Близнецы и мутная вода

      Они выезжают в десять утра.       Мики толкает коляску по грунтовой дороге к пляжу. Рё идёт сбоку, опираясь на палку, в чёрных дешёвых сандалиях. Небо серое, но тёплое. Запах водорослей и мокрого песка.       — Смотрите, — Мики показывает рукой. — Почти никого.       Пляж пустой. Октябрь, вода холодная, туристы не ездят. Только чайки и пластиковые бутылки у кромки прибоя.       Юки щурится. Солнце бьёт в глаза.       — Тут нет пандуса, — говорит он.       — А мы по песку, — Мики упирается ногой в заднее колесо. Песок мягкий, коляска вязнет.       — Рё, помогай.       — Легко сказать, — он берётся за ручку с другой стороны. Тянет. Колеса крутятся впустую. — Блядь. Застряли.       — Толкай сзади.       — Чем? У меня одна рука, напомни.       Мики ругается — грязно, сочно, как заправский грузчик. Потом просто перехватывает Юки под мышки и тащит из коляски — на себя, на песок.       — Ты чё! — Рё подхватывает брата за ноги. Мёртвые конечности волочатся по песку, как мешки с цементом. — Осторожнее!       — Сама знаю.       Они кладут Юки на песок, у самой воды. Волна накатывает, лижет его бёдра. Юки не чувствует холода. Только смотрит, как вода уходит обратно, забирая с собой песок из-под его тела.       — Вот так, — Мики садится рядом. Снимает кеды, носки. Закатывает штанины до колен. Идёт в воду. — Холодная! Бля!       — А ты думала, — Рё садится с другой стороны от Юки. Открывает рюкзак, достаёт три банки пива. — Море в октябре. Курортники хреновы.       Юки не пьёт. Смотрит на горизонт. Там, где море встречается с небом, нет линии — только серая муть. Как в его аквариуме.       — Слушай, — Рё толкает его локтем. — Ты как?       — Нормально.       — Нормально — это когда не плачешь.       — Не плачу.       — Плачешь, — Мики возвращается из воды. Ноги красные, губы синие. — Ты всегда плачешь внутри. Я вижу по шее. Когда ты плачешь, у тебя дёргается кадык.       Юки касается горла рукой. Кадык не двигается.       — Не проверяй, — Мики садится на колени перед ним. Берёт его лицо в ладони. — Просто скажи.       — Что сказать?       — Что тебе больно.       Юки смотрит на неё. Глаза у Мики — карие, почти чёрные. В них — всё: усталость, злость, жалость к себе и к ним, и ещё что-то, на что нет названия.       — Мне больно, — говорит он. — Всегда. Каждую секунду. Но я привык. Как к запаху в туалете.       Мики целует его в лоб. Губы холодные, солёные.       — Это не нормально — привыкать к боли.       — Это нормально, если ты инвалид, — Рё открывает вторую банку. — Мы привыкли ко всему. К тому, что нас не берут на работу. Что девушки шарахаются. Что мы — второсортное мясо.       — Вы не мясо, — Мики садится между ними. — Вы — моя семья.       — Семья — это те, кто похож на тебя, — говорит Юки. — А ты на нас не похожа.       — Слава богу, — Мики смеётся. — Если бы я была похожа на вас, мы бы все трое сидели в колясках и курили фентанил. Весёлая жизнь.       Они молчат. Волны шумят. Чайка садится на песок в двух метрах — смотрит на них чёрным глазом, как будто оценивает, скоро ли сдохнут.       — А давайте искупаемся? — вдруг говорит Рё.       — Ты с ума сошёл, — Мики смотрит на его рёбра. — У тебя переломы.       — Переломы — это не страшно. Я боюсь не переломов. Я боюсь, что никогда больше не почувствую воду на теле.       Он встаёт. Снимает футболку. Тело — синяк на синяке, рёбра выступают, как клавиши расстроенного пианино. Культя — розовая, с белым рубцом. Он идёт к воде, хромая, опираясь на палку.       Мики смотрит на Юки. Тот кивает.       Она бежит за Рё, хватает его за здоровую руку. Вместе они заходят в воду по пояс. Рё вскрикивает — то ли от холода, то ли от боли, то ли от неожиданности. Волна бьёт в грудь. Он качнулся, но устоял.       — Хорошо! — кричит он. — Бля, как хорошо!       Мики смеётся. Плещет в него водой. Он отвечает — одной рукой, но ловко.       Юки смотрит с берега. Песок сырой под спиной. Он чувствует, как муравей ползёт по его мёртвой ноге. Не может смахнуть — не чувствует где.       — Эй! — кричит Мики. — Юки! Ты как там?       — Лежу, — кричит он в ответ. — Думаю, какого хуя я здесь делаю.       — Ты здесь, потому что мы тебя притащили!       — Это точно.       Он закрывает глаза. Солнце пробивается сквозь веки — оранжевое, тёплое. Он слышит их голоса — Рё и Мики. Смеются, ругаются, брызгаются. Как нормальные люди. Как будто нет ни инвалидности, ни фентанила, ни Кэнто, ни прошлого.       «Хорошо, — думает он. — Хотя бы сейчас».       Он засыпает на песке. Или не засыпает, а просто выпадает из времени.       Просыпается от того, что Мики трясёт его за плечо.       — Юки. Вставай. Точнее... ну ты понял.       — Что случилось?       — Ничего. Просто Рё плохо.       Юки садится. Рё стоит на коленях в двух метрах, опираясь на палку. Лицо белое, как бумага. Губы синие — не от холода, от боли.       — Ломка, — говорит он. — Снова. Пришла.       — Но ты же не принимал фентанил уже... — Мики считает. — Неделю?       — Восемь дней. — Рё дышит часто, как загнанная лошадь. — Организм вспомнил. Требует добавки.       — У нас есть морфий, — тихо говорит Юки.       Рё поднимает глаза. В них — голод. Не тот, который можно утолить едой.       — Нет, — говорит Рё. — Мы договорились. Только на чёрный день.       — Это и есть чёрный день, — Мики садится на песок. — Ты сейчас сдохнешь от боли. А он, — кивок на Юки, — будет на тебя смотреть и ничего не делать.       Рё молчит. Смотрит на море. Волны накатывают, уходят.       — Неси морфий, — говорит он тихо. — Но только одну ампулу. И вколите сами. В аптеку я не поеду.       Мики смотрит на Юки. Тот кивает.       — Я схожу, — говорит она. — Вы тут сидите. Я быстро.       — Как быстро? — Рё сжимает палку так, что пальцы белеют.       — Бегом, — говорит Мики и бежит.       Юки остаётся с братом. На песке, одни. Море шумит.       — Не смотри на меня так, — говорит Рё. — Как будто я уже труп.       — Ты не труп. Ты просто идиот.       — Сам идиот.       — Спорим?       — Не хочу. — Рё ложится на песок, на спину. Смотрит в небо. — Знаешь, если бы у меня была вторая рука, я бы ударил тебя. По-братски.       — Если бы у меня были ноги, я бы пнул тебя. Тоже по-братски.       — Мы бы тогда подрались. Как в детстве. Помнишь? Ты меня за волосы, я тебя по спине.       — Помню. Ты тогда проиграл.       — Потому что у тебя были обе руки. Нечестно.       Юки смеётся. Смех — хриплый, сухой, но живой.       — Сейчас у меня нет ног, а у тебя нет руки. Счёт равный.       — Тогда давай прямо сейчас, — Рё приподнимается на локте. Глаза блестят — боль отступает, или он просто делает вид.       — В песке? Без рук и ног? Мы будем выглядеть как два тюленя в драке.       — Тюлени тоже дерутся. Я видел по телевизору.       — Ты видел по телевизору, как тюлени ебутся. Это другое.       Рё смеётся — сначала тихо, потом громко. Смех переходит в кашель. Он давится, сгибается, хватается за рёбра.       — Больно, — выдыхает он.       — Знаю. — Юки протягивает руку. — Держись.       Рё берёт его за руку. Сжимает. Пальцы горячие, дрожат.       — Не отпускай, — говорит он.       — Не отпущу.       Они сидят так, на холодном песке, пока не возвращается Мики. С морфием. С шприцем. С синими губами и мокрыми волосами.       — Я же говорила — быстро, — говорит она.       И вкалывает Рё прямо на пляже. В плечо. Грязным шприцем (промыла кипятком, но не стерильно). Никому нет дела.       Рё закрывает глаза. Лицо расслабляется. Боль уходит, как волна.       — Спасибо, — шепчет он.       — Не за что, — Мики падает рядом с ним на песок. — Обнимите меня кто-нибудь.       Юки обнимает её одной рукой, Рё — другой (единственной). Три тела. Один комок на холодном песке.       Чайка смотрит. Море шумит.       Потом они идут домой. Все трое, живые. Пока что.       Ночью Юки не спит.       Лежит на футоне, смотрит в потолок. Рядом сопит Мики (устала как собака), в соседней комнате кашляет Рё — морфий уходит, боль возвращается.       Юки встаёт (пересаживается в коляску) и едет на кухню. Берёт старую фотографию матери. Смотрит на неё при свете холодильника.       Мать улыбается. На ней — форма упаковщицы конфет. Волосы седые, но красивые.       — Почему ты нас не забрала? — спрашивает Юки. — Когда уехала. Почему не забрала?       Фотография молчит.       — Мы бы поехали с тобой. Даже в Осаке. Даже в любой дыре. Мы бы не жаловались.       Тишина.       — Ты просто не хотела нас. Не нас. Меня. Потому что я без ног. А Рё — без руки. Мы — напоминание о том, что ты ошиблась. Когда решила родить.       Он кладёт фотографию на стол. Рвётся куда-то в угол, где бумага потемнела от времени.       — Но мы всё равно тебя любим, — говорит он. — Не за что. Просто любим.       Включается свет. На кухню заходит Рё. Бледный, взъерошенный, в одних трусах. Культя дрожит.       — Опять с мамкой разговариваешь? — спрашивает он.       — Ага.       — Она что сказала?       — Ничего. Как всегда.       Рё садится на табурет, напротив. Берёт фотографию. Смотрит.       — У неё были красивые сиськи, — говорит он. — Помнишь? Когда мы были маленькие, она кормила нас. Одновременно. Ты из левой, я из правой. Потому что мы не могли ждать.       Юки помнит. Смутно, как во сне.       — Она нас любила, — говорит Рё. — Пока не поняла, что мы сломаны.       — Мы всегда были сломаны.       — Нет. — Рё кладёт фотографию на стол. — Мы сломались, когда она ушла. До этого мы просто были разными.       Они молчат. Холодильник гудит. Где-то за стеной старуха с шестнадцатью кошками включает радио — старую песню про любовь.       — Завтра, — говорит Юки, — начнём новую жизнь.       — Ты это уже говорил.       — Тогда повторим.       Рё встаёт. Подходит к коляске. Наклоняется, целует брата в макушку.       — Спокойной ночи, босс ног.       — Спокойной ночи, однорукий самурай.       Они расходятся по комнатам.       На подоконнике — кактус. Сухой. Но живой.       Завтра — новый день.