Глава 5. Поезд на юг
19 мая 2026 г., 19:30
«Синкансэн» на Кагосиму отходит в 11:47.
Они занимают три места у окна в конце вагона — места для пассажиров с ограниченными возможностями. Юки остается в коляске, потому что пересаживаться на сиденье слишком сложно: ноги не гнутся, поясница затекла. Проводник приносит ремень, чтобы зафиксировать коляску. Делает это быстро, профессионально, не глядя в глаза.
— Спасибо, — говорит Мики. Проводник кивает и уходит.
Рё падает на сиденье как мешок с цементом. Лицо — опухоль на опухоли. Губа разбита в трёх местах, зубов не хватает двух — верхний резец и клык. Он выглядит как боксер, который проиграл не бой, а всю карьеру сразу. Но глаза живые — бешеные, синие, как у сиамского кота.
— Дайте мне чего-нибудь пожрать, — говорит он. — Я сдохну с голоду.
Мики открывает рюкзак — там палка колбасы, нарезанная кривыми кусками (резала полторашкой, потому что ножа не нашла), рис с овощами из ларька, две банки пива «Асахи» и одна «Кирин». Пластиковые стаканчики.
— Не помрёшь, — Мики суёт ему колбасу прямо в рот. Рё жуёт — медленно, через боль. Кровь проступает на губе. Он не вытирает.
Юки смотрит в окно. Станция — платформа, люди, оранжевый жилет работника, торопливые ноги. Девушка в школьной форме бежит с чемоданом на колёсиках — одно оторвано, чемодан прыгает по плитке как больной кузнечик. Её никто не встречает.
— Когда мать умерла, — говорит Юки, — она что-то сказала медсестре. Я потом перезвонил. Медсестра сказала: «Ваша мама попросила передать, что ей жаль. Не уточнила чего». Я думал — может, жаль, что уехала. А потом понял: ей жаль, что она вообще нас родила.
— Классная мамаша, — Мики откусывает колбасу. Жуёт громко, с чавканьем. — Моя тоже. Она меня с шести лет водила к психиатру. Говорила: «Моя дочь сломалась. Почините». А врачи говорили: «Мадам, ваша дочь не сломана. Она просто такой родилась». Знаешь, что мама ответила? «Тогда заберите её обратно. В роддом. Обратно в живот».
— И что ты? — спрашивает Рё.
— Я забила. Ушла в шестнадцать. К Кэнто. — Она горько усмехается. — Из огня да в полымя.
Юки сжимает её ладонь. Рука холодная, с заусенцами. Ногти обкусаны до крови.
— Теперь ты с нами, — говорит он. — Это тоже огонь. Но хотя бы не скучно.
Поезд трогается. Сначала плавно, потом набирает скорость. Город остаётся сзади — серые крыши, антенны, реклама с идолом, который улыбается так, будто его никто никогда не бил.
Через час Рё засыпает. Не по-настоящему — тело проваливается в дремоту, но голова мотается из стороны в сторону, пальцы судорожно сжимают подлокотник. Ему снится что-то плохое — видно по тому, как дёргаются веки, как по губам пробегает что-то похожее на стон.
Мики сидит рядом, смотрит в телефон. Сети отключены — нет сигнала в тоннеле. Она листает старые фотографии. Вот ей шестнадцать: розовые волосы, пирсинг в носу, на шее — синяк в форме отпечатка пальца. Вот восемнадцать: выпускной, она в кимоно, рядом — никто. Вот двадцать: больничная палата, она показывает язык в камеру, на руке — капельница.
— Знаешь, — говорит она тихо, чтобы не разбудить Рё, — я пробовала покончить с собой. Три раза. Первый — в пятнадцать, порезы. Мать нашла, обозвала дурой, заклеила пластырем. Второй — в двадцать, таблетки. Кэнто привёз в больницу, сказал врачам, что я случайно перепутала лекарства. Третий... — она замолкает. — Третий не считаю. Просто вскрыла вены, но не глубоко. Сама зашила. Нитками. Синими.
Юки смотрит на её руки. На левом запястье — старые шрамы, белые, похожие на линии на карте метро.
— А сейчас? — спрашивает он.
— Сейчас? — Мики пожимает плечами. — Сейчас мне есть из-за чего жить. Вы двое. Вы как... как собаки, которых никто не хотел брать из приюта. А я тоже никто не хотела брать. Мы приют друг для друга.
Юки хочет сказать что-то умное, но в голове пусто. Только шум поезда и запах колбасы.
— Мики, — говорит он. — А ты...
— А ты не бойся, — перебивает она. — Я не влюблена в вас. Я просто... я не знаю. Мне хорошо рядом. Как будто я тоже инвалид. Только по голове.
Поезд выезжает из тоннеля. Снаружи — поле, зелёное, бесконечное, с редкими домиками. Небо — серое, но в просветах — синее.
К вечеру Рё просыпается. Ломка — фентанил выходит из организма, и тело платит по счетам. Он трясётся. Зубы стучат. Пот льёт градом.
— Рё, — Мики прижимает его к себе. — Дыши. Глубоко.
— Не могу, — сипит он. — Рёбра. Каждое дыхание — ножом.
Юки протягивает бутылку с водой. Рё пьёт маленькими глотками — половину выплёвывает обратно, на футболку.
— Дерьмо, — говорит он. — Я дерьмо.
— Нет, — Юки наклоняется вперёд в коляске. Берёт лицо брата в ладони. Горячее, мокрое. — Ты не дерьмо. Ты мой брат. Единственный.
— У тебя нет выбора, — Рё пытается улыбнуться. Не получается.
— Выбор — не выбирать тебя. Я выбираю. Каждый день.
Мики смотрит на них. Не отводит взгляд. Потом достаёт из кармана маленький пакетик — белый порошок в прозрачной упаковке.
— Это кетамин, — говорит она. — От боли. Я иногда нюхаю, когда всё совсем плохо. Хочешь?
Рё смотрит на пакетик. Сглатывает.
— Хочу.
— Тогда один раз. И всё. Договор?
— Договор.
Мики насыпает немного на пластиковую крышку от бутылки. Рё вдыхает — через маленькую трубочку, свёрнутую из билета. Глаза закатываются. Тело расслабляется — слишком быстро, слишком сильно.
— Твою мать, — говорит Юки. — Ты его убиваешь?
— Нет. — Мики убирает пакетик. — Я даю ему отдохнуть. Хотя бы на несколько часов.
Рё закрывает глаза. Дышит ровно. На лице — покой, которого не было, наверное, с детства.
Юки смотрит в окно. Там уже темно. Огни проплывающих городов — Осака (проехали мимо, даже не заметили), потом Химедзи, потом Окаяма. Чужие жизни за стеклом.
— Я хочу пива, — говорит Юки.
Мики открывает банку. Подаёт ему.
— Ты хороший брат, — говорит она. — Знаешь?
— Нет. — Юки пьёт. Пиво тёплое, горькое. — Я просто не умею быть один. Поэтому держусь за него.
— Это одно и то же.
Юки думает. Нет, не одно. Но спорить не хочется.
Поезд мчится на юг. В Кагосиму они приедут в шесть утра. Там будет море, пальмы (ненастоящие, декоративные — но похожие) и комната в дешёвом капсульном отеле на одну ночь. А потом — поиск квартиры. Работы. Денег. И вечный страх — не вернётся ли Кэнто.
Но сейчас — сейчас есть минута тишины. Три человека. Поезд. Темнота.
Юки закрывает глаза и слушает.
Рё сопит. Мики листает телефон — уже появилась сеть. Холодильник в купе-ресторане гудит где-то далеко.
И вдруг — странное чувство. Как будто кто-то смотрит на него.
Юки открывает глаза. Напротив, через проход, сидит девочка. Лет десяти. В школьной форме. Волосы чёрные, длинные, закрывают лицо. Она не двигается. Просто сидит и смотрит.
— Мики, — шепчет Юки. — Ты видишь девочку?
Мики поворачивает голову.
— Какую девочку? Там пустое место.
Юки смотрит снова. Девочка есть. Она улыбается. У неё нет одного глаза — пустая глазница, тёмная, как колодец.
— Ты умерла? — спрашивает Юки шёпотом.
Девочка кивает. И проводит пальцем по своей щеке — от глазницы до подбородка. След — чёрный, как тушь.
— Меня зовут Юри, — говорит она. — Я здесь с тобой.
И пропадает.
Юки чувствует, как мурашки бегут по спине. Он вспоминает аквариум с мутной водой. Духов. Мать говорила, что это шизофрения. Врачи ставили диагноз «рекуррентное депрессивное расстройство с психотическими эпизодами». Но Юки знал: то, что он видит, — настоящее. Или не настоящее. Какая разница?
— Юки? — Мики трогает его за плечо. — Ты побледнел.
— Всё нормально, — говорит он. — Просто... просто пришло время.
— Что пришло?
Он не отвечает.
В кармане лежит старая фотография матери. Она улыбается. Рядом — сантехник с лысой головой.
Юки достаёт фото. Смотрит на него минуту.
Потом разрывает пополам. Одну половину с сантехником выбрасывает в мусорный пакет под сиденьем. Вторую половину — с лицом матери — кладёт обратно в карман.
— Пора прощаться, — говорит он. — Со всем.
Мики сжимает его руку. Не спрашивает — о чём.
Поезд въезжает в ночь.
