Они едят на полу, вокруг коляски Юки. Тесно. Спины касаются друг друга. Паста пресная — соли нет, кончилась. Мики посыпает перцем. Рё давится, кашляет, но не выплевывает.       — Слушайте, — говорит Мики жуя. — А давайте съебём отсюда? На юг. В Кагосиму. Там тепло, море, и никто не найдёт.       — На что? — Рё отодвигает тарелку. — У меня в кармане — мелочь на сигареты. У него, — кивок на Юки, — гонорар за рассказ о лесбиянках в бассейне. Мы богаты, как церковные крысы.       — У мамы есть деньги, — тихо говорит Юки.       Оба смотрят на него. Мать — табу. Он произнёс это слово вслух впервые за два года.       — Она умерла, — добавляет Юки. — Сегодня утром. Мне позвонили из больницы Осаки. Рак.       Тишина. Только холодильник гудит.       Рё роняет вилку. Звук — как выстрел в подушку.       — Как — умерла? — Голос чужой, детский. — Она не могла... Она же... Она же обещала...       — Что обещала? — Мики смотрит то на одного, то на другого. — Что обещала, Рё?       — Ничего. — Рё встаёт. Идёт на кухню. Звякает аптечка. — Она ничего не обещала. Она просто ушла. Как все.       Юки сжимает подлокотники коляски. Костяшки белеют.       — Похороны завтра. В одиннадцать. Поезд в восемь утра. Я купил билеты — кредиткой, которую она оставила. Три места.       — Я не поеду, — говорит Рё из кухни.       — Поедешь.       — Не поеду.       — Рё. — Юки повышает голос. Впервые за месяц. — Она родила нас. Кормила грудью. Меняла наши подгузники. А потом — меняла мои катетеры, когда я уже не мог сам. Она имела право устать. Имела право умереть. А ты имеешь право попрощаться. Мы едем. Мики молчит. Смотрит в тарелку.       Рё выходит из кухни. В руке — пластырь. Фентанил. Наполовину использованный.       — Если я поеду, — говорит он, — я сожру это всё. В поезде. Прямо при тебе.       — Я не буду тебя останавливать, — отвечает Юки. — Просто будь рядом.       Они смотрят друг на друга. Двадцать шесть лет. Две инвалидности. Одна мать, которая не смогла их любить. Или смогла — но неправильно.       — Ладно, — Рё разрывает пластырь пальцами. Клочки падают на пол. — Ладно, блядь. Едем.       Поезд «Синкансэн» на Осаку отходит в 7:45.       Мики толкает коляску Юки через турникет — Рё рядом, с рюкзаком и её рюкзаком в придачу. Носильщик помогает зайти в вагон — специальное место для инвалидов, у двери туалета.       Юки смотрит в окно. Мелькают дома, поля, антенны. Город — пригород — пустота.       — Я никогда не была в Осаке, — говорит Мики. Жует яблоко — единственное, что нашла в холодильнике. — Там вкусно кормят?       — Там наша мать в крематории, — отвечает Рё. — Не думаю, что меню богатое.       — Заткнись, — говорит Юки без злобы.       Рё затыкается. Но через пять минут начинает дышать часто — как собака после пробежки.       — Рё, — Мики трогает его за плечо. — Ты белый как бумага.       — Пластырь снял. Ломка. — Он вытирает пот со лба. Трясутся руки. Та, которая есть. — Ничего. Перетерплю.       Юки протягивает ему свою бутылку с водой. Рё пьёт жадно, проливая на футболку.       — Ты похож на мокрую курицу, — говорит Юки.       — А ты — на дохлую рыбу. Мы семья.       Мики хихикает. Но смотрит в окно. Там — её отражение. Синяк под глазом уже почти жёлтый.       Крематорий на окраине. Серое здание, похожее на гараж. Никаких цветов — только венок от профсоюза, где мать работала упаковщицей конфет. Мать — Мисако, пятьдесят один год, а выглядит на все семьдесят. Рак поджелудочной сожрал её за полгода.       Гроб открыт. Юки отказывается подъезжать близко — остаётся у входа, в коляске, за порогом. Смотрит с расстояния.       Рё подходит. Стоит, опустив плечи.       Мики рядом — как тень.       В гробу — лицо, которое они знали. Только хуже. Желтое, восковое, губы синие. Волосы — седые, хотя она красила их в каштановый три месяца назад.       — Она похожа на куклу, — говорит Рё. — Дешёвую.       — Не начинай, — шепчет Мики.       — А чё? Она и была куклой. Спиной к нам повернулась. — Рё шмыгает носом. Не плачет. Но близко.       Священник читает сутру — монотонно, как запись автоответчика. Кроме братьев, Мики и сантехника (того самого, из сна Рё — лысый, в мятом пиджаке), никого нет. Сантехник плачет в платок — беззвучно, как ребёнок, которого бьют, но он боится кричать.       — Спал с ней, значит, — бормочет Рё.       — Не осуждай, — говорит Мики. — Может, он её любил.       — А мы нет?       — А вы — да. Поэтому вам больнее.       Рё замолкает.       Когда гроб задвигают в печь, Юки чувствует запах. Не гари — чего-то сладкого, как цветы сакуры, смешанные с формалином.       Он знает, что это дух матери.       Никому не говорит.       Обратно в поезде Рё выпивает три банки пива и засыпает на плече у Мики. Она гладит его по голове — медленно, как будто он кот.       — Он хороший, — говорит она Юки. — Просто сломанный.       — Мы все сломанные, — отвечает Юки. — Вопрос — можно ли нас склеить.       — А можно?       Он смотрит на свои ноги. Они не чувствуют ничего. Но болят — фантомно, как память о том, чего уже нет.       — Не знаю, — говорит он. — Попробуем.       Мики сжимает его руку — сухую, горячую.       — Тогда я с вами, — шепчет она. — До конца.       Поезд входит в тоннель. Становится темно. Юки закрывает глаза.       Через три дня они узнают, что Кэнто нашёл их адрес.