Близнецы и мутная вода

      Больница дала им три дня. Три дня, чтобы Мики пришла в себя — гипс на руке, швы на брови, сотрясение, которое врачи назвали «лёгким», хотя она блевала каждые два часа. Три дня, чтобы Рё залечил ссадины и чтобы Юки нашёл новое жильё.       Социальный работник — тощая женщина с добрыми глазами и усталой улыбкой — предложила временное убежище. «Центр поддержки для людей без определённого места жительства». Звучало как приговор. Но выбора не было.       — Это не навсегда, — сказала она, глядя на коляску Юки (временную, больничную, с чужим пятном на сиденье). — Пока вы не встанете на ноги.       — Я не встану, — ответил Юки. — У меня паралич.       — Это фигура речи.       — Плохая фигура речи.       Она отвела взгляд. У неё была такая же усталая улыбка, как у всех, кто работает с инвалидами — смесь жалости и профессиональной отстранённости.       Центр находился в бывшей школе. Трёхэтажное здание с облупившейся краской и пандусами, прикрученными кое-как. Внутри пахло варёной капустой и дешёвым стиральным порошком. Комнаты — бывшие классы, перегороженные фанерными перегородками. В каждой — две койки, тумбочка, вешалка. Общий душ на этаже.       Им дали одну комнату на троих. Потому что «семья».       — Семья, — повторил Рё, оглядываясь. — Смешно. В гробу я видал такие семьи.       — Заткнись, — Мики легла на койку, не снимая верхней одежды. — Хотя бы крыша над головой.       — Крыша, которая протекает, — Рё ткнул пальцем в потолок. Там и правда было мокрое пятно.       Юки молчал. Он смотрел в окно. Оттуда видно было море — серое, далёкое, за сеткой забора. И обгоревший остов их старого дома. Дым уже не шёл. Только чёрные стены.       — Кактус, — сказал он.       — Что? — Мики приподнялась на локте.       — Кактус. Тот, на подоконнике. Сгорел.       — Купим новый, — Рё сел на вторую койку. — Делов-то.       — Не в этом дело. Он был... он был живой. Хотя сухой. Как мы.       Рё не ответил. Мики закрыла глаза.       В соседней комнате кто-то плакал — ребёнок или взрослый, не разобрать. За стеной — играло радио. Старая песня про любовь, которую никто не помнит.       На второй день в центре произошло событие.       В столовую зашёл мужчина. Лет сорока, в дешёвом костюме, с кейсом. Представился: «Танака, детектив, отдел по расследованию поджогов».       — Доброе утро, — сказал он, глядя на Юки. Братья сидели за пластиковым столом, Мики ещё спала в комнате. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.       — Мы уже всё рассказали, — Рё ковырял ложкой рисовую кашу. — В заявлении.       — Это формальность. — Детектив сел напротив. Лицо — никакое. Глаза — как у рыбы. — Вы утверждаете, что пожар устроил полицейский по имени Кэнто Танака. У вас есть доказательства?       — Конверт сгорел, — сказал Юки. — Бензин сгорел. Его улыбка — не сгорела, но она недоказуема.       — У нас есть показания. — Детектив открыл кейс, достал блокнот. — Вы говорите, что он избил вашего брата за несколько недель до пожара. И сломал руку вашей... подруге. Но сам Кэнто Танака отрицает. У него алиби. Он был в Токио в ночь пожара.       — Алиби — это подстава, — Рё бросил ложку. Каша разлетелась по столу. — Он коп. У него везде друзья.       — Ваши обвинения серьёзны. — Детектив не моргнул глазом. — Если вы не предоставите доказательств, дело закроют.       Юки смотрел на него. И вдруг понял: этот человек не враг. Он просто винтик в системе. Ему плевать на Кэнто, на них, на правду. Ему нужно закрыть отчёт.       — У нас ничего нет, — сказал Юки. — Ни документов, ни денег, ни доказательств. Только синяки.       Детектив кивнул, закрыл блокнот.       — Жаль. — Он встал. — Если вспомните что-то важное — звоните.       Визитку положил на стол. Рё сжёг её зажигалкой — прямо в столовой.       — Ты дурак, — сказал Юки.       — Знаю. — Рё смотрел на пепел. — Но так легче.       Мики выписали на четвёртый день.       Рука в гипсе — белом, чистом, который она сразу разрисовала чёрным маркером: череп, цветок, иероглиф «смерть» и маленькое сердечко с именем «Юки+Рё».       — Теперь я как вы, — сказала она, показывая гипс. — Сломанная.       — Ты всегда была сломанной, — ответил Рё. — Просто теперь это видно.       Она не обиделась. Улыбнулась — криво, с ямочкой.       Центр разрешил остаться ещё на две недели. Потом — либо съёмное жильё (денег нет), либо ночлежка (хуже, чем центр). Юки отправил заявки на удалённую работу — копирайтер, переводчик, корректор. Без опыта, без портфолио, с одной рукой на клавиатуре (вторая — Рё, но он не умеет печатать).       Рё нашёл работу через три дня. Грузчиком на склад. Одной рукой. Хозяин — вьетнамец, сам без двух пальцев на правой ноге — сказал: «Ты можешь носить ящики? Можешь. Ты не можешь носить — ты не работаешь». Рё носил. Спина болела, культя натиралась, но он носил.       — Зарплата — копейки, — сказал он вечером, бросая на стол несколько купюр. — Но на рис хватит.       Мики не могла работать — гипс, сотрясение. Сидела в комнате, смотрела в окно. Иногда плакала — по ночам, когда думала, что никто не слышит. Юки слышал. Не говорил ни слова.       На десятый день Юки написал последний рассказ для «Плоти и фантазий».       Тема: «Девушка-инвалид и её сиделка». Заказчик просил больше откровенности и «чтобы было трогательно». Юки написал про девушку, у которой нет ног, и про сиделку, которая в неё влюбляется. Рассказ назывался «Тёплые руки».       В конце сиделка уходит. Девушка остаётся одна. Смотрит в окно. Ждёт.       — Депрессивно, — сказал редактор по телефону. — Читатели любят хэппи-энды.       — Инвалиды не любят хэппи-энды, — ответил Юки. — Потому что их не бывает.       Редактор вздохнул. Но рассказ взял. Заплатил — мало, как всегда.       На эти деньги Юки купил новый кактус. Маленький, в розовом горшке. Поставил на подоконник в центре.       — Здравствуй, — сказал он кактусу. — Ты вместо того, который сгорел.       Кактус молчал. Юки это устраивало.       Ночью ему приснилась мать.       Она стояла на берегу моря, в той самой форме упаковщицы конфет. Волосы развевались на ветру. Улыбалась — той улыбкой, которой улыбаются во сне, когда всё уже неважно.       — Ты как? — спросила она.       — Живу, — ответил Юки.       — Трудно?       — Не жалуюсь.       — Ты всегда не жаловался. Даже когда упал с крыши.       — А смысл? Ты всё равно ушла.       Мать замолчала. Волна накатила на её ноги — она не шелохнулась.       — Я тебя любила, — сказала она.       — Ты нас бросила.       — Любовь и предательство — не противоположности. Иногда это одно и то же.       Юки проснулся. В комнате было темно. Рядом сопел Рё (они спали в одной койке — места мало, но так теплее). Мики на своей койке — ворочалась, гипс стучал о железную спинку. Юки сел (пересел в коляску). Подкатил к окну.       Луна висела над морем — полная, жёлтая, как старая монета.       — Я не простил тебя, — сказал он матери, хотя её не было. — Но я перестал злиться. Это прогресс.       Никто не ответил.       Кактус стоял на подоконнике. Сухой. Живой.       Завтра они начнут искать постоянное жильё. И работу. И смысл.       Смысла не будет, Юки знал. Но будет море. Будет брат. Будет Мики с её разбитой рукой и кривыми зубами.       И хватит.       Пока — хватит.